ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО РСФСР

БРЯНСКОЕ ОБЛАСТНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

И. Г. ЗЕНКЕВИЧ

ПРОФЕССОР И. Я. ДЕПМАН

Брянск — 1974

ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО РСФСР

БРЯНСКОЕ ОБЛАСТНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

И. Г. ЗЕНКЕВИЧ

ПРОФЕССОР И. Я. ДЕПМАН

Приокское книжное издательство Брянское отделение

Брянск — 1974

51

363

Зенкевич И. Г.

3 63 Профессор И. Я. Депман.

Брянск, Брянское отделение Приок. кн. изд-ва, 1974. 47 с. с ил.

Это рассказ об одном из выдающихся деятелей в области просвещения в Советском Союзе.

Брянское областное отделение Педобщества РСФСР, 1974 г.

И. Я. Депман, 1965 г.

Ивана Яковлевича Депмана я видела всего два раза: перед Великой Отечественной войной, когда его волосы еще были соломенного цвета, и после войны, когда они побелели, как снег.

Познакомил нас М. Т. Стародубцев, бывший раньше моим ассистентом на кафедре математики, а потом перешедший на преподавание в школу. Михаил Тихонович рассказал мне об И. Я. Депмане, как о замечательном педагоге и историке математики, человеке высокой культуры.

Иван Яковлевич производил впечатление очень спокойного и выдержанного человека. Наше знакомство продолжалось путем переписки и пересылки друг другу статей. И. Я. Депман присылал мне свои книги по математике, я ему — свои статьи, которые касались переписки знаменитой русской ученой С. В. Ковалевской с математиками.

Очерк И. Г. Зенкевича дает четко и ярко нарисованный образ И. Я. Депмана, одного из самых выдающихся деятелей в области просвещения в Советском Союзе. Он будет интересен для широкого круга читателей.

Академик АН СССР П. Я. Кочина.

18 июня 1973 года.

Когда под окнами кабинета со стоном и ревом проносится стадо грузовиков, в большом старинном доме на Фонтанке дрожит каждый кирпич. После минутного затишья по соседству, на площади Ломоносова, вспыхивает зеленый светофор, и маленькое землетрясение повторяется. И так непрерывно, почти круглые сутки. С непривычки впечатление довольно жуткое. Порой так и кажется, что разъяренный самосвал прыгнет и влетит в открытое окно на третий этаж. Но это только с непривычки.

Что же касается Марии Тальони, то она не слышит адского шума. Вот уже сорок лет на этом столе, вспорхнув на бронзовых крылышках, застыла она в своем полете к человеку, склонившемуся над рукописью, но сейчас он не замечает Марии. Перед ним один из юных читателей, которому адресован «Мир чисел» — его книга, правдивая, как жизнь, и прекрасная, как сказка. И нет сейчас ни самосвалов, ни Фонтанки. Есть только этот мальчик.

Он ясно видит все чувства, порождаемые в ребенке каждой строчкой, видит потому, что эти чувства вложены туда им самим, потому что они глубоко пережиты им лично.

...Вот юный читатель искренне удивлен, узнав, что люди считали уже чуть ли не в ту пору, когда еще было общепринятым передвигаться на четвереньках. Болью и гневом отражается в детских глазах блеск меча, занесенного варваром над вычисляющим Архимедом, тем светлым гением, чья сила окончательно разогнула и поставила человечество в вертикальное положение. Благодарностью и уважением проникается малыш к индийцам, подарившим миру нуль (ведь нуль совсем не «ничто»!), к египтянам — «родителям» геометрии, к более поздним

творцам великих математических открытий, важность которых он пока больше угадывает, чем понимает. И, наконец, откровенное восхищение парнишки перед лицом могущества современной математики, для которой нет ничего невозможного, от которой сегодня зависит наша жизнь и благополучие.

Итак, путь длиною в пятьдесят столетий, от Вавилона до наших дней, окончен. Он не кажется особо длинным: его сопровождало множество человеческих эмоций, о которых Владимир Ильич как-то сказал, что без них «никогда не бывало, пет и быть не может человеческого искания истины».

Проверена каждая буква. Каждое слово — на своем месте и несет должную нагрузку. Автор переводит взгляд с рукописи на бронзовую девушку. Эта статуэтка — шедевр работы французского скульптора Барриа — дорога ему не только, как любимая вещь, — для него она живее живых, воплощение высшего искусства, символ вечной молодости и вдохновения. Конечно, он — убежденный поклонник балета. Но среди других скульптур, портретов и рисунков этих волшебниц танца, что так живописно украшают его жилище, Мария занимает особое место в самом теплом и сокровенном уголке его души. Ее трепетное движение почему-то особенно волнует, будит мечты и воспоминания. А вспомнить есть что...

Только не детство. Говорят, жизнь — не те дни, что прошли, а те, что запомнились. А если так, до детства не было; то есть было, разумеется, время, когда, делая первые шаги, Иван Депман падал, споткнувшись о валявшийся окурок. Потом появились коровы и глина. Коров надо было пасти, а из глины делать кирпич. Это делалось летом для того, чтобы зимой можно было учиться и не умереть с голоду. И десять верст до школы. И над верстами вечно гонимая мокрым ветром серо-белесая рвань облаков невеселого эстонского неба. Самое светлое — образ отца, совершившего подвиг — давшего сыну начальное образование на батрацкие «капиталы». Отцовская же вера в силу грамоты наставила сына на путь дальнейшего учения.

Окончилось детство, покинуты родные места. Теперь все зависит от целеустремленности и способностей. Вот и Юрьев (Тарту). Ивану везет. После вступительных конкурсных экзаменов его фамилия в списке зачисленных в

приготовительный класс Юрьевской учительской семинарии с предоставлением государственной стипендии. Первая победа — награда за упорство, трудолюбие и жажду знания. С этого момента впечатления ярки и свежи.

Из новых учителей 15-летнего подростка больше всех привлекла личность Михаила Константиновича Третьякова, математика, отца советского поэта Сергея Третьякова. Встреча с этим долгоногим парнем в школьные годы, совместные игры и битвы, победы и поражения, которыми они кончались, и теперь вспоминаются так же тепло, как и уроки его отца, пробудившие любовь к математике, ее преподаванию, к учительскому труду. Все снова и снова Иван Яковлевич вспоминает слова большого педагога, которые М. К. Третьяков на выпуске из семинарии сказал своим питомцам:

«Учитель учит лишь до тех пор, пока он сам учится. В тот момент, когда учитель отодвинул в сторону книгу и заявил, что его самообразование закончено, в этот момент в нем умер учитель».

Казалось бы, любимый учитель должен быть у каждого. К сожалению, это не так. Еще хуже, когда его не было у того, кто сам учит. И лучше, если рядом с одним находился второй. Этим вторым в семинарии был словесник М. Н. Столяров, прививший вкус к хорошей книге и страсть к ее поиску.

Рядом с Иваном судьба посадила за парту Яана Анвельта. У него открытое лицо, открытая душа и не по-детски широкие взгляды на жизнь. Вскоре эти взгляды, здорово похожие на азы политграмоты, стали их общим достоянием.

Не получив стипендии, Яан был вынужден оставить семинарию, но его уход не прервал их дружбы. Позднее, уже будучи учителем, перед тем как поступить в университет, Депман устроил Анвельта в начальную школу на свое место. В Эстонии свирепствовала безработица, Яан запомнил это время.

Открыть дверь Петербургского университета Ивану Депману стоило немалого труда. Накануне он успешно сдал экзамен на аттестат зрелости, к которому готовился самостоятельно и который давал право на поступление в высшее учебное заведение. Немецким владел он прекрасно, но в год поступления министерство потребовало от

поступающих знания двух новых языков, кроме латыни. Подготовка истощила силы.

А как их восстановить? Ноги слишком тяжелы и слабы, чтобы бегать по частным урокам. Ни стипендии, ни помощи из дома.

Может, на этом и окончилась бы наука, если бы не случайная встреча с односельчанином. Старший приказчик из магазина был достаточно денежным и добрым малым. У него Иван нашел на первое время приют и щедрую кормежку, столь необходимую для него, порядочно изголодавшегося за предыдущие годы.

Через год, воспрянув духом и телом, студент внимательно огляделся вокруг. Согревало сознание сбывшейся мечты. Математический факультет переживал пору блестящего расцвета. Это было время академиков В. А. Стеклова и А. А. Маркова.

Молодые математики смотрели на них влюбленными глазами и ловили каждое их слово, слово передовой русской науки. Знавших В. А. Стеклова, его общественную и научно-организационную деятельность не удивило, когда именно он в 1917 году принял предложение В. И. Ленина и стал первым вице-президентом Советской Академии наук.

Свободомыслие А. А. Маркова проявлялось ярко и неоднократно. Еще в детстве он едва не был исключен из гимназии за «нарушение благоговейного настроения класса» во время молитвы. В 1912 г. столичное духовенство было шокировано: заслуженный профессор А. А. Марков, действительный статский советник, этим чином возведенный в потомственное дворянство, подал ходатайство в синод об отлучении от церкви. Большевистская «Правда» приветствовала мужественного ученого. Позднее А. А. Марков отказался от участия в праздновании юбилея трехсотлетия дома Романовых. Демократизм и материализм ученых-патриотов пи для кого не являлись секретом. Депман понимал, что именно это мировоззрение его учителей должно лечь в основу миссии просвещения, в которой он уже тогда видел цель жизни.

Просветительская направленность взглядов Ивана Яковлевича получила сильную поддержку от скромного лаборанта университета В. В. Лермонтова, родственника великого поэта.

Лермонтова, как и Третьякова, Иван Яковлевич вспоминает в своей книге «Рассказы о решении задач» теплыми словами и искренне радуется отзыву академика А. Ф. Иоффе в книге его воспоминаний, в которой А. Ф. Иоффе ставит Лермонтова выше прославленных О. Д. Хвольсона и И. И. Боргмана (возглавлявших физику в университете).

Из родных мест приходили невеселые вести. Реакция наступала. По спинам непокорных прибалтийских крестьян со свистом гуляла казацкая плеть. Эстонская буржуазная интеллигенция заигрывала с царизмом, большевики ушли в подполье.

Анвельт жил рядом, в Петербурге. К Ивану он, скрывая свои следы от охранки, обращался лишь в крайних случаях, изредка «гостил» у него, оставлял на хранение листовки, книги. Он не советовал другу принимать открытое участие в партийной работе. «Нам полезнее, чтобы ты был незапятнанным в глазах властей, для чего превосходная маскировка — твоя специальность — математика, а мы сумеем использовать тебя по-другому», — говорил он и рекомендовал литературную деятельность. Депман, давно искавший точку приложения сил, охотно согласился и с всей энергией отдался новому делу.

В центре Н. А. Морозов. Стоит в студенческой тужурке и пенсне И. Я. Депман, 1910 г.

До сих пор в архивах хранятся документы об издательской работе С.-Петербургского общества эстонских студентов, печатавших свои «Труды». Из документов видно, что фактическим редактором сборников был Иван Депман.

К этому же времени относится любопытная фотография, обнаруженная мною в краеведческом музее небольшого старинного городка Севска на Брянщине. На снимке, помеченном 1910 годом, изображен известный революционер и ученый Н. А. Морозов (шлиссельбуржец) в обществе трех молодых людей. В одном из них — блондине в студенческой форменной тужурке и пенсне — нетрудно узнать молодого Депмана. Что могло связывать их, если первому было под шестьдесят, а второму — двадцать пять, если один провел в одиночной камере столько, сколько прожил на свете второй?

Ответ на этот вопрос дают переводы книг Н. А. Морозова на эстонский язык, выполненные Депманом, первые переводы его книг. «Откровение в грозе и буре» было написано Морозовым в Шлиссельбурге, а задумано им еще в Алексеевском равелине, когда он впервые прочел библию на французском языке, оставшуюся от декабристов. Познакомившись с «Апокалипсисом» и его таинственными образами зверей и других существ, Морозов пришел к заключению, что это вовсе не фантастические картины, а чрезвычайно яркое и поэтическое описание страшной грозы, пронесшейся над островом Патмосом с изображением всего виденного на небе в это время. Кони с сидящими на них всадниками — это планеты с созвездиями, а женщина в багрянице, на звере, с золотой чащей нечистот в руках — это сама Византия со своей союзницей-религией.

Депман познакомил соотечественников с этим толкованием сюжета «священного писания», развенчивающим миф о его святости, наводящим верующих на многие сомнения. Книга вызвала большой интерес у читателей и даже при своей недостаточной научной обоснованности сослужила службу на атеистическом фронте.

В 1910 году С.-Петербургское общество эстонских студентов издало книгу Депмана «Кометы и падающие звезды» на эстонском языке, в заключение которой говорилось, что кометы «надо встречать не криком аллилуйя и звоном колоколов, а тщательным наблюдением через

Книга Макэйля «Русский дар миру», переведенная на русский И. Я. Депманом в 1915 г.

бинокль столь редкостного гостя...». В статье «Конец мира» он беспощадно высмеивал тех,, кто слепо верит библейским легендам. Среди более чем двухсот работ И. Я. Депмана на эстонском языке много атеистических, написанных в предоктябрьский период и ценимых в настоящее время в Советской Эстонии.

В одном из томов «Трудов» вышел в эстонском переводе Депмана очерк В. Г. Короленко «Бытовое явление». В нем известный писатель поднял гневный голос протеста против массовых убийств, смертных казней и своеволия царских прислужников, сделавших виселицу бытовым явлением в России. Очерк был одобрительно встречен прогрессивной интеллигенцией, власти же отнеслись к нему иначе. Особенно не по вкусу пришлось им предисловие, содержавшее, по словам ревельского цензора, «признаки преступного деяния». Согласно его решению, все экземпляры издания, кроме нескольких, случайно уцелевших, были конфискованы, предисловие из них вырезано и сожжено. Одновременно против автора предисловия (И. Я- Депмана) ревельский суд возбудил уголовное дело, длившееся несколько лет и оставшееся незаконченным ввиду победы Октябрьской революции. Этот случай преследования был не первый и не последний. За статьи и книги естественнонаучного содержания, за активное сотрудничество в эстонской большевистской газете «Кийр» («Луч») Депман долгое время находился под наблюдением полиции.

За постоянными делами пять лет пролетели, как пять минут. Незаметно подошел 1912 год, а с ним — диплом первой степени и звание учителя математики. На душе были и грусть, и радость, хорошо знакомые абитуриентам1.

Знаменитый полуверстовой университетский коридор, по которому в последний раз, как во сне, шел Иван, показался ему удивительно коротким. Так сокращать расстояние и время могут только мысли. Их стремительный и легкий поток швырял Ивана, как щепку: из фантазии з действительность, из прошлого в будущее, от сомнения к надежде. Это были чертовски приятные минуты, похожие на сказку. Проходя мимо старого Эйлера, Иван хоро-

1 Abiturient (нем.) — «сдающий выпускные экзамены», то есть уходящий, а не приходящий, каким он постепенно стал у нас теперь.

шо заметил, как тот по-отечески ласково улыбнулся ему своим единственным мраморным глазом.

Затем — Ямбург (Кингисепп), коммерческое училище, школьные будни. Будни искания и творчества. Писать на доске мелом и стирать написанное—это еще не преподавание. «Учитель ценится по тем секундам, когда открывает окошко и показывает классу бесконечные просторы науки», — говорил Жюль Таннери. Это — драгоценные секунды. Они состоят из лучших атомов души и ума учителя. Молодой Депман уже тогда относился к числу настоящих учителей, для которых «жизнь красна двумя вещами: возможностью изучать математику и возможностью преподавать ее».

25 октября 1917 года Иван Яковлевич приехал в Петроград, чтобы представить в университет диссертацию.

Жители тихого Ямбуга не подозревали о темпе событий в столице. Только в Петрограде Депман узнал из газет о решении большевиков взять власть в свои руки.

В университете во время беседы Депмана с научным руководителем внезапно погас свет.

Покончив с университетскими делами, Иван Яковлевич поспешил на вокзал: надо было торопиться, чтобы назавтра не опоздать на урок. Трамвайное движение между Васильевским островом и Балтийским вокзалом прекратилось. Он направился к Литейному, откуда также можно было доехать на трамвае до вокзала.

Берег Невы у Зимнего дворца был заполнен народом и войсками. Окольными путями добрался до Литейного моста, увидел юнкеров, которых матросы гнали в сторону Петропавловской крепости. На вокзале встретился с товарищем по университету, близким знакомым Виктора Кингиссепа. На его фуражке и рукаве были красные повязки. Он рассказал о событиях последних суток и о составе первого Советского правительства. В Ямбурге сообщенные новости произвели удручающее впечатление на кадетски настроенную интеллигенцию.

Общение с Анвельтом, Морозовым и их друзьями, знавшими настроение русского общества и соотношение политических сил в стране, приготовило Депмана к восприятию революции, для него она не явилась неожиданностью. Однако размах и направление ее преобразований, активная поддержка, которую встретили они со стороны трудового народа, действовали на воображение, вы-

зывали желание немедленно включиться в строительство новой жизни.

С осени 1917 года Иван Яковлевич — преподаватель только что созданного советского вуза — Смоленского учительского института. В 1918—1919 годах он становится первым преподавателем эстонских школ в Петрограде, затем, с открытием педагогического института в Вятке, переезжает туда. Здесь, как и везде, он не ограничивается преподаванием. В местных изданиях публикуются его статьи по вопросам истории, культуры и экономики Вятского края.

В 1922 году научно-педагогическая деятельность И. Я. Депмана получает должную оценку: Государственный совет утверждает его в звании профессора.

Ничто не омрачало этих дней: положение, работа, люди приносили удовлетворение. Нравился старинный город на крутом и высоком берегу судоходной реки Вятки. Здесь можно было, поискав, найти нужную книгу, работала публичная библиотека, созданная А. И. Герценым. И все-таки мысли все чаще обращались к городу на Неве.

Там осталось много друзей, они постоянно звали к себе. Правда, часть земляков, напуганная революцией, перебралась в буржуазную Эстонию, но большинство не двинулось с насиженных мест. Были и другие причины. Наличие многочисленных издательств обещало широкое поле деятельности. Привлекали перспективы научного роста, особая, непередаваемая атмосфера глубоких культурных традиций, близость сокровищ Академической и Публичной библиотек и, что греха таить, букинисты... Еще, вероятно, романтика, которой овеян этот строгий каменный город.

В 1925 году Иван Яковлевич переселяется в Ленинград. Обычная большая педагогическая нагрузка. Он — профессор Коммунистического университета национальных меньшинств Запада, одновременно преподает математику в Ленинградском эстонском педагогическом техникуме, принимает деятельное участие в работе издательства Эстонской коммунистической партии «Кюльвая». Здесь им написаны словарь русско-эстонской математической терминологии, руководства по математике для Эстонского комвуза, переведены и отредактированы стандартные учебники по математике для эстонских

средних школ. Вскоре он становится профессором Педагогического института имени А. И. Герцена.

...Расстаяло в годах эхо залпа «Авроры». Похоронены последние жертвы. Живые думают о жизни: на повестке дня — воспитание нового человека. Культурный фронт необычайной ширины — от ликбеза до университета — требует своих солдат и генералов. На учете каждый учитель, каждый способный читать.

...На краю уральской деревни Емаш, что недавно семь раз отбивалась у Колчака, уцелевшие мужики собрались за столом у Савелия Федоровича, единственного односельчанина с незаконченным низшим образованием. Немолодой хозяин со своим ровесником-букварем в руках полдня объясняет букву «П». А до Кузьмы не доходит...

— Смотри. Вот тут для понятия картинка. Видишь?

Действительно, на рисунке все видят крестьянина, идущего за плугом.

— А тут написано: «Пашу пар». Ну, а теперь скажи, Кузьма, какая это буква?

— «Пашу пар», — следует ответ.

— Эх, и дурак же ты, однако... Какой же это «пашу пар», это же «пы».

...В это же самое время, за тысячу верст от Емаша, в просторной аудитории на Мойке, 48, шла лекция по высшей математике.

Десятка два бывших молодых людей и женщина средних лет старательно списывали с доски. При всей пестроте их одеяний заметно преобладание поношенных гимнастерок.

— Итак, производная арксинуса. Попробуем вспомнить определение. Пожалуйте Вы, — обращается лектор к женщине.

Вместо ответа — умоляющий взгляд.

— Что вы, профессор, помилуйте, не только арксинус, синус не проходила, — говорит этот взгляд. Опустив глаза, молчат остальные.

Профессору знакомо это красноречивое молчание. То же было и на прошлой неделе, когда вместо того, чтобы давать производную натурального логарифма, пришлось сначала объяснить логарифм. И на сей раз, поправив смущенно пенсне, он начал с синуса.

Студентам той поры, направляемым в институт по

путевкам, приходилось заодно с высшими разделами науки осваивать школьную мудрость. И они осваивали. Это было не чудо, а революционный подъем.

Институт быстро развивался. Уже в 1926 году он стал одним из ведущих педагогических вузов страны, число обучавшихся в нем студентов дотигло трех тысяч.

Начиная с 30-х годов институт проводит большую работу по повышению квалификации учителей. Позднее, после организации в Ленинграде института усовершенствования учителей, профессора и преподаватели института имени Герцена приняли активное участие в его деятельности. Часто выступающим перед учителями можно было видеть И. Я. Депмана.

В 1941 году в институте обучалось семь тысяч студентов из всех уголков Советского Союза. На 36 кафедрах работали 400 профессоров, доцентов, преподавателей. К этому времени институт стал одним из основных очагов развития педагогической и методической мысли в нашей стране.

Вместе с институтом и его коллективом рос И. Я. Депман. Он работал без удержу, торопясь сделать как можно больше. За одни только 1940 год в разных журналах напечатано более 20 его статей. Каждый день рождал все новые и новые идеи и темы.

...Лето 1941 года. В институте усовершенствования учителей — конференция учителей области. Слушаются и обсуждаются доклады.

Вдруг в президиуме появляются какие-то посторонние лица. Объявляется перерыв, и после него директор института А. А. Письменский сообщает, что началась война. Иногородние делегаты спешат на вокзалы.

В институте Герцена продолжалась работа, хотя при очень сократившемся числе студентов.

Как был произведен новый набор — неизвестно, но осенью занятия начались. И. Я. Депман читал курс математики на физическом отделении.

В октябре были сильные морозы и гололед. По дорого в институт Иван Яковлевич поскользнулся и упал. Прохожие помогли встать. В руке чувствовалась сильная боль. Дошел до института, прочел очередную лекцию. Писал левой, правая висела, как плеть. В поликлинике обнаружили перелом руки недалеко от плеча. На второй день вправили кость. Пришлось два месяца пролежать в

больнице. Кормили скудно. Хлеба давали 125 граммов. Вести из института не радовали. Из товарищей по кафедре скончались профессор Юрий Васильевич Икорников и ассистент Андрианов. Лежали доценты О. В. Вольберг и В. Н. Комаров, вскоре скончавшиеся. В эшелоне, доехав до Вятки, умер Захар Захарович Вулих.

Ослабленный, Иван Яковлевич к концу года вышел из больницы, но вслед за тем с каким-то отравлением около двух недель лежал без сознания. Против ожидания посещавшего его старого врача, остался жив, хотя и ослабел до крайности.

Тем временем был эвакуирован второй, последний эшелон института. Возник очень трудный вопрос о зачислении на какую-нибудь работу, иначе нельзя было получать продовольственные карточки. Устроился заведующим кафедрой математики института усовершенствования учителей, штатные работники которого были эвакуированы.

Но были внештатные — учителя Н. Н. Полозова, Е. Н. Саговская, Е. Н. Ермолаева, С. А. Гастева, профессора М. Н. Акимов и Н. В. Липин. На их плечах и лежала тяжесть работы, не прерывавшейся ни на один день: курсы, лекции, очередные конференции и даже ежегодные математические олимпиады школьников.

Больные и голодные, в мороз и вьюгу, пешком, под постоянными обстрелами шли учителя в свой институт, как бы оправдывая слова одного из героев Достоевского из «Преступления и наказания»: «Каждый человек, государь мой, должен иметь место, куда он мог бы пойти». Почти у всех оставшихся в Ленинграде учителей не было другого места, куда пойти. Институт стал их вторым домом. Занятия велись часто в бомбоубежищах.

Вспоминается один характерный для работы института и вообще ленинградцев штрих. В день рождения Ленина появилась в газете статья о том, что бы удивило больше всего Владимира Ильича, если бы он мог пройтись по осажденному городу своего имени. В заключение статьи говорилось, что более всего он удивился бы тому, что в институте усовершенствования учителей нашлись люди, которые устроили большую выставку портретов русских математиков...

Это сотрудники кафедры развесили в кабинете портреты из многочисленного собрания И. Я. Депмана.

Смерть косила знакомых и родных. Погибли сын и затем жена. Если бы не общение с учителями, не их душевная поддержка, вряд ли хватило бы сил пережить трудности.

Первая блокадная зима была особенно тяжела: не было света, топлива, воды. Воду брали из Фонтанки, туда же выливались помои. Жить большую часть первой и второй зимы блокады пришлось в помещении института усовершенствования, во Дворце пионеров, сохранившемся от бомбежки. Окна не раз выбивались взрывами поблизости. Когда немецкий налет многих загонял в подвалы, Иван Яковлевич не раз выстаивал свою очередь на крыше Публичной библиотеки, охраняя ее от зажигательных бомб.

С питанием было тяжело, но к этому привыкли. Летом у Поклонной горы стали выращивать картофель, урожай был мал — не было удобрений.

Постепенно снабжение улучшалось, особенно чувствительно для научных работников (обеды в Северной столовой). Однако силы восстанавливались очень медленно. Первые полтора-два года по ровному тротуару двигаться еще можно было, но подняться в травмай без посторонней помощи было почти невозможно.

Осенью 1943 года в Ленинграде открылся филиал института имени Герцена, находившегося в эвакуации в Кыштыме, на Урале. Нашлось небольшое число студентов для первого и второго курсов, которые в голоде и холоде взялись за учение. Иван Яковлевич заведовал кафедрой математики, в деканы был приглашен С. Е. Ляпин, до этого в институте не работавший. Включились в работу Е. С. Ляпин, М. А. Щукина и некоторые другие. Наперекор трудностям дважды проводили государственные экзамены, хотя экзаменующихся были только единицы.

О дне прорыва блокады помнится только то, что не только знакомые, но и все незнакомые люди на улице встречали друг друга поцелуями.

Осенью 1944 года институт вернулся в Ленинград. С тех пор продолжается его дальнейшее развитие. Ныне его коллектив составляют более двенадцати тысяч студентов и преподавателей, 300 аспирантов.

Из сравнительно небольшого учебного заведения, созданного в 1918 году, Ленинградский педагогический ин-

ститут им. А. И. Герцена вырос в крупнейшее учебное заведение, готовящее учительские и научные кадры для советской школы, дошкольных учреждений и педвузов страны.

Перед входом в главное здание института возвышается монумент в честь великого русского педагога К. Д. Ушинского. Когда мысленно оцениваешь вклад герценовцев в развитие советской педагогики, образования и культуры, кажется, нет этому памятнику более достойного места.

Сорок пять лет трудился Иван Яковлевич в прославленном институте. Сколько учителей-математиков рассказывают сегодня школьникам о необъятных знаниях, о душевной красоте своего любимого наставника — профессора И. Я. Депмана. Кто их сосчитает — этих учителей...

Какие только разделы курса и по скольку раз не прочитаны за сорок пять лет. И притом — как прочитаны! Я не раз пытался разгадать секрет совершенства его лекций.

Ни в пору своей относительной молодости, ни, тем боле, в преклонные годы Иван Яковлевич не прибегал к внешним эффектам. (Право, мне даже как-то неудобно, когда я упоминаю два последних слова рядом с именем этого человека, преисполненного той необыкновенной простоты и естественности, которая свойственна лишь самым высокоинтеллигентным людям).

Пожалуй, самым характерным для Ивана Яковлевича как лектора я нахожу его обычай излагать только главное, существенное и его старание и умение делать это так, чтобы излагаемое не только понималось, но и нравилось.

Интересу к математике будущих учителей Иван Яковлевич придавал чрезвычайное значение. Он не раз говорил мне и другим: с незапамятных времен думали, что хороший аппетит помогает пищеварению, но не далее как в 1904 году Нобелевская премия была присуждена Павлову за исследования, устанавливающие и формулирующие научно взаимоотношения между аппетитом и пищеварением.

Таким же образом всеми признается значение интереса при обучении. Очевидно, нужен свой Павлов для формулирования этого вопроса.

На лекцию Иван Яковлевич приходил с портфелем, битком набитым интересными вещами. Здесь мог быть и подлинный экземпляр «Арифметики» Магницкого или еще какое-нибудь более древнее и редкое сокровище, репродукция с какой-либо замечательной картины, вроде «Гимна пифагорейцев восходящему солнцу» Ф. А. Бронникова, портреты математиков и другие иллюстрации, томик Анатоля Франса или стихи Омара Хайяма, выписки из всевозможных книг на двадцати языках и тому подобное. И все это работало на лекции, нисколько не заслоняя главного, а наоборот, подчеркивая и оттеняя его, возбуждая интерес к нему.

Много лет Иван Яковлевич читал историю математики. Он начал ее читать после профессора Кояловича, ушедшего из Герценовского института в 27—28 годах. К этому чтению очень поощрял его Г. М. Фихтенгольц, первый декан физмата института. Год от года курс совершенствовался. Его лекциями заслушивались. Помнится случай.

3 октября 1964 года я пришел в институт послушать Ивана Яковлевича. Он рассказывал четвертому курсу про Афинскую школу. Показав репродукцию заменитой картины Рафаэля с изображенными на ней греческими мудрецами, лектор перешел к их характеристике. Сократ, Платон, Аристотель, как живые, возникли перед притихшей аудиторией.

В перерыве мы гуляли с ним по коридору и курили. Иван Яковлевич был в великолепном настроении, шутил.

Второй час начался также интересно. Речь шла о сущности аналитико-синтетического метода, приписываемого Платону. Опыт с завязыванием узла, не выпуская концов веревки из рук, привлек всеобщее внимание. Вдруг среди тишины, крик: «Горим! Пожар!». Все растерянно оглядывались по сторонам. И тут же заметили тоненькую струйку дыма над ворохом бумаг Ивана Яковлевича, лежавшими на кафедре. «Пожар», причиной которого явился его непогашенный окурок, был ликвидирован. После дружного хохота лекция продолжалась.

Главным в своей жизни Иван Яковлевич считал преподавание, а себя — только преподавателем. Все же остальное он признавал «необязательным», замечая при этом, однако, что человек обычно занимается с большим усердием именно тем, что для него необязательно.

Книга И. Я. Депмана «Мир чисел», 1966 г.

Таким «необязательным» для И. Я. Депмана, насколько я могу судить, являлись увлечение балетом, языки, научная и литературная деятельность.

...Знакомство с Любовью Дмитриевной Блок, супругой А. Блока, дочерью Д. И. Менделеева, завязалось у Ивана Яковлевича после двадцатых годов, когда А. Блока уже не было в живых. Началось знакомство в книжном магазине, в который оба они заходили часто: Любовь Дмитриевна собирала книги по балету, он — по математике и литературе, пока не заболел балетной страстью.

Материалы по балету собирали они яро, гордясь друг перед другом своей ловкостью по части добычи редкостей. А редкостей в ту пору было много. Пожалуй, не осталось ни одной интересной книги по балету, которую бы они ни приобрели. Балетная библиотека Ивана Яковлевича в свое время была использована для писания истории петербургского балета.

На квартире Любови Дмитриевны частыми гостями были учащиеся балетной школы, привлекавшие внимание Депмана. Постоянными посетителями был академик Ф. И. Щербатской, специалист по буддийской философии, какой-то профессор по паровозам и масса балетоманов и любителей. От тех дней и остались эти реликвии — статуэтки Анны Павловой, Марии Тальони, Фанни Эльслер, на которые постоянно покушались разные любители.

...Как-то, перелистывая номера «Реферативного журнала» (Математика), я обратил внимание на рефераты иностранных работ за подписью Ивана Яковлевича Депмана. Когда же я поинтересовался, на каких языках написаны эти работы, то выяснил: на двадцати европейских языках. Иван Яковлевич приблизительно так про комментировал этот факт:

— Поступая в университет, порядочно знал немецкий и латынь, кое-как французский. В университете продолжал занятия этими языками, кроме латыни, и изучал английский и итальянский. Остальное все самостоятельно. Более-менее знаю немецкий, французский, английский, со всем прочим — легкое знакомство. А началось все с русского, с которым встретился только на третьем году учения в начальной школе. До того не слыхал ни

одного слова по-русски. Наиболее трудным считаю венгерский.

Заметим, что И. Я. Депману принадлежат несколько филологических статей в изданиях Академии наук Эстонской ССР и большой обзор о финно-угроведении в России.

Много лет по четвергам Иван Яковлевич приходил в Библиотеку Академии наук на Васильевском острове. Здесь, в большом светлом зале, работает интереснейшая выставка литературы, поступающей за неделю, издаваеемой как у нас, так и за рубежом, присылаемой из 99 стран более чем 2800 научными учреждениями, с которыми библиотека ведет книгообмен.

Иван Яковлевич умел и выбрать нужную книгу, и сразу найти в ней нужное (если оно там имелось), так что часа через два-три он уже возвращался домой со свежей информацией и многочисленными выписками.

Разумеется, эти выставки были не единственным источником информации, которую он получал, благодаря знанию языков. К таким источникам относились Публичная библиотека, архивы, и, наконец, прекрасная собственная библиотека, постоянно им пополняемая.

Об этой библиотеке стоит сказать особо. В ней были не только иностранные книги, хотя их было много, но и книги на русском языке, не только древние, но и новейшие, не только по математике, по и по самым неожиданным областям знания. И все-таки это была специальная библиотека. Она постоянно обновлялась и всегда приводилась в соответствие с научными интересами, вкусами и настроением хозяина, оставалась незаменимым рабочим инструментом в его руках. Каталогов он не составлял, но постоянно знал, где что найти, и в любой момент безошибочно находил. Правда в шутку, жаловался:

— Говорят, турецкого султана, у которого более тысячи жен, практически можно считать холостым. Так и с владельцем библиотеки: попробуй, найди сразу, что надо, хотя и знаешь, что оно есть.

Составлялась библиотека десятилетиями, поэтому Иван Яковлевич был своим человеком в мире букинистов. М. Н. Мартынов, Ф. Г. Шилов и другие книжники-антиквары были его личными друзьями. В последние годы в магазинах на Литейном его хорошо знали старые

продавцы старой книги, именно старые, а не молодые, которым уже нечем торговать.

Я мог бы рассказать об очень редких экземплярах, из которых мне посчастливилось сделать выписки здесь и которые в другом месте я когда-нибудь вряд ли увидел бы. Мог рассказать, бы, как с тех пор сам гоняюсь за редкой книгой, но речь не обо мне.

Однажды как-то Иван Яковлевич поведал мне историю своего знакомства с И. К. Андроновым. Лет пятьдесят назад, изголодавшийся по книге, приехал он из Вятки в Москву. Вот он у Китайгородской стены, на этом золотом дне для книголюбов, жадными глазами рассматривает разложенные на рогожках книги. Одна из них привлекла его особое внимание, он протянул руку к ней и, к счастью, успел схватить раньше, чем до нее дотянулась другая рука. Книга была очень невзрачная на вид, обычный любитель не обратил бы на нее внимание. Но владельцы обеих протянутых к грязному экземпляру рук думали иначе. Они разделяли мнение некрасовского букиниста:

Одно заметил я давно, Что, как зазубрина на плуге, На книге каждое пятно — Немой свидетель о заслуге.

Книгой, пленившей взгляды обоих покупателей, была диссертация В. В. Бобынина «Математика древних египтян». При рассказанной сцене присутствовал человек, знавший того и другого, который и познакомил Депмана с Андроновым. С тех пор продолжались их соревнование в собирании книг и большая личная дружба.

Я знаю И. К. Андронова, высоко ценю его заслуги в области математического образования, и мне понятна гордость Ивана Яковлевича, с которой он замечал, что кандидатура его друга была выдвинута в 1957 году в члены-корреспонденты Академии педагогических наук РСФСР более чем сотней организаций. Этот человек делает сразу сто дел, совершенно не признает ни выходных, ни отпусков. Нет конца и счета гостям, которым он до поздней ночи открывает свои двери на Большой Дорогомиловской, с которыми он беседует по очереди, когда их собирается много, обсуждает, критикует,

предлагает, по обыкновению опустив веки и задрав бороду, в своем большом кабинете, так заваленном книгами и бумагой, что глохнет голос.

Однако, вернемся на Фонтанку. Так уж повелось, что каждый ученик посылал Ивану Яковлевичу свою новую книжку. Он же, получив «обязательный» экземпляр, ставил об этом в известность других и тем способствовал знакомству авторов, живущих далеко друг от друга. Многие из учеников Депмана познакомились и стали друзьями именно таким образом.

Иван Яковлевич скучает, если в «Дом книги» в течение недели не поступали новинки. Его здесь знают и в таких случаях сочувствуют ему. Его огорчают опустевшие полки у букинистов, но он по-прежнему продолжает регулярно ходить к ним. Бывает, что он не уследит и новая книжка пройдет мимо него, тогда он бросается в поиски, тратит день-другой и все равно настигает ее где-нибудь.

Великолепен был этот мир книги. Он смолоду окружал Депмана, он питал его ум и душу, будил энергию, смягчал удары судьбы, отвлекал от недугов старости и даже от самой мысли о старости. Он создал Депмана и исчез вместе с ним.

И. Я. Депман известен как историк математики. Его всегда интересовала как сама эта область, так и ее педагогические приложения.

Он обладал знанием колоссального запаса фактов, был непогрешим но части точности, полноты и достоверности сведений и до последних дней отличался прекрасной памятью. Специалисты ценили в нем эти качества.

Однажды я привез рукопись своей книжки в Тулу на отзыв М. Я. Выгодскому. Тот, читая, обратил внимание на какой-то неизвестный ему факт, приведенный мною без ссылки на источник.

— Откуда это?

— От Ивана Яковлевича.

— Не смею спорить...

Мне было особенно приятно слышать это от Марка Яковлевича, историка математики, весьма строго следившего за точностью фактов.

На вопросы Депман отвечал кратко и однозначно. И когда казалось, что все уже ясно, он добавлял какую-нибудь подробность, одну, другую, после которых только и

начиналось понимание всей сложности интересующей тебя истины или проблемы. Вместе с тем становились понятны его неистощимость и прямо удивительная память. глубина и тщательность исследования, доскональное знание предмета. Этими же особенностями отличаются и его специальные работы, и его книги для учителя и школьника.

В последние годы Ивана Яковлевича раздражали всевозможные историко-математические ошибки и глупости, беспрепятственно кочующие от автора к автору, из книги в книгу. Он завел папку с надписью «Перлы». Я был знаком с этим вместилищем. Чего там только не было... Самое невероятное смешение имен, дат, фактов, событий, идей с указанием многочисленных источников. Все это послужило материалом для статьи «Самая краткая история и конец математики», которую я читал в рукописи. Она была написана так желчно и едко, что не могла быть напечатана. Это очень удручало автора, но не поколебало его решимости бороться с ошибками. Весной 1968 года в трех местах ожидались конференции преподавателей математических кафедр педвузов: в Туле, Ярославле и Кирове. А дома трагедия: у жены рак. Получаю письмо: «Надо бы побывать везде, лишь бы позволило здоровье Евгении Алексеевны...». Подумать только!

В сборнике Материалов межвузовской научной конференции математических кафедр педагогических институтов Центральной зоны РСФСР, Тула, 1968, на стр. 279—280 читаем:

«И. Я. Депман (Ленинград). Исторические ошибки в языке учителя математики.

В языке учителя математики невероятное количество ошибочных утверждений, притом таких, об ошибочности которых никто не подозревает. Примеры:

1. Неверно, что когда-либо был закон, приравнивавший математиков к жуликам.

2. Неверно, что Н. И. Лобачевский был уволен из университета против своей воли.

3. Неверно, что Лаплас был домашним секретарем Наполеона.

4. Неверно, что Якоби умер в каком-то Блаттерне.

5. Неверно, что Менделеев занимался коммерческими предприятиями.

6. Неверно, что правило Лопиталя принадлежит ему.

7. Неверно, что Кавальери был иезуитом.

8. Неверно, что Эйлер был запорожским казаком.

9. Ошибки в книгах Глейзера и Ланкова. 10. Бесконечные смешения однофамильцев. 11. Слова В. О. Ключевского об истории».

Вот, оказывается, ради чего надо было ехать в Тулу... Поездка не состоялась: дни Евгении Алексеевны были сочтены.

Прямое отношение к занятиям Ивана Яковлевича историей математики имело его собрание портретов математиков.

Говорят, самая большая коллекция фотографий математиков за пределами Советского Союза, насчитывающая 3500 имен, принадлежала американскому историку математики Д. Е. Смиту. В собрании И. Я. Депмана их было много больше. Здесь были представлены математики всех времен и народов, но больше отечественные, деятели математического образования, методисты-математики, авторы учебников по математике, историки математики. Этими портретами иллюстрированы книги и самого владельца, и других авторов, с которыми он делился своим богатством.

И. Я. Депман отдыхает, 1965 г.

Второе издание «Истории арифметики» И. Я. Депмана, 1965 г.

На вопрос, как это все добыто, Иван Яковлевич, махнув рукой, признавался:

— Много глупостей сделано. Иной раз по сто рублей платил за книжку из-за одного портрета.

Но в этом признании улавливались нотки скорее гордости, чем раскаяния.

В «Историко-математических исследованиях», «Трудах Института истории естествознания и техники» и других специальных изданиях можно встретить ценные изыскания И. Я. Депмана по истории математики в Дерптском (ныне Тартуском) университете, о Лобачевском и его учителях — Й. Бартельсе и И. Литтрове, о деятельности Петербургского математического общества, о научном вкладе в математику сынов славянских народов (Больцано, Кулик, Вега).

Чехословацкая Академия наук считает статью И. Я. Депмана основным источником о Кулике.

Наиболее известной широкому читателю исторической работой Ивана Яковлевича является его книга «История арифметики», вышедшая двумя изданиями в 1959 и 1965 годах. В издающемся на разных языках авторитетном межуднародном органе по математике Zentralblatt für Mathematik (т. 91, стр. 3—4, 1961), помещена рецензия крупнейшего зарубежного историка математики профессора К. Фогеля (Мюнхен) на эту книгу. В ней, в частности, говорится:

«Рецензируемой книгой автор, многие годы просвещающий будущих кандидатов и учителей по истории математики, создал для русской школы труд, который превосходнейшим образом пригоден для оживления преподавания, поднятия интереса к предмету, для ознакомления с жизнью и деятельностью выдающихся творцов науки и для показа связи между предметом преподавания и его историей, совершая при этом экскурсы в области языка, истории культуры и в общие литературные проблемы. По содержанию I часть книги рассматривает натуральное число на разных культурных уровнях народов, II часть — некоторые теоретико-числовые вопросы (простые числа, фигурные числа, последовательности и др.), III часть — вычислительные операции (законы, символы и т. д.), IV часть — дроби, V часть — именованные числа (меры и календарь), VI часть — арифметические методы (пропорции, тройное правило, правило ложного

положения и т. д.), VII часть — занимательные задачи. VIII часть дает биографические сведения о Магницком, Эйлере, Чебышеве и Ферма, IX часть посвящена авторам учебников арифметики, давая очерки о 25 лицах от середины XVIII века до новейшего времени. Эти биографии (как, например, Магницкого, 1669—1739, автора одной из самых ранних русских книг по математике) дают нерусскому читателю многое новое и интересное. Это же можно сказать о славянских числовых знаках и древне-русских мерах...».

К этой высокой международной оценке труда Ивана Яковлевича следует присоединить одно замечание. В «Истории арифметики» автор выступает и как историк, и как популяризатор науки. Этой особенностью проникнуты и другие его книги, написанные для школьника: «Рассказы о математике», «Рассказы о решении задач», «Рассказы о старой и новой алгебре». Иными словами, его популяризаторская литературная деятельность неотделима от истории математики, которая в подобных его книгах—более чем фон. В ней—первый источник прелести всех этих «Рассказов».

Книги И. Я. Депмана для учащихся не имеют ничего общего с так называемой, нарочитой «занимательностью», когда автор смеется раньше читателя.

Иван Яковлевич смотрел на математику как на метод мышления, как на составную часть общей культуры, а на историю математики как на часть истории культуры и при этом часто приводил слова Уайтхеда: «История человеческой мысли, игнорирующая в ней роль математики, есть постановка на сцене «Гамлета», если не без самого Гамлета, то по меньшей мере без Офелии».

С другой стороны, он всегда считал, что художествен: пая литература существует не только для литераторов, и так же, как и на лекциях, в своих книгах часто использовал места, в которых говорится о математике. Это — отдельные места у Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого, Сервантеса, Анатолия Франса, из похождений Шерлока Холмса, из произведений Т. Семушина, Геннадия Гора, Серафимовича и других.

Вот в этой широте подхода к математике, в использовании такого могучего средства эмоционального воздействия, как художественное слово, — второй источник обаяния книг И. Я. Депмана.

Третий источник — методические достоинства, четвертый — прекрасный язык и, я бы сказал, лирическая форма.

Впрочем вернемся, все-таки, на Фонтанку, где наедине с книжными сокровищами и их обладателем я чувствовал себя ребенком, открывающим мир, и это счастливое чувство ни разу не омрачилось чем-либо, что могло бы напомнить о моей несоизмеримости с этим мудрым и добрым стариком.

Вечером он едва успевал отвечать на вопросы, которых у меня за день собиралась тьма. Вечера часто не хватало, и мы летней порой, бывало, засиживались чуть не до утра. Иногда я успевал кое-что записывать.

За этими беседами Иван Яковлевич, внешне всегда спокойный, случалось, проявлял некоторые признаки увлечения. На столе перед ним стояли две совершенно одинаковые пиалы: одна предназначалась для окурков, другая — с леденцами, помогающими будто бы отвыкнуть от курения. Я с интересом наблюдал моменты, когда, в зависимости от предмета разговора и отношения к нему моего собеседника, его очередная погасшая папироса оказывалась или среди своих собратьев в первой посудине, или бросалась во вторую, к леденцам.

И. Я. Депман работает, 1965 г.

О чем и о ком только мы не говорили, но меньше всего о математике и, главным образом, об истории ее, литературе и, конечно, о школьных делах.

Иван Яковлевич был великолепный знаток литературы и мировой, и отечественной, а на вопрос, что он теперь читает, резонно замечал:

— В моем возрасте не читают, а перечитывают...

Он помнил множество всевозможных образов и сцен, любил комические и сатирические. Юмор его был тонкий и мягкий, чем-то напоминавший чеховский, сатира — едкая и умная. Ему принадлежит большая статья1, описывающая изумительную по своему комизму историю с академиком Шалем. Этой статьей в свое время восхищался академик А. Н. Крылов, понимавший толк в хорошем юморе.

Так как том «Записок» с указанной статьей вышел в свет в год начала войны тиражом всего в 250 экземпляров, то издание это сегодня является весьма редким, и потому необходимо привести здесь хотя бы краткое изложение самой статьи.

...Прообраз «Бессмертного» в романе Альфонса Доде — пресыщенный академической славой «император геометрии» Мишель Шаль становится ярым собирателем древних рукописей, которые должны были доказать величие Франции перед всеми странами, и ряд лет посвящает себя историческим исследованиям и бесконечной полемике с бесчисленными своими противниками. Эта деятельность Шаля могла направляться как его склонностью к историческим исследованиям, так и карьерными соображениями — его честолюбивым желанием попасть в сенат за счет разжигания националистических страстей своих соотечественников.

В 1867 г. в общем очень бледно прошли торжества по случаю 200-летия со дня основания Французской Академии. Шаль нашел, что наступил подходящий момент обратить на себя внимание. 8 июля 1867 г. он приносит в дар Академии два письма поэта Ротру к кардиналу Ришелье. В первом поэт указывает на пользу учреждения академии в Париже, во втором — поздравляет кардина-

1 И. Я. Депман. Прообраз «Бессмертного» в романе Альфонса Доде. Ученые записки Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена, Кафедра всеобщей литературы, т. 41. Л., 1941, стр. 276—319,

ла по поводу осуществления его идеи. Ввиду отсутствия других автографов Ротру, письма оказалось не с чем сравнить и никто не заявил об их подложности.

Президент Академии наук Шеврель, знаменитый химик, дав согласие на опубликование поднесенных писем, спрашивал Шаля, не будет ли угодно ему сообщить Академии несколько слов по поводу других его розысканий по истории науки, относящихся к тому же веку, что и открытие Академии. Шаль обещал в следующем заседании сообщить письмо Паскаля к Бойлю, в котором, между прочим, точно формулирован закон тяготения. Так получило начало то дело, которое известный английский физик, биограф Ньютона, сэр Д. Брюстер (1781 — 1868) назвал самым дерзким надувательством из когда-либо совершенных.

Начиная с этого злополучного постановления Академии, Шаль в течение нескольких лет почти на каждом заседании Академии читает все новые и новые письма Галилея, Паскаля, Ньютона, всяких королей и королев, кардиналов и пап. Все они направлены к одной цели — доказать, что открытие всемирного тяготения принадлежит не Ньютону, а Паскалю. По словам Шаля, опубликованные письма составляют малую долю коллекции из 27000 автографов, им приобретенной и содержащей до двух тысяч одних автографов Рабле. Академия наук придавала этому вопросу такое значение, что в течение 1867—1869 годов она охотно раз тридцать нарушала собственные же правила относительно длины сообщений, помещаемых в ее органе «Comptes Rendus». В общей сложности сообщения Шаля и опровержения их занимают около 1000 страниц большого формата этого журнала.

В статье приводятся главнейшие выступления по этому беспримерному академическому скандалу, чтобы читатель, которому недоступны тома указанного французского академического журнала, мог иметь свое суждение об этом деле.

Уже первая заметка Шаля, сообщающая, что открытие всемирного тяготения принадлежит Паскалю, как это явствует из писем Паскаля к Р. Бойлю, вызвала возражения ряда лиц. Отвечая этим лицам, Шаль публикует заметки Паскаля и переписку Паскаля с Ньютоном и заявляет, что он имеет письма мисс Анны Аскью, матери

Ньютона, и много других писем, главным образом Ньютона и Паскаля, адресованных Бойлю, Гуку, Гассенди, Мариотту, Мальбраншу, мадам Перрье, патеру Мерсенню, Арно, Николю, Декарту, Лабрюйеру, шведской королеве Христине (более двадцати) и многим другим.

Письмо Паскаля к 11-летнему Ньютону не могло не вызвать шума и недоверия ко всей переписке. Тем более, что, как утверждают биографы Ньютона, его склонности к научным занятиям развивались весьма медленно и его первые школьные годы не давали никаких оснований ожидать от него чего-либо выдающегося. Письмами, находившимися в портфере Шаля, все это опровергалось. Англичане не могли не возмутиться. Упомянутый выше сэр Дэвид Брюстер из Эдинбурга, иностранный член Парижской Академии, написал письмо на имя президента Парижской Академии. Это письмо заставило всех задуматься над вопросом о подлинности писем коллекции Шаля, — всех, кроме самого Шаля. Он тотчас опроверг возражения Брюстера, публикуя документы, принадлежащие мисс Аскью, Гоббсу, Ньютону, Монтескье, Демезо, Ремону, Расину.

Хронология дальнейших событий показывает, что в полемику постепенно включается все более широкий круг компетентных лиц и научных учреждений, протестующих против невероятных писем и утверждений Шаля. Несмотря на полную обоснованность этого протеста и убедительную аргументированность возражений, Шаль не придает им никакого значения и, в свою очередь, попрежнему публикует все новые и новые серии самых неожиданных писем.

Неопровержимые данные экспертизы доказывают, что его письма, прошедшие проверку, — подделка, а сам он «одурачен невероятной мистификацией». Все оппоненты упрекают Шаля в том, что он незаконно скрывает источник, из которого поступают публикуемые им письма. Шаль продолжает упорствовать и против доводов Леверье, который со временем оказывается главным действующим лицом, восстанавливающим здравый смысл в Академии наук и ее престиж, поколебленный в ходе полемики.

Не известно, как долго продолжалась бы эта курьезная возня, спровоцированная причудами разбушевавшей-

ся фантазии Шаля и протекавшая при полном попустительстве престарелого президента Шевреля1...

Трехлетний позор завершил протокол Флорентийской комиссии, в котором отмечалось, что «письмо Галилея» от 5 ноября 1639 г. «является подделкой» и что «Комиссия считает бесполезным заниматься дальнейшей экспертизой остальных документов, поддельность которых очевидна». Теперь и Шаль заговорил другим языком. В статье «Вопрос о рукописях Паскаля, Галилея и других» он пишет:

«С 1861 года некий инвалид, назвавший себя архивистом-палеографом, торговавшим генеалогическими документами, доставил мне эти документы от владельца, рекомендовавшего предложить их мне. Я признал за ними большое научное значение. Я знал при этом, что не вся коллекция находится в моих руках. Я настаивал на том, чтобы поставщик выдал мне ее всю. Но он ответил, что владелец просматривает свои документы и может выдавать их по мере того, как это позволяет его досуг. Поэтому... назвать, от кого я получаю свои письма, значило бы скомпрометировать эти драгоценные документы. Меня высмеяли бы... Замечания, сделанные во Флоренции относительно письма Галилея,., заставили меня попросить префекта полиции установить надзор для выяснения действительного источника документов, проданных мне,., я направил префекту... просьбу арестовать продавца, что и имело место. Но у него не нашли ничего, кроме белой бумаги... Он заявил, что сфабриковал, начиная с 1861 г., более 20000 документов, которые продал мне, и что он обманывал меня с того момента...».

Всех волновал вопрос: какому это гениальному человеку удалось в течение трех лет водить за нос старейшую и авторитетную Академию наук мира?

Все это было выяснено до конца... в камере парижского судьи 16 февраля 1870 г.

В качестве обвиняемого перед судом стоял некий Врен-Люка, невзрачный человек 52 лет. Сын поденщика, сам поденщик, окончил сельскую школу. Писец у стряпчего, мелкий чиновник и ненасытный поглотитель книг, особенно старинных, «сам себя образовавший». Впоследствии овладел навыком составления генеалогических до-

1 К тому времени это был уже столетний старик.

кументов. Изобрел особые чернила и способ придавать бумаге вид старинного документа.

По словам прокурора, в коллекции Люка были письма Абеляра, Алкивиада к Периклу, Алкуина, Александр Македонского к Аристотелю, Аргсезилая к Еврипиду Атиллы к военачальнику галлов, Екатерины Барот, впо вы Лютера, Велизария, Юлия Цезаря, Лауры к Петрар ке, Карла Великого к Алкуину, Цицерона, Клеопатры к Катону, Цезарю и Помпею, Эсхила к Пифагору, Гремия Юлия к Иисусу Христу, Ирода к Лазарю, Жанны д'Арк к семье, Иуды Искариота к Марии Магдалине, Лазаря воскресшего Магомета к королю французскому, Понтия Пилата к Тиверию, Сафо.

При чтении этого списка в зале суда раздавался неудержимый хохот. Он усилился, когда прокурор прочел самые письма: Архимеда к Герону о Моисее, как образцовом законодателе и писателе, говорившем на кельтском языке, от которого, якобы, произошли все языки; Александра Македонского к Аристотелю с разрешением ехать в страну галлов для изучения друидской религии, которую высоко ценил Пифагор; ...Марии Магдалины к воскресшему Лазарю — о прекрасной Галлии, народ которой совсем не варварский, а способный на то, чтобы отсюда засиял свет науки, и т. д. и т. д. Как на подбор все авторы пишут о Галлии (Франции), пишут все по-французски (библиоман Люка не знал латыни) и притом на бумаге!

Веселое настроение суда и публики послужило в пользу обвиняемого. Его приговорили лишь к двум годам (вместо максимальных 5 лет) тюрьмы, к уплате судебных издержек и штрафу в 500 франков.

Что касается Шаля, центральной фигуры этого шума, то он не испытал чрезмерных потрясений или угрызений и, конечно, не подумал бросаться в Сену, как это сделал академик Пьер Астье-Регю в романе Доде.

Следует сказать, что статья И. Я. Депмана явилась находкой для литературоведов, что они сами отмечают в предисловии к тому «Записок».

Для характеристики личности автора, его нрава и его отношения к явлениям жизни сам выбор темы его статьи, как и ее дышащее юмором исполнение, представляется мне как нельзя более типичным. Он всегда был того мне-

ния, что юмор, хотя и не решает никаких вопросов, но зато помогает решать многие из них.

Иван Яковлевич был остер без усилия, причем остроумие не мешало ему оставаться серьезным, вероятно, из-за той классической культуры, которой он был преисполнен и которая во всем знает меру. Эта серьезность выражалась, по-моему, прежде всего в доскональном, если не в скрупулезном освещении предмета, свойственном всем его работам. В качестве образца можно сослаться как на рассмотренную статью, так и на любую другую его статью или книгу.

Вот, например, «Интеграл вероятности». Действительно, какое множество людей, в том числе математиков, нередко весьма образованных, имеет с ним дело, не имея при этом ни малейшего представления о его истории. В литературе его называют обычно то интегралом Лапласа, то интегралом Пуассона и уж совсем-совсем редко интегралом Крампа, которому на самом деле и принадлежит заслуга составления первых таблиц для него. Своей статьей Иван Яковлевич внес полную ясность в этот вопрос.

Тот факт, что этот интеграл не выражается в элементарных функциях, был доказан1 около 100 лет тому назад Лиувиллем (1809—1882). Мысль о необходимости составления таблицы рассматриваемого интеграла была высказана Лапласом в 1783 г. Такие таблицы составлялись много раз с разной степенью точности, причем книга Крампа вышла в 1799 г.

Автор статьи подробно рассматривает эти таблицы, дает необходимые сведения о жизни и деятельности Христиана Крампа (1760—1826), приводит литературные источники. На четырех страничках сказано больше, чем в иной книжке.

Но что это? — «Отметим мимоходом парадоксальные слова английского математика и физика Уильяма Томсона (лорда Кельвина) : «Человек, который в интеграле dx не видит я, этот человек не математик». — Верный себе, Иван Яковлевич и здесь, среди этой тес-

1 Это доказательство занимает около 100 страниц печатного текста.

ноты фактов и мыслей, не может не ввернуть парадокс, не может не пошутить и... остаться серьезным.

...Вспоминается солнечное июльское утро. Ивана Яковлевича, вопреки его желанию, собирают в поездку за город, складывают его книжки и бесчисленные бумажки в старенький портфель, подают в руки такого же возраста плащ и шляпу. Вот, кажется, и собрался «турист поневоле». Проедем и мы с ним, читатель: это не такая уж даль, всего час езды от Финляндского вокзала, — Горьковское.

Здесь, на Карельском перешейке, в тишине соснового леса стоит просторная белая дача, утопающая в цветах. Во дворе растут белые грибы. По синему небу спокойно плывут белые облака. Вокруг аромат смолы и живые яркие краски. По общему мнению понимающих людей — нет под Ленинградом лучшего места для отдыха.

Казалось бы, чего проще — согласиться с врачами, приезжать сюда на все лето и набирать сил на год. Но неподатлив старик. Он и здесь не отрывается от книжки. Шумит, если в портфеле не оказывается нужной бумажки. И каждому ясно, что это — предлог, мотив, что Ивану Яковлевичу уже невмоготу, что здесь ему— как рыбе

Дача И. Я. Депмана в Горьковском, 1960 г.

на берегу. Никакие уговоры не помогают: к вечеру «турист» возвращается на Фонтанку...

Случалось, правда, иной раз смирялся он с непривычным режимом. Тогда мы с ним бродили по лесу. Пытался я обратить его внимание на прелести флоры, на мягкий шелковистый мох, по которому ступали наши ноги, на запах хвои и немую тишину леса. Однако на все мои замечания подобного рода он отвечал неизменным «Ну, и что ж?» и переводил разговор на другие темы, чаще — о старости, в которой, по его словам, лишь одно печально: и она проходит...

Впрочем, совсем не старостью Ивана Яковлевича я готов объяснить его равнодушие к красоте природы (оно, говорят, замечалось и в сравнительно молодые годы), а тем, что называют «кабинетная натура» и что составляло очевидную особенность его характера.

Есть что-то трогательное в этих сравнительно редких натурах, что-то не от мира: не то род самоотречения, не то особый недуг, скорее последнее. Страдал им когда-то Леон-Поль Лафарг, этот «парижский пешеход», дня не проведший в деревне, потому что, видите ли, «зеленый цвет ему не к лицу». Таким же был Кант, который за восемьдесят лет, прожитых в Кенигсберге ни разу воочию не убедился в том, что город стоит на берегу моря. Если это недуг, то не из тех, которые требуют обязательного лечения, а если страсть, то не из худших: она не мешала Канту оставаться Кантом.

Если же докапываться до корней «кабинетности» Ивана Яковлевича, то, как это ни парадоксально, их следует видеть в его многолетнем постоянном далеко не кабинетном общении с людьми (ну-ка — 48 лет профессорства, масса публикаций, бесконечная переписка, выступления на съездах и конференциях, лекции в обществе «Знание», работа в Советском национальном объединении истории науки, руководство аспирантами и т. д.) и в чрезвычайно высоко развитом чувстве профессиональной ответственности.

Вот и все. Осталось, пожалуй, только сказать, что родился Иван Яковлевич Депман 17 июля 1885 года в селе Тарвасту (ныне Вильяндинский район Эстонской ССР). Старость же его окончилась 26 июля 1970 года в Ленинграде.

СПИСОК ОСНОВНЫХ РАБОТ И. Я. ДЕПМАНА

1. Анализ движения цен в гор. Вятке 1922—1923. — Работы губплана. Кн. 2. Вятка. Изд. Вятского губисполкома, 1923, с. 49—84.

2. Главнейшие достижения русской науки в области математических дисциплин за годы революции. — «Вятская жизнь». Орган Вятского губисполкома и Вятского научно-исследовательского института краеведения, 1924, № 1, с. 13—24,

3. Анализ движения цен на Вятском рынке. — «Вятская жизнь», 1924, № 1, с. 44—52.

4. Итоги кампании за сближение «ножниц» в Вятке.— «Вятская жизнь», 1924, № 1, с. 53—62.

5. Из записной книжки вятского краеведа. — «Вятская жизнь», 1924, № 1, с. 108—110.

6. Деятельность Российской Академии наук в области краеведения в 1923 г. — «Вятская жизнь», 1924, № 1, с. 122—127.

7. Леонтин Магницкий. — «Морской сборник», 1939, № 1.

8. О зиме 1939—1940 гг. — «География в школе». 1940, № 3, с. 95—96.

9. Международный математический конгресс. 1940 г. — «Математика в школе», 1940, № 4, с. 62—64.

10. Академик Д. А. Граве. — «Математика в школе», 1940, № 4, с. 65—66.

11. Недавно найденное сочинение Архимеда. — «Природа», 1940, № 5, с. 89—93.

12. Л. Ф. Магницкий. — «Математика в школе», 1940, № 5, с. 18—23.

13. Недавно найденное сочинение Архимеда. — «Математика в школе», 1940, № 6, с. 27—30.

14. Иоганес Тропфке. —«Математика в школе», 1940, № 6, с. 62—63.

15. Памяти академика АН УССР Д. А. Граве. — «Природа», 1940, № 7, с. 113—115.

16. Памяти профессора И. И. Иванова. — «Природа», 1940, № 7, с. 115—116.

17. Интеграл вероятности. — «Природа», 1940, № 11, с. 101 — 105.

18. Деятельность Берлинской Академии наук (отделе-

иие математических и естественных наук). — «Природа», 1940, № 11, с. 115—116.

19. Переписка И. Ньютона. — «Природа», 1940, № 11, с. 117.

20. Прообраз «Бессмертного» в романе Альфонса Доде.— В сб. Ученые записки Лен. госпединститута им. А. И. Герцена, том XI. Кафедра всеобщей литературы. Л., 1941, с. 276—319.

21. Древнейший вывод формулы синуса половинного угла. — «Математика в школе», 1941, № 3, с. 31—32.

22. Задачи на деление площадей. — «Математика в школе», 1946, № 2, с. 10—14.

23. Американское общество ревнителей инженерного образования о значении элементарной математики. — «Математика в школе», 1946, № 4, с. 48.

24. Уровень математических знаний у кончающих американскую среднюю школу. — «Математика в школе», 1946, № 4, с. 48—50.

25. О воспитательном значении математики. — В сб. Обучение и воспитание в школе. Л., Ленинградский городской институт усовершенствования учителей, 1946, с. 138—151.

26. Обзор методических статей в «Ученых записках» педагогических институтов за последние годы. — «Математика в школе», 1947, № 3, с. 66—68.

27. Арифметика в курсе средней школы. — В сб. В помощь учителю математики. Л., Ленинградский городской ИУУ, 1947, с. 12—29.

28. Иррациональное число. — Там же, с. 60—71.

29. Исследование решений уравнений и неравенств. — Там же, с. 95—102.

30. Обзор литературы для учителя математики.—Там же, с. 112—119.

31. Хроника школьной математической жизни. — «Математика в школе», 1948, № 3, с. 53—54.

32. В Ленинградском институте усовершенствования учителей. — «Математика в школе», 1948, № 4, с. 52.

33. Новое о Н. И. Лобачевском. К вопросу о рецензии в «Сыне отечества». — Труды Института истории естествознания, т. 2 (1948), с. 561—563.

34. Георг Петр Домкино. О 1-м издании «Начал» Эвклида на русском языке. — Труды Института истории естествознания, т. 2 (1948), с. 573—574.

35. О первом печатном руководстве по геометрии на русском языке. — Труды Института истории естествознания, т. 3 (1949), с. 378—380.

36. Из истории математики. В помощь школьнику. М.—Л., Детгиз, 1950.

37. Забытое издание «Начал» Эвклида на русском языке. — Историко-математические исследования, т. III (1950), с. 467—474.

38. М. Ф. Бартельс — учитель Н. И. Лобачевского. — Историко-математические исследования, т. III (1950), с. 475-485.

39. Д. М. Синцов. — «Математика в школе», 1951, № 1, с. 77—78.

40. Достижения русской теории чисел. Чебышев. — «Советская школа Эстонии», 1951, № 5, с. 402.

41. Достижения советской теории чисел. Виноградов.—«Советская школа Эстония», 1951, № 7, с. 274—280.

42. Дополнительные сведения о педагогической деятельности М. В. Остроградского. — Историко-математические исследования, т. IV (1951), с. 160—170.

43. Русские математические журналы для учителя. — «Математика в школе», 1951, № 6, с. 9—22.

44. Карл Михайлович Петерсон и его кандидатская диссертация. — Историко-математические исследования, т. V (1952), с. 134—164.

45. Меры и метрическая система. (Для среднего и старшего возраста). М.—Л., Детгиз, 1953.

46. В. А. Стеклов в Петербургском университете. — Историко-математические исследования, т. VI (1953), с. 509—528.

47. Замечательные славянские вычислители Г. Вега и Я. Ф. Кулик. — Историко-математические исследования, т. VI (1953), с. 573—608.

48. К биографии С. В. Ковалевской. — Историко-математические исследования, т. VII (1954), с. 713—715.

49. Задача трех пастухов. — «Математика в школе», 1954, № 3, с. 88—89.

50. И. К. Андронов. — «Математика в школе», 1954, № 5, с. 70—75.

51. Рассказы о математике. Л., Детгиз, 1954.

52. «Геометрия практика». — Историко-математические исследования, т. VIII (1955), с. 620—629.

53. Первый русский доктор математических наук Па-

рижского университета. — Историко-математические исследования, т. VIII (1955), с. 630—635.

54. В. И. Костин. — «Математика в школе», 1955, № 3, с. 77—78.

55. Ф. П. Отрадных. — «Математика в школе», 1955, № 5, с. 87.

56. О мерах и метрической системе (Исторический очерк). М., «Знание», 1955.

57. Из истории математики в Дерптском (Юрьевском) университете. Л. Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 14. Физико-математический факультет, т. I (1955), с. 128—137.

58. О фактических и исторических ошибках в книгах Клейна. Л., Ученые записки пединститута, вып. 14. Физико-математический факультет, т. I (1955), с. 138—142.

59. И. А. Литтров — учитель Н. И. Лобачевского. — Историко-математические исследования, т. IX (1956), с. 111 — 122.

60. К. Ф. Гаусс и Дерптско-Юрьевский университет. — Вопросы истории естествознания и техники, 1956, т. I, с. 241—245.

61. Первое математическое общество в России. — Труды 3-го Всесоюзного математического съезда, т. 1. М., 1956, с. 230 (совместно с Молодшим В. Н.).

62. Возникновение системы мер и способов измерения величин. Вып. I, М., Учпедгиз, 1956.

63. Восстановление приоритета Б. Больцана. Л., Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 17. Физико-математический факультет, т. 2 (1957), с. 111 — 118.

64. Победитель числа я — Фердинанд Линдеман. Л., Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 17. Физико-математический факультет, т. 2 (1957), с. 119— 123.

65. Метод математической индукции. Пособие для учителя. Л., Учпедгиз, 1957.

66. Учители Н. И. Лобачевского. Л., Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 197 (1958), с. 195—211.

67. Вопросы преподавания элементарной математики на последнем Международном конгрессе математиков. — «Математика в школе», 1958, № 3, с. 77—80,

68. История арифметики. М., Учпедгиз, 1959.

69. С.-Петербургское математическое общество. — Историко-математические исследования, т. XIII (1960). с. 11—106.

70. Вопросы истории математики в научно-атеистической работе. — «Математика в школе», 1960, № 2, с. 17— 28.

71. Новости науки о мерах. — «Математика в школе», 1961, № 3, с. 87—88.

72. Международный конгресс математиков и вопросы преподавания математики. — «Математика в школе», 1961, № 4, с. 83.

73. Подготовка учителей математики для средней школы в Норвегии.—Просвещение. 6 (1961), с. 297—300.

74. Применение электронных машин для отыскании совершенных чисел. — Математическое просвещение, 6 (1961), с. 324—327.

75. Как люди учились решать уравнения. — Детская энциклопедия, т. 3, М., изд-во АПН РСФСР, 1961, с. 119—124.

76. К вопросу о повторении при преподавании математики. — «Математика в школе», 1962, № 1, с. 36—41.

77. О числе Ферма. — «Математика в школе», 1962, № 5, с. 81.

78. Первое знакомство с математической логикой. Л., О-во «Знание» РСФСР. Ленинградское отделение, 1963.

79. И. С. Соминский. — «Математика в школе», 1963, № 2, с. 85.

80. Решение логических уравнений. — «Математика в школе», 1963, № 5, с. 65—71, 82.

81. Последний противник гелиоцентрического мировоззрения в России и отклики на его книгу. Л., Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 260 (1963), с. 115—120.

82. Рассказы о решении задач (2-е дополненное и переработанное изд.). Л., «Детская литература». Ленинградское отделение. 1964.

83. История арифметики. Пособие для учителей. Изд. 2-е, исправленное. М., «Просвещение», 1965.

84. К биографии Эйлера. Математик (1707—1783). Л., Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 260 (1965), с. 121 — 123.

85. К ранней истории математического просвещения в.

России. Л., Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 260 (1965), с. 108—114.

86. Знаменитые историки математики. — В кн.: XVIII Герценовские чтения. Математика. Программа и тезисы докладов. 14.IV—14.V.1965 г. Л., Ленинградский пединститут им. А. И. Герцена. 1965, с. 14—15.

87. Международная сессия, посвященная новым методам преподавания математики. — «Математика в школе», 1965, № 3, с. 94.

88. О хорошей книге. — «Математика в школе», 1965, № 5, с. 92.

89. Об изданиях для учителей математики Эстонии.— «Математика в школе», 1965, № 6, с. 91.

90. Как люди учились решать уравнения. — Детская энциклопедия, 2-е изд., т. 2. М. «Просвещение», 1965, с. 322—328.

91. Первое знакомство с математической логикой. (2-е, исправленное издание). Л., О-во «Знание» РСФСР. Ленинградское отделение, 1965.

92. Мир чисел. Рассказы о математике (Для младшего и среднего возраста). Л., «Детская литература» (Ленинградское отделение), 1966.

93. Рассказы о старой и новой алгебре. Л., «Детская литература» (Ленинградское отделение), 1967.

94. Некоторые числовые равенства, вытекающие из теории комплексных чисел. — В кн.: XX Герценовские чтения (Межвузовская конференция). Математика. Программа и краткое содержание докладов. IV-X 1967 г. Л., Ленинградский ордена Трудового Красного Знамени Гос. мед. институт им. А. И. Герцена, 1967, с. 93—95.

95. Знаменитейшие историки математики (Первая серия образцов). Л., Ученые записки пединститута им. А. И. Герцена, вып. 301 (1967), с. 322—344.

96. Математика в Дерптском университете. — В сб. История отечественной математики, т. 2, Киев (1967), с. 40—44.

97. Математика в Дерптском университете. — В сб. История отечественной математики, т. 2, Киев (1967), с. 138—145 (совместно с Лумисте Ю. Г.).

98. Занимательная страница. — «Математика в школе», 1968, № 1, с. 77.

99. Исторические ошибки в языке учителя. — В сб. Материалы межвузовской научной конференции матема-

тических кафедр педагогических институтов центральной зоны РСФСР. Тула, Тульский гос. пединститут им. Л. Н. Толстого, 1968, с. 279—280.

100. Совершенные числа. «Квант», 1971, № 8, с. 1—6.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Эта книга написана для того, чтобы молодые учителя больше уважали память о старых, чаще равнялись на них в большом и малом и тем хранили преемственность поколений, составляющую одну из сильных сторон нашей педагогической культуры.

И. Я. Депман — один из таких старых учителей. Он не создал нового направления в педагогике, не писал фундаментальных методических руководств, никогда не занимал высоких административных постов и всю жизнь оставался, говоря его же словами, «скорее везущим, чем ведущим», то есть скромным рядовым преподавателем. Это делает его пример особенно поучительным, ибо он показывает нам, что может сделать для науки и людей обыкновенный преподаватель.

Длительное знакомство автора с Иваном Яковлевичем (особенно близкое в последние десять лет его жизни) позволило сделать некоторый набросок его культурного облика и в связи с этим рассказать о его интересах, привычках и характере. Этот рассказ не претендует на полноту, что естественно, если иметь в виду характер наших отношений — отношений ученика и учителя.

Брянское областное отделение Педобщества РСФСР

Игорь Георгиевич Зенкевич

Профессор И. Я. Депман

Редактор Б. А. Файбисович Технический редактор В. И. Клепов Корректоры Л. Л. Боровецкая и В. А. Шишкина

PM 27291. Сдано в набор 21/11-74 г. Подписано в печать 12/V-74 г. Бумага № 2. Формат 84хЮ87з2- Объем 1,5 п. л. Усл. л. 2,5. Уч.-изд. л. 2,7. Тираж 500C экз. Зак. 939. Цена 8 коп. Приокское книжное издательство. Брянское отделение, г. Брянск, ул. Фокина, 31. Брянская облтипография управления издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Брянск, ул. Станке Димитрова, 40.