ЗАПИСКИ О ВТОРОЙ ШКОЛЕ

Выпуск II

1956—1983

ЗАПИСКИ О ВТОРОЙ ШКОЛЕ

или

ГРУППОВОЙ ПОРТРЕТ ВО ВТОРОШКОЛЬНОМ ИНТЕРЬЕРЕ

Выпуск II

1956—1983 гг.

Москва 2006

ББК 74.03(2) 3-32

СОСТАВИТЕЛИ:

Георгий Ефремов (Юра Збарский) и Александр Ковальджи

РЕДАКТОР:

А. К. Ковальджи

ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ:

В. Ф. Овчинникова И. Г. Овчинниковой

З-32 Записки о Второй школе (Групповой портрет во второшкольном интерьере). Составители Георгий Ефремов (Юра Збарский), Александр Ковальджи. — М.: Типография «Новости», 2006. — 640 с. + 32 с. илл.

ISBN 5-88149-262-5

В 60-е годы 20-го века 2-я школа стала одной из первых физико-математических школ в Москве. В ней сконцентрировались яркие личности учителей и учеников. Возникла замечательная общность людей, которую называли оазисом свободомыслия и сравнивали с Царскосельским лицеем. Гуманитарные предметы и даже физкультура преподавались на столь высоком уровне, что школу именовали в шутку физико-математической с историко-литературным и физкультурным уклоном. Авторы воспоминаний с любовью рассказывают об уникальных взаимоотношениях учителей с учениками и друг с другом, рассуждают о школе будущего, модель которой они видят в феномене 2-й школы тех лет.

ISBN 5-88149-262-5

© Г. Ефремов, 2006 © А. Ковальджи, 2006

Памяти Александра Крауза — вдохновителя, соавтора и редактора «Записок о Второй школе». С глубокой благодарностью всем, кто воплотил и сберёг наше братство.

К ЧИТАТЕЛЯМ

Нынешнему непоротому поколению, как тем, кто учится, так и подавляющему большинству тех, кто учит, пожалуй, не так-то легко понять, почему их учебное заведение, ныне гордо именуемое Лицеем «Вторая школа», стало в свое время одной из московских достопримечательностей.

Казалось бы, школа как школа, обыкновенная блочная 5-этажка на дальней в ту пору столичной окраине. Почему же именно сюда из всех концов Москвы ездили учиться? Нет, отнюдь не только и не столько из-за высокого уровня, на котором в школе № 2 преподавали математику и физику, а более всего — за воздухом свободы, за возможностью окунуться в атмосферу вольномыслия, какой действительно в любой школе, в том числе и в специальной математической, было не сыскать.

Сегодняшнему ученику, да и учителю трудно себе представить, что директору школы тогда, тридцать лет назад, могли вынести выговор за то, что в коридоре вывешена «Литературная газета», а ученика-старшеклассника таскали на Лубянку и в конце концов посоветовали ему уехать из страны за то, что кто-то застал его за чтением Солженицына.

Теперь вообразите, какое мужество требовалось учителю, да и администрации школы, когда классу предлагалась тема сочинения «Один день Ивана Денисовича». Если к этому добавить, что историю преподавал известный диссидент, редактор «Хроники текущих событий» А. А. Якобсон, и он же читал лекции по русской литературе «серебряного века», да и остальные преподаватели литературы и истории не стесняли себя никакими идеологическими ограничениями, нетрудно представить себе общую картину жизни и умонастроений в школе.

Повторяю: нынешнему поколению не понять, сколь разительно эта картина отличалась от той, какую мож-

но было наблюдать в любой другой школе. И потому такую ценность представляют собой живые, непосредственные воспоминания тех, кто учил и учился в школе №2 в ту, более чем 30-летней давности, пору.

Вот почему мы, нынешние учителя и бывшие ученики, придаём такое значение этим воспоминаниям и надеемся, что сегодняшние второшкольники, которые с ними ознакомятся, проникнутся гордостью за учебное заведение, в котором им выпало работать и учиться, и постараются вписать в историю Лицея «Вторая школа» страницы, которые станут дополнением к уже написанным.

И еще: старайтесь запомнить, а по возможности и записать какие-то важные для вас эпизоды, события, детали из жизни школы, чтобы когда-нибудь, годы спустя, новые поколения учеников и учителей читали их с тем же интересом, какой, думается, представляют записки, предлагаемые вашему вниманию.

Владимир Федорович Овчинников, директор 2-й школы 1956—1971, с 2001 поныне

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ 1-го выпуска

Идея издать сборник воспоминаний и материалов о Второй школе, который составители предлагают Вашему вниманию, возникла отнюдь не на пустом месте. Последние лет двадцать почти при каждой встрече некоей Второшкольной компании, состоящей в основном из выпускников 1968 и 1969 годов, заходили разговоры о том, что было бы здорово собрать воспоминания выпускников и учителей Второй школы в одной книге.

Мы ясно сознавали, что школа наша была уникальна, особенно на фоне наробразовского Архипелага ГУНО. Многие без лишней скромности декларировали, что в истории второй половины XX века Вторая школа занимала место, в известной мере сопоставимое лишь с Царскосельским лицеем века XIХ. Было очевидно, что это — совершенно незаурядное — явление культурной жизни шестидесятых годов заслуживает серьезных исследований и хороших летописцев.

В разные времена и по самым разным причинам многие ученики, выпускники и учителя Второй школы оказались за границей. Наши собратья из «диаспоры» также не были равнодушны к идее издания книги воспоминаний о школе, ведь даже в «рассеянии» большинство второшкольников поддерживают связи и друг с другом, и с родной школой. Многие специально планируют поездки в Москву так, чтобы попасть на традиционные встречи своих классов и выпусков. Те же, кто по разным причинам не могут (или не хотят) приезжать в Москву, собираются на свои, «местные» вечера встречи.

К сожалению, наши «маниловские» грезы, как, впрочем, и большинство иных интеллигентских мечтаний, ни во что не воплощались. Треп оставался трепом. Во многом это определялось временем, а оно было таково, что думать об издании «здесь» какой-либо книги о разогнанной школе не представлялось возможным, а «там» не имело большого смысла.

Когда же времена изменились, проявила себя пресловутая лень. Приятным исключением стало издание в 1999 году сборника афоризмов и шуток выдающихся (и прочих) деятелей Второй школы «КРУПИЦЫ ЗО-

ЛОТА», которое осуществила группа энтузиастов во главе с Толей Сивцовым (выпуск 1969 года), к сожалению, чрезвычайно малым тиражом. В настоящий сборник включены лишь избранные места из «Крупиц золота».

Некий перелом произошел в начале февраля 2002 года. Многие из нас получили письмо от В. Ф. Овчинникова, который незадолго до этого после тридцатилетнего перерыва опять возглавил Вторую школу в ее нынешней ипостаси — Лицей «Вторая школа». Шеф обратился к выпускникам с просьбой о помощи родной школе. Предлагалось оказывать любую посильную помощь через созданный Фонд друзей Второй школы. Этот модный ныне способ сбора средств не вызвал, однако, ожидаемого организаторами потока спонсорской помощи.

В ходе обсуждения этого обращения возникла альтернативная — отчасти благотворительная, отчасти культурно-историческая — идея: собрать воспоминания учеников и выпускников «нашей» Второй школы — (т. е. выпусков до 1971 г.) и издать их в виде книги, с фотографиями и, возможно, воспоминаниями Шефа, Збарского (старшего), Фейна и других учителей.

Затраты на такое издание не должны были бы оказаться значительными. За эти годы в школе учились больше 2000 человек. Если 1000 человек купят эту книгу по «благотворительной цене», это принесет школе реальные деньги на развитие. Так нам представлялось.

Но было неловко агитировать за такую идею «с пустыми руками». В качестве возможной основы для будущего издания А. Крауз предложил свои «Записки о Второй школе», подаренные Шефу на его творческом вечере в Доме учителя 29 октября 2002 года.

Вскоре после этого в Школе, у В. Ф. Овчинникова, собралась инициативная группа. Идея издания была с радостью поддержана и В. Ф. Овчинниковым и А. К. Ковальджи, завучем школы, выпускником 1973 г. Договорились первый, относительно быстрый, «пилотный», вариант книги приурочить к 45-летию школы. Так родился этот сборник. Времени было катастрофическики мало, поэтому удалось составить сборник воспоминаний о коротком периоде жизни Школы, ограниченном 1965—1969 годами.

Важно отметить, что составители не несут ответственности за достоверность информации, а также за частные мнения и оценки событий и личностей, которые содержатся в отдельных воспоминаниях. Публикуемые заметки не подвергались цензуре, а незначительная правка носила стилистический характер.

Составители надеются, что эта книга разбудит во многих выпускниках и учителях нашей школы желание записать и свои воспоминания об этом и не только об этом периоде жизни Второй школы. Мы верим, что коммерческий результат от реализации книги даст Школе реальную финансовую поддержку и, в частности, обеспечит возможность подготовки и выпуска полномасштабного сборника материалов о Второй школе.

Г. Ефремов (Ю. Збарский), А. Крауз

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ 2-го выпуска

Второй выпуск Записок по объёму вдвое больше первого1, хотя в первом было 11 авторов, а во втором — 44, среди которых стало больше учителей. Во второй выпуск вошли все материалы первого, но расположены они в хронологическом порядке2. Исключение составляют воспоминания А. Крауза, по инициативе и при деятельном участии которого возник первый выпуск. Добавлены фотографии авторов, биографические справки и другие приложения. Для удобства поиска в текстах выделены шрифтом фамилии сотрудников школы.

Чтобы оценить, как отражена история школы в записках, на графике показана частота представленных лет, когда авторы находились в школе. Иначе говоря, считается, что все годы, которые автор учился или работал в школе, представлены в его воспоминаниях. По горизонтальной оси — годы с 1956 по 19833, по вертикальной — частота представленных годов во всём сборнике. Все годы с 1956 по 1983 представлены хотя бы один раз, а более полно (не менее пяти раз) — годы с 1962 по 1972.

Непросто было восстановить даты некоторых событий. Порой авторы не помнят дат или в них не уверены. Типичной ошибкой была следующая, приводим ее в форме задачки. Некий выпускник учился с 7-го по 10-й класс и окончил школу в 1970 году. В каком году он пришел в школу? Напрашивается ответ — в 1967 году,

1 «Записки о Второй школе», выпуск I. — М.: Грантъ, 2003.

2 Упорядочиваются материалы второшкольников по году прихода во 2-ю школу, а материалы других лиц или без авторства вынесены в приложения.

3 К сожалению, материалов более поздних лет не представлено, хотя составители сборника обращались с личной просьбой ко многим выпускникам и учителям.

но это неверно. Ученик окончил 7-й класс в мае 1967 года, а пришел в школу в сентябре 1966 года. Иначе говоря, разница в годах на единицу больше разницы в классах. Причина — в несовпадении календарного и учебного годов.

Авторы воспоминаний высказывали порой противоположные мнения, но это их право, поэтому составители и редакторы ограничились стилистической правкой и не отвечают за мысли и чувства авторов. Пусть полемика разворачивается за пределами книги.

Материалы второго выпуска поправлены и дополнены авторами или с согласия авторов и снабжены сносками редактора. Тексты вычитывались учителями Второй школы. Материалы первого выпуска — П. С. Пустоваловым, новые материалы Г. И. Еселевой, Г. С. Тарицыной и Н. И. Пеговой. Много поправок внесла И. Г. Овчинникова. Словесники, конечно, поправили и стилистические шероховатости.

В редактировании материалов о Р. К. Бега, а также интервью о А. Якобсоне участвовала выпускница 1983 г. М. Сторожакова (ныне Скубицкая). Большие материалы помогла редактировать выпускница 1983 г. Е. Лоза (ныне Воропаева). Несколько содержательных ошибок в первом выпуске нашли второшкольники А. Даниэль, Н. Пахомов, А. Сивцов, друг 2-й школы В. Емельянов и, конечно, В. Ф. Овчинников.

Много фотографий предоставили Д. Аблов, М. Кларин, Е. Лоза, Р. Мацонашвили, В. Ф. Овчинников, В. Рок, А. Сивцов, Н. В. Тугова.

Составители второго выпуска находились в постоянной переписке4, при этом мнение Г. Ефремова было определяющим, а технические вопросы лежали на А. Ковальджи.

Благодарим выпускника Л. Юсуфовича, который с друзьями провёл анкетирование учителей. Благодарим выпускницу Е. Васильеву за организацию издания книги.

Тем не менее, ответственность за все ошибки и недостатки в издании берёт на себя редактор выпуска А. Ковальджи в надежде исправить их в третьем издании.

У нас есть желание собирать и издавать записки второшкольников постоянно, например в виде журна-

4 Г. Ефремов находился в Литве.

ла, а потом раз в несколько лет издавать Записки целиком (в нескольких томах в хронологическом порядке с приложениями). Е. Лоза, М. Скубицкая, Е. Васильева готовы помочь в издании следующего выпуска.

Замечания ко второму выпуску и новые воспоминания и фотографии можно присылать по электронной почте koval-dji@yandex.ru А. Ковальджи или с оказией в школу.

Много материалов о Второй школе и ее учителях есть на сайте — Мемориальной странице Анатолия Якобсона http://www.antho.net/library/yacobson/index.html созданном другом 2-й школы В. Емельяновым с помощью выпускников 2-й школы Н. Симонович и А. Зарецкого. И, конечно, на сайте выпускников http:// www.school2.ru, созданном Д. Абловым. О сегодняшней жизни Второй школы можно узнать на сайте школы http://www.sch2.ru

Для читального зала и школьного музея мы собираем публикации второшкольников, поэтому будем рады, если вы подарите свои книги и статьи в бумажном или электронном виде. Если кто-то из вас рисует, фотографирует, снимает фильмы или собирает коллекции, то мы готовы устроить выставку или вечер на тему ваших увлечений. Просим второшкольников и единомышленников прийти и рассказать что-то интересное о себе, своей профессии или хобби. Это поддержит связь поколений и поможет нынешним ученикам в выборе профессии.

Г. Ефремов, А. Ковальджи

Владимир Федорович ОВЧИННИКОВ

КАК НАЧИНАЛАСЬ 2-Я ШКОЛА

Школа открылась в 1956 году на окраине Москвы. Последние дома заканчивались у Калужской заставы, а дальше шли пустыри и огороды. Следующий от Калужской заставы дом (для преподавателей МГУ) стоял на Ломоносовском проспекте.

2-я школа была построена первой в районе, а рядом возводился жилой дом. Занятия начались, когда школа еще достраивалась, поэтому старшеклассники в резиновых сапогах перетаскивали первоклашек через грязь, иначе дети не могли добраться до школы.

Мы начинали работать буквально впятером. Среди «открывателей» школы были И. С. Збарский, Н. В. Тугова, Р. Е. Кантор, которые сегодня в зале. В 1957 году мы набрали маленькие классы. Но район быстро заселялся, и на третий год в школе училось 880 человек, т.е. в классах было по 45 детей, что соответствовало нормам.

Школа ничем не отличалась от других московских школ. Но было несколько учителей-энтузиастов, которые составили костяк будущей 2-й школы. Этот костяк «обрастал» другими учителями, и постепенно складывался очень интересный коллектив.

Исаак Семенович ЗБАРСКИЙ

КАК СОСТОЯЛАСЬ 2-Я ШКОЛА

Если бы не было Владимира Федоровича Овчинникова, — не было бы и 2-й школы. Он — начало нашей школы, и костяк учителей он привел.

Хочу добавить к рассказу Владимира Федоровича, что вдоль Калужского шоссе располагался «пунктир» академических институтов, и это имеет непосредственное отношение к школе.

В первые учебные годы Н. С. Хрущев, блаженной памяти, постановил, что в школах должно быть обязательное профессиональное образование. В центре Москвы директора легко нашли себе «шефов» — швейные фабрики, автобазы и т.д. А у нас кругом пустыри и никакого производства.

И вот мы с Владимиром Федоровичем пошли по округе искать хоть какую-нибудь профессиональную базу. Зашли в какую-то замочную артель. Там говорят, мол, взяли бы мы вас, да нас самих отсюда выселяют.

И когда мы уже шли назад, вдруг Владимиру Федоровичу пришла в голову гениальная мысль и он сказал: «Послушайте, Исаак Семенович, а давайте зайдем в академический институт». Я говорю: «Да какая же там профессия?» В.Ф.: «Ну кто его знает, давайте зайдем».

Мы зашли сначала в ФИАН. Там сказали: «Да вы что, с ума сошли? Здесь же радиация, какие дети?!» А второй институт был, как будто Бог поднёс... Это был Институт точной механики и вычислительной техники, и директором его был академик Лебедев (теперь это институт им. Лебедева).

Он выслушал Владимира Федоровича и сказал: «А что, я вас возьму, мне нужно паять платы. Ну, вы напортите какую-то часть, но вы же у меня будете не в плане и, глядишь, для меня что-то сделаете. Я вам устрою цех с музыкой и цветами». И устроил на 2-м этаже школы.

Владимир Федорович первый в Москве дал объявление о наборе по специальности «радиомонтажник». Это, знаете ли, среди всех швей и автослесарей — звучало. И к нам хлынул поток учащихся. Поток сильных учащихся.

А потом, через год, Лебедев сказал: «Знаете, мне еще и программисты нужны. Давайте откроем еще классы по физике и математике».

И пошел второй поток. А когда второй поток пошел, то оказалось, что старые учителя, часть из них, с этими учениками работать не могут. И начался второй отбор, — отбор учителей. Приходили уже такие учителя, которые с этой ученической элитой могли совладать. Так в школе собрались элитные преподаватели.

А когда 2-я школа уже начала греметь по Москве, уже слышалось, что после пушкинского лицея другой такой школы не было, начался третий поток — поток академиков и членов-корреспондентов, которые приходили к Владимиру Федоровичу и просили принять их детей. Это надо было видеть.

Владимир Федорович начинал валять дурака. Он говорил: «Знаете, не могу, у вас другой район, не положено, детям надо переходить дорогу». И так доводил этого несчастного академика до состояния, когда тот был готов встать на колени. Тогда Владимир Федорович говорил: «Ну что ж, ну попробуем. Скажите, а Вы в субботу работаете? — Нет. — А мы работаем. Так вот, если мы возьмём ваше дитя, то Вы по субботам будете читать по своему предмету лекции для того курса, где будет учиться ваш ребенок». И тогда состоялась 2-я школа.

И хочу еще раз признаться в любви Владимиру Федоровичу и повторить, что не было бы Вас, Владимир Федорович, — не было бы 2-й школы, и не сидели бы мы сейчас в этом зале.

(Выступление в Доме учителя, 2003 г.)

Александр КРАУЗ

ученик 1965—1968 гг., 8 «Б» — 10 «Е»

ЗАПИСКИ О ВТОРОЙ ШКОЛЕ

Se non е vero, е ben trovato...

Если это и не верно, то всё же хорошо придумано...

ВСТУПЛЕНИЕ

Относительно короткий, всего 3 года, и весьма давний период пребывания во 2-й физико-математической с литературно-историческим и физкультурным уклоном школе, оставил огромный, совершенно непропорциональный след во всей моей жизни. Сегодня для меня совершенно очевидно, что моё мировоззрение и мироощущение в значительной степени базируются на идеях и принципах, заложенных в эти годы 2-й школой.

Тот нетривиальный факт, что вот уже 33 года подряд (и без пропусков) в первую субботу октября проходит вечер встречи класса, даёт основание предположить, что эти 3 года оказались не менее существенными и для большинства моих соучеников.

Многие из нас, зачастую разделенные океанами и границами (чаще государственными, но иногда религиозными и, зачастую, сословными1), и сегодня продолжают поддерживать личные дружеские отношения.

Для большинства выпускников слова «Вторая школа» или второшкольный значок на лацкане пиджака в течение долгих лет

1 Один из наших соучеников, Юрий Гаврилович Клейман, ныне именуемый «отец Георгий», уже в довольно зрелом возрасте стал православным священником, принял постриг и ушел в монастырь, где исполняет почетные обязанности «отца-эконома».

застоя и в последующие, не менее сложные времена, служили своеобразным «паролем», не просто обозначающим факт принадлежности к «одной стае», но априори показывающим, что с этим человеком можно спокойно и прямо говорить обо всём, не выбирая слов, не скрывая мыслей и, главное, ничего не боясь. В те годы возможность такого общения была огромной редкостью и большой радостью, обычно для этого требовался длительный период притирки и взаимопроверки.

Удивительный подбор преподавательских кадров, новейшие, совершенно непривычные для советской школы программы и методы преподавания — всё это приводило к тому, что нам, ученикам, во Второй школе было очень интересно. Как мне кажется, интересно было и нашим учителям, большинство из которых, повидимому, воспринимало свою деятельность в школе не как «работу», а как «служение».

Не декларируя этого специально, наши учителя старались не только обеспечить высочайший уровень преподавания практически всех школьных предметов, но в не меньшей, а возможно и большей мере, воспитать способность самостоятельно и весьма критично оценивать окружающую действительность, умение формировать и отстаивать свое мнение.

Именно этот второшкольный дух подлинной внутренней свободы был ненавистен казенной наробразовской системе, да и вообще всей советской системе, но именно он оставил во всех нас столь глубокий след, что и сегодня многие из нас считают эти годы главными в своей жизни.

Мне всегда казалось, что именно годы моего пребывания в школе совпали с наиболее ярким и в какой-то мере высшим периодом ее развития. Витя Тумаркин пишет в своих воспоминаниях, что ему неоднократно приходилось слышать от учеников разных выпусков аналогичное мнение. А «...на самом деле что-то было лучше в одни годы, что-то — в другие, какие-то процессы завершались, другие начинались, но общее направление выдерживалось вплоть до разгона школы в 1971 г.» Это бесспорно с точки зрения общешкольного и специального физико-математического образования — они были на разном, но весьма высоком уровне во все годы функционирования Второй школы как физико-математической. Было бы неинтересно и бессмысленно пытаться ранжировать те или иные периоды жизни Школы с этой точки зрения.

А вот своё, особое место в культурно-политической истории нашей страны Школа, как мне кажется, заняла именно в годы, когда нам посчастливилось в ней учиться. Один из самых умных

людей XX века и, по мнению нашего учителя Анатолия Якобсона, один из лучших советских поэтов2 Давид Самойлов, писал: «Пятнадцать лет, прошедшие со смерти Сталина, составляют переходный период нашей истории. Он начался 5 марта 1953 года и продолжался 15 лет — до августа 68-го. Редкие периоды истории можно датировать с такой точностью...»3.

Однако внутри этого периода можно с не меньшей точностью выделить и значительно более короткий, но не менее драматичный исторический период, начавшийся в сентябре 1965 года, когда КГБ СССР арестовал Юлия Даниэля и Андрея Синявского. Их арест, а впоследствии и неправый уголовный суд над художественной литературой, прошедший в феврале 1966 года, стал, как известно, начальной точкой отсчета того явления, которое впоследствии было названо диссидентским движением. Суд над ними показал всем, что «оттепель» кончилась и наступили «холода». А к лету 1968 года политический климат нашей страны определился окончательно. Наступили «заморозки». Подавление «Пражской весны» и последовавшие за ним многочисленные процессы над инакомыслящими расставили все точки над «i».

Именно в сентябре 1965 года мы и пришли во Вторую школу, а летом 1968 года ее закончили.

Буквально через несколько месяцев после нашего поступления в школу пришел преподавать историю и литературу Анатолий Якобсон, крупный переводчик и литературовед, близкий друг Юлия Даниэля, впоследствии активный правозащитник и участник диссидентского движения. Не без его участия вскоре в наш класс был принят Саша Даниэль — сын только что арестованного Юлия Даниэля. Роль Якобсона в общественно-политической и культурной истории Второй школы переоценить невозможно.

Это был период, когда многие определялись в своем отношении к господствующей системе. В среде интеллигенции даже люди, не встававшие на путь реальной борьбы с системой, внутренне самоопределялись. Это касалось наших родителей и их друзей, что, естественно, не могло не затронуть и наших учителей, и многих из нас.

Думаю, что аналогичные процессы происходили и в других школах. Ведь школ, где происходил отбор учащихся и где уровень преподавания профильных предметов был не ниже чем у нас,

2 См. Воспоминания Светы Ганелиной.

3 Д. Самойлов «Кто устоял в сей жизни трудной...» Литература и общественное движение 50—60 годов», в сб. Проза поэта, М. Вагриус, 2001 г.

в эти годы было немало. Только в Москве можно назвать 444-ю, 710-ю, 7-ю и 18-й (Колмогоровский) интернат.

Однако только во Второй школе в эти годы политических заморозков возник удивительный теплый оазис с «микроклиматом» подлинной свободы. Благодаря особому дару В. Ф. Овчинникова, его огромной человеческой смелости и таланту организатора этот оазис сумел выжить в течение почти шести лет. Он жестко противостоял многочисленным попыткам властей разрушить «гнездо диссидентства», при этом не только не ограничивая учителей в их деятельности, но помогая им.

Начав активно заниматься правозащитной деятельностью, Анатолий Якобсон весной 1968 года решил, дабы «не потопить корабль», уйти из школы. Это, однако, не привело к снижению давления. В 1971 году школу «по-большевистски» бесцеремонно и грубо разогнали по чисто идеологическим причинам.

Мне кажется, что попытка вспомнить эти годы и осмыслить причины столь сильного их воздействия на нас может оказаться интересной. Естественно, что мои воспоминания не претендуют на научно-исследовательскую точность, они представляют собой сугубо личные воспоминания «обо мне и Второй школе». Боюсь, что многие «факты» будут изложены неточно, а многие оценки будут грешить явным субъективизмом. Тем не менее, я надеюсь, что эти записки будут прочитаны соучастниками событий без гнева4, а иными читателями с определённым интересом.

ПОСТУПЛЕНИЕ

Мои юные годы прошли в самом центре Москвы, в Трехпрудном переулке. Жили мы в большой коммунальной квартире в бельэтаже старинного дома, занимая там две большие комнаты. Всего в квартире было 8 комнат, в которых проживали 6 семей. Одну из комнат занимал пожилой чиновник какого-то финансового ведомства, которому в своё время, до уплотнения, принадлежала вся эта квартира.

Рядом, в Малом Палашевском переулке, у самой Пушкинской площади была расположена Школа №122, в которую меня отдали в 1958 году. Как сказали бы сейчас, школа была довольно «элитная». В нашем классе училась дочка Константина Симонова — Машка, а двумя классами старше учился «внук Сталина». До

4 Был бы страшно рад любым уточнениям и дополнениям.

сих пор не знаю, о каком из внуков шла речь, но самого «внука» помню очень хорошо, особенно запоминалась его привычка бить в кровь каждого, кто пытался дразнить его «Сталиным» — времена были «оттепельные», и дразнилка эта воспринималась как крайнее оскорбление.

Там я пробыл до 7-го класса, учился неплохо, не слишком утруждая себя занятиями. Во 2-м классе я близко подружился с Яшкой Хейфецом, который жил в соседнем доме в том же Трехпрудном переулке. В школе была довольно интересная «общественная жизнь». Классе в 5-м мы с Яшкой каким-то образом попали в районный «Клуб Красных следопытов» при Свердловском райкоме комсомола. Мы ездили на сборы в Центральный Дворец Пионеров на Ленинских горах, ходили по ЖЭКам и домоуправлениям, изучали домовые книги. Помнится, искали мы «первых» пионеров5 и еще кого-то, словом занимались всякой ерундой. Тем не менее, нам нравилось внешкольное общение — в клуб ходили ребята из всех школ района, в том числе и старшеклассники.

Когда мы были в 7-м классе, физичка создала «кинокружок», куда принимали только старшеклассников. Но так как у нас дома уже давно была узкопленочная кинокамера, и я уже давно умел и снимать, и монтировать, и показывать фильмы, то меня, в порядке исключения, туда приняли, а заодно и Яшку. Мы снимали какой-то «игровой» фильм. Физичка приводила на занятия какого-то кинорежиссера, кажется, это был ее муж. Он учил нас, что такое «кадр» и «мизансцена», как ставить свет, как монтировать фильм из отдельных «эпизодов». Занятия были довольно интересными. В школе возникла теплая компания. Мы много гуляли, трепались, ходили друг к другу на дни рождения и просто в гости, в общем, жили в своё удовольствие.

Возможно, всё это так и продолжалось бы до окончания школы, если бы в школу не пришел новый математик — Узбак Искандарович Муффазалов. Когда в 6-м классе в «бабском» учительском коллективе возник этот молодой, спортивный, красивый, очень правильно (как я теперь понимаю, слишком правильно) говоривший по-русски преподаватель математики, весь класс практически сразу в него влюбился. С третьей четверти его назначили классным руководителем вместо географички — милой, доброй, но абсолютно с нами не справлявшейся. Класс принял его на

5 Фильм А. Митты «Звонят, откройте дверь», с Роланом Быковым и Еленой Прокловой в главных ролях, вышедший на экраны чуть позже этих дней, был для меня особенно интересным именно потому, что рассказывал почти про нас.

«ура». Он был единственным мужчиной в школе — и он был нашим «классным»! Когда в конце учебного года он заболел, и серьезно, все страшно переживали, а когда, наконец, его выписали из больницы, бегали его навещать, и, казалось, ничто не предвещало конфликтов.

Однако в новом учебном году на наши отношения стали набегать легкие облачка, постепенно превращавшиеся в тягостные грозовые тучи. Придирки и, как нам казалось, абсолютно несправедливые наказания сыпались как из ведра, вызывая ответную реакцию, и ситуация становилась просто неуправляемой. К весне 65 года отношения испортились вконец.

По-видимому, сказалось наше с Яшкой врожденное свободолюбие, в значительной степени поддерживаемое моими родителями. Это качество, принципиально нетерпимое в школе того времени, в сочетании с присущими Узбаку привычками6, и составило ту совершенно гремучую смесь, которая просто не могла не привести к многочисленным взрывам.

К тому же Узбак преподавал математику. К 7-у классу, уж и не знаю почему, но математика превратилась в один из интереснейших и, по-своему, любимых предметов. Удачное участие в олимпиаде подхлестнуло этот, всемерно поощряемый родителями интерес. Одновременно это усилило конфликт с Узбаком: мальчишеский максимализм не дал возможности скрыть своего отношения к его познаниям в любимом предмете — особенно, когда он не смог решить олимпиадную задачу (решенную мною) и, как мне показалось, попросту не вполне понял ее условия.

В общем, конфликт разгорался и принимал пренеприятные формы для обеих сторон.

В начале апреля позвонил мой двоюродный брат Женя, которого мы уже давно просили узнать, нет ли на мехмате МГУ, где он учился на 5-м курсе, какого-нибудь математического кружка. Он сказал, что кружок есть — это ВМШ (Вечерняя математическая школа), но он только с сентября, а вот, мол, завтра во 2-й математической школе при мехмате приёмные экзамены в 8-й класс.

С присущим нам здоровым авантюризмом мы с Яшкой ринулись на другой конец Москвы.

Там сразу же начались чудеса. Принимавший у нас экзамен очень странный на вид очень молодой студент, почти наш ровесник (это был один из второшкольных вундеркиндов, поступив-

6 По слухам, активно ходившим по школе, Узбак до нас работал в школе для малолетних преступников, или, как тогда обычно говорили, для дефективных.

ший в МГУ то ли в 13, то ли в 14 лет), спросил наши фамилии. Моя у него интереса не вызвала, а вот когда Яшка назвал свою — Хейфец, экзаменатор присвистнул и весело спросил: «Ну, а зовут тебя, естественно, Яша?», вызвав у нас состояние полного шока. Только дома, выслушав наш рассказ, мои родители рассказали нам про великого скрипача Яшу Хейфеца, несколько снизив обретенное Яшкой состояние величия.

Это величие подогревалось и тем пренеприятным для меня фактом, что, к моему ужасу и огорчению, Яшка, который и поехал-то просто за компанию (мы почти всё делали вместе), сдал экзамен на «5», и ему сказали, что он принят. Я же получил только «4+», что было, по словам принимавших экзамены студентов, полупроходным баллом. Конкурс был около 8 человек на место, поэтому полупроходной был подлинной моральной катастрофой, с которой смириться я просто не мог.

Принимавший экзамен вундеркинд, увидев мое дикое огорчение, почему-то меня пожалел и сказал, что через несколько дней будет еще один тур экзаменов, и хотя это и не полагается, я мог бы, не говоря никому о первой попытке, попробовать сдать еще раз.7

И вот наступил день очередного экзамена. Яшка со мной не поехал, и было решено, что меня будет сопровождать бабушка — ведь нельзя же отпустить «ребенка» на другой конец Москвы одного. То, что в случае успеха этого мероприятия ребенок будет мотаться на этот «другой конец» ежедневно, а иногда и чаще, на тот момент никем в расчет не принималось.

Как именно происходил этот повторный экзамен, я не помню, однако получил я вожделенную пятерку и с совершенно распухшей от усталости и радости головой поехал в сопровождении бабушки домой. Дома выяснилось, что у меня температура выше 38°С, и я, совершенно ублаготворенный, проболел почти неделю.

Естественно, что всё это происходило в тайне и от школьного руководства, и от пресловутого Узбака. Но не прошло и двух недель, как тайну пришлось раскрыть. По почте и мне, и Яшке пришли официальные уведомления о том, что мы приняты в физико-математическую школу № 2 и всех новых учеников приглашают на церемонию знакомства, которая будет проходить во время по-

7 Через несколько лет, будучи уже студентом, я несколько раз принимал вступительные экзамены в нашу школу, и, вспоминая своего первого в жизни экзаменатора, старался относиться к «малышне», которая в испуге сдавала экзамены, с тем же сочетанием справедливой строгости и доброй снисходительности.

ездки на теплоходе по Каналу им. Москвы в такой-то, к ужасу нашему, вполне будний день мая. То есть надо было пропускать школу, что, учитывая специфические отношения с Узбаком, было не просто. Переживания кончились тем, что Яшкины родители не рискнули отпустить его в эту поездку, а мои, решив, по-видимому, что терять уже нечего, меня отпустили.

Поездка была феерически интересной и весёлой. Вели это интеллектуально-развлекательное действо студенты, старшеклассники и профессор Дынкин, который тогда возглавлял «специальное математическое» образование во 2-й школе. Была бездна интеллектуальных конкурсов, на первый взгляд, не имевших никакого отношения к математике, — но очень забавных. Как правило, конкурсы требовали коллективных решений, — так что перезнакомились новички довольно быстро, правда, какими-то произвольными группами.

Один из конкурсов помню до сих пор. Требовалось написать связный рассказ, все слова которого начинались бы на одну букву — пример был приведен хрестоматийный: «Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж чрезвычайно чисто».

У меня написалось нечто следующее:

«Красивая красная королевская карета карьером катилась к королевской крепости. Король, королева, королевич, кардинал кое-как кивали кавалергардам, камергерам, кавалеристам. Когорта королевских копейщиков караулила крепость. Кадеты, кавалеры, камердинеры кричали. Караул козырял королю. Кучер кнутом колотил коричневых коней, кони клацали копытами. Колеса крутились. Карета колыхалась, как какая-то колымага. Колея круто кончилась. «Каюк!!!» — крикнул кучер. Красная королевская карета кокнулась. Королевская кровь капала. Кошмар! Конец!»

Это произведение заняло какое-то место, и за это мне удалось получить несколько «тугриков».

«Тугриками» назывались особые, второшкольные «деньги». Эмиссию этих «платежных средств» осуществлял профессор Дынкин с помощью очень симпатичной, то ли китайской, то ли монгольской маленькой костяной печатки. Номинал определялся цветом оттиска печати и цифрой, нанесенной на обратную сторону «банкноты» лично Дынкиным.

Забегая вперед, скажу, что «тугрики» можно было зарабатывать в течение всего учебного года, участвуя в различных, в основном математических, конкурсах. Раз в году устраивался общешкольный праздник, на котором действовал «ШУМ» — Школь-

ный Универсальный Магазин, и за «тугрики» можно было купить какую-то очень нужную нормальному школьнику ерунду. Такой же магазинчик был и на теплоходе.

Всё это удовольствие, естественно, только обострило скандальное напряжение в старой школе. Ведь сохранить в тайне причину отсутствия не удалось, хотя я и не помню, чтобы кто-нибудь прилагал к этому усилия. Так что когда через некоторое время наши родители пришли к директору с заявлением о переходе, это не вызвало никакого удивления.

Но уж палок в колеса нам решили понаставить «по полной программе». Для начала нас пытались заставить отработать «практику» в школе. Так как в 122-й школе это слово обозначало бессмысленное и очень противное времяпрепровождение на так называемом школьном участке, мы, конечно же, активно этому воспротивились.

Тогда нам отказались выдать дневники за 7-й класс, которые было необходимо предъявить в новой школе. Мало того, документы («Личное дело») отдали с огромным трудом и только после похода в школу моего отца. Документы отдали в запечатанных конвертах. Короче, к началу летних каникул счёты со «старой» школой были покончены.

В конце августа мы с трепетом и некоторым страхом приехали в «новую» школу узнать расписание и прочие необходимые вещи. В приёмной директора сидел молоденький, очень красивый учитель и принимал новеньких. Мы скромно назвали свои фамилии. Это незамысловатое действие оказало на него неожиданно сильное впечатление. «А, это знаменитые Крауз и Хейфец!» — воскликнул он. Почти сразу вокруг собрались несколько таких же молодых учителей, которые, странно на нас посматривая, радостно повторяли его совершенно необъяснимую фразу.

Только спустя несколько месяцев, уже хорошо познакомившись с молодым и красивым «учителем», а это был аспирант мехмата Толя Каток, я рискнул спросить его, чем же мы с Яшкой были так знамениты в первый же день в новой школе. «Ну,... как бы тебе это сказать..., — хихикал Толя, — видишь ли... я вообще никогда еще не видел в нашей школе человека с тройкой по поведению, а тут сразу двое, да еще из одной школы, в общем... ваши документы вызвали некоторый переполох..., а потом еще выяснилось, что ты вступительный зачем-то сдавал два раза... в общем, всё это было очень необычно».

Так что последний сюрприз Узбака догнал нас даже в новой школе.

ПЕРВЫЕ ДНИ. НОВЫЕ УЧИТЕЛЯ

Перед 1-м сентября мы приехали в школу и узнали, что нас с Яшкой зачислили в 8 «Б», по списку в классе 39 человек, среди которых 6 девчонок. (Нам быстро объяснили, что 6 — это очень много, ибо среди старших классов есть и такие, где девчонок просто нет).

Первые несколько дней спрессовались в памяти и сегодня воспринимаются как один день. Помню, что, как и во всех школах, была общешкольная «линейка» на школьном дворе, на которой выступал директор — Владимир Федорович Овчинников — высокий, красивый и очень суровый человек. Сразу же мы узнали, что его в школе все называют Шеф, и даже в разговорах с учителями фраза «Шеф сказал» или «Шеф не разрешил»8 воспринималась абсолютно нормально.

Наверное, был какой-то «классный час» и знакомство с соучениками и нашей классной руководительницей — Нелей. В результате предельной мобилизации мне удалось вспомнить и отчество — звали ее Нелли Абрамовна, и преподавала она у нас «простую» математику. Фамилию вспомнить не удалось и пришлось произвести розыски. Из чудом сохранившегося школьного дневника за 8 класс удалось ее установить — Сергеенко. Хотя с ней и были связаны некоторые существенные эпизоды первого года в новой школе, но большого следа в нашей с Яшкой жизни и в жизни класса она, по-моему, не оставила.

В первый же день мы познакомились и с Александром Владимировичем Музылевым, который преподавал русский язык и литературу9, и с Наумом Матусовичем Сигаловским, преподавателем физики.

Знакомство с Музылевым началось крайне нестандартно. В класс вошел молодой человек (если только такое определение подходит к учителю), говоривший по-русски идеально правильно, хотя и с легким, я бы сказал, «дворянским», грассированием. Первый же урок начался с огромного диктанта, и уже на следующий день Музылев огласил результаты проверки. Система выставления итоговой оценки была, в соответствии со специализацией школы, пре-

8 Фраза «Шеф разрешил» представлялась нам абсолютно нереальной, что вызвало грандиозное удивление у Шефа, когда лет через 30 мы ему об этом рассказали.

9 Совершенно не помню его уроков литературы. По-видимому, некоторый шок от «русского языка» полностью заместил все, что было связано с литературой.

дельно формализована. Любая работа по русскому языку, в которой не было ни одной ошибки, оценивалась на «5». За любую орфографическую ошибку оценка снижалась на «1», а за пунктуационную — на «0,5». В результате такого «строго математического» подхода лучшей оценкой в классе оказалась «2».

По-моему, ее получил Витя Батоврин, в диктанте которого было всего 5 ошибок. Витя и впоследствии считался одним самых грамотных в классе. У меня, не отличавшегося повышенной грамотностью, было около 40 ошибок, и оценка «-23» была далеко не самой низкой. В журнал, правда, он выставил обыкновенные двойки, и в упомянутом выше моём школьном дневнике прямо 1-го сентября красуется жирная двойка по русскому языку.

Довольно быстро выяснился и достаточно нетривиальный способ повышения нашей грамотности. Музылев напомнил нам известный анекдот про «забудьте всё, чему вас учили...», причём напомнил применительно к тем правилам русского правописания, которые мы, судя по полученным оценкам, «зазря» пытались усвоить в предыдущей жизни. Нам обещали, что если мы, как любители математики, сумеем усвоить ту математически точную систему грамматики русского языка, которую он разработал, и будем систематически выполнять те упражнения, которые он нам будет задавать на дом, то в скором времени мы все станем абсолютно грамотными людьми.

Для этого нам необходимо срочно приобрести сборник упражнений по русскому языку профессора Розенталя из МГУ. По непроверенным слухам, А. В. Музылев был одним из любимых учеников этого известного филолога и под его руководством готовил диссертацию по построению непротиворечивой теории русского языка, в которой не было бы случайных исключений.

На дом Музылев задавал «всего одно» упражнение «из Розенталя». По результатам его проверки за каждую сделанную ошибку давалось еще одно упражнение. Ошибок, несмотря на проверку текстов родителями и даже бабушками, оказывалось немало. Если учесть, что среднее упражнение «из Розенталя» занимало примерно половину тетради «за 2 копейки», т.е. составляло около 6 страниц, то понятно, что уже через несколько недель объём домашних заданий по русскому языку, растущий в геометрической прогрессии, начал значительно превышать наши реальные возможности. А тут еще классные и домашние сочинения и диктанты, ошибки в которых приводили к аналогичным результатам.

И мы сами, и родители видели, что в «физико-математической» школе основное время занимают домашние задания по рус-

скому языку. Этот, я бы сказал, «русскоязычный практический терроризм» проходил на фоне удивительно интересных уроков теории.

В гимне нашего класса, который в первые месяцы учёбы сочинили, как мне помнится, Кролик (Володя Резник) и Боря Черкасский и который в течение всего года дополнялся коллективным классным «поэтическим разумом», существенное место было уделено и Музылеву, и Сигаловскому. Там же, кстати, была сформулирована краткая, но предельно едкая характеристика Нелли.

К сожалению, полного текста этого «великого произведения» я не помню, но отдельные кусочки, которые вспомнил сам, и те, которые удалось восстановить с помощью однокашников (Наташка Тетерина, Борька Черкасский и Капочка), попробую здесь привести (пелось на мотив «Шаланды, полные кефали»):

Учились мы в нормальных школах,

Но вдруг прошла средь нас молва,

Что принимают вундеркиндов

В восьмые классы школы два.

Припев:

Как же тяжело нам здесь учиться,

Как же было раньше хорошо,

Как бы от учебы не загнуться,

Как бы продержаться здесь еще...

И вот попали на экзамен,

Перерешали пять задач,

Впервые грызть науки камень

Мы стали, как простой калач.

Припев

И вот экзамены мы сдали,

И сам Каток нам руки жал,

Но Музылеву мы попались,

И жаркий пыл у нас пропал.

Припев

Его мы, правда, полюбили,

Ну, как его не полюбить,

Когда он с ласковой улыбкой

Не дал спокойно дня прожить.

Припев

?.........................

?.........................

Нет бога, кроме Розенталя,

А Музылев пророк его!

Припев

Был пророк молодой,

И он в армию попал.

Литератором другой

В восьмом классе у нас стал.

Припев

Много он на нас кричал

И линейкой стучал,

Но зато перестал

Ставить двойки в журнал.

Припев

Мы смело физику учили,

Мы знали, что должны «поньять»,

Но на зачете получили

Мы далеко не «ровно пьять».

Припев

Математичка молодая

У нас уж год преподает.

Что от нее мы получили,

Ни бог, ни дьявол не поймет.

Припев

Здесь заставляют нас работать,

Здесь не дают баклуши бить,

Мы можем лишь ушами хлопать

И лишь мозгами шевелить.

Припев

Мы вспоминаем дни былые,

Когда купались в славе мы,

Когда все тёти и родные

Пропели нам, что мы умны.

Припев

Сейчас бы тети нам попались

Мы б им сказали дружно

Чтоб впредь они не зарекались,

Куда нам нужно поступить.

Совершенно поразительно, но у Наташи Тетериной в Вашингтоне обнаружились листочки с текстом этого гимна, записанные, судя по почерку и обилию ошибок, моей рукой в 8 классе. Судя по этим листочкам одним из соавторов этого «эпохального» произведения был Андрей Сеславин.

Хотя конкретное содержание теории Музылева, к сожалению, забылось еще в школе, но наш восторг по их поводу я хорошо помню и сегодня. Удивительное ощущение математической стройности и, главное, понятности правил, а также декларируемый им отказ от зубрежки — очень подкупали.

И всё же назревал бунт, тем более обидный, что, несмотря на все «неприятности», класс полюбил Музылева страстно и нежно.

Однако никакого скандала не произошло. Ситуация разрядилась сама по себе и довольно грустно. Так как на филфаке МГУ, который закончил наш «любимый мучитель» (интересно, почему это слово лишь одной буквой отличается от слова «учитель»), не было военной кафедры, его выпускники подлежали призыву в армию. Правда, всего на год. Музылева призвали в армию, и он покинул школу и наш класс на год.

Вместо Музылева в школу пришел человек, оказавший огромное влияние на всех нас, да и не только на нас. Это был учитель литературы Анатолий Александрович Якобсон. Класс принял его весьма настороженно, да и он на первых порах относился к нам сдержанно. Потребовалось некоторое время, чтобы Якобсон понял, что с нами можно разговаривать, а мы осознали, с каким незаурядным явлением свела нас Вторая школа. Вскоре Анатолий Александрович начал преподавать нам и историю и, кроме того, после уроков читал для всех желающих лекции о русской поэзии.

В записках о Давиде Самойлове Георгий Ефремов (он же Юрка Збарский) пишет10:

«Моя подружка Ира, старше на класс, рассказывала в начале года: — Слушай, к нам историк пришёл, чокнутый какой-то: волосы дыбом, глаза горят, ширинка нараспашку. Вечно в пальцах шнурок вертит. Отвечаем, а он вроде не слушает, в окно смотрит. И бормочет всё время.

Через много лет я услышал песню Марка Фрейдкина:

Наш учитель (если хроники раскрыть)

был любитель с чувством выпить, покурить.

Он нередко привлекал к себе сердца

сигареткой и бутылочкой винца.

10 Г. Ефремов, «Желтая Пыль», записки о Давиде Самойлове (Рукопись, 2002 г.)

Забыть ли наши вечера и наши вечеринки,

и юный жар, и юный бред, и блеск, и кутерьму,

и он за дружеским столом с расстёгнутой ширинкой,

и мы сидим, боясь дыхнуть, и смотрим в рот ему.

Наш учитель — кормчий наш и Арион —

был ценитель экспрессивных идиом.

Коль в ударе он бывал иль с бодуна,

то рыдали все девицы, как одна.

Его одесские бон-мо и хамские замашки

тогда казались нам сродни волшебному стиху:

влетит стрелой, бывало, в класс с ширинкой нараспашку,

раздраконит всех и вся, чтоб знали, «ху из ху».

Наш учитель (тех не вычеркнуть страниц)

был любитель и любимец учениц.

Несравненный был знаток он этих дел

и мгновенно достигал, чего хотел.

И вспоминают до сих пор вчерашние лолитки,

как на исходе сентября по школьному двору

спешил брюнет цветущих лет с незапертой калиткой,

и все они слетались вмиг, как бабочки к костру.

Наш учитель (я прощения прошу)

был любитель вешать на уши лапшу.

Он не раз нам о возвышенном вещал —

и прекрасным под завязку накачал.

Труды и дни свои верша в исканье непрестанном,

навек избрав себе в удел высокую нужду,

он шел по жизни напролом с раскрытым Мандельштамом,

сужденья пылкие о нём роняя на ходу.

Наш учитель, — он, создавший наш мирок,

вдохновитель, сочинитель и пророк, —

знал, заметим, в совершенстве ремесло.

Жаль, что детям так, как нам, не повезло.

Он нам не только объяснил про Бога, мать и душу,

он нам не просто указал тропинку на Парнас —

он из кромешного дерьма нас вытащил наружу,

и нам вовеки не забыть, что значил он для нас,

наш Учитель...

Оказалось, это не про Толю».

Большинство из нас, услышав эту прекрасную песню, были уверенны, что в своё время судьба свела Марка Фрейдкина с нашим любимым учителем. И возраст, и история вполне позволяли допустить такую возможность...

Наши первые впечатления от Анатолия Александровича очень точно описаны в Юркиных воспоминаниях. Фигура Якобсона заслуживает не одной книги, а в этих, весьма кратких воспоминаниях, я попробую отразить лишь немногие весьма отрывочные воспоминания о нем в период, когда он был нашим учителем. Интересующихся читателей можно отослать к литературе11, а также к прекрасной статье Г. Н. Фейна «Памяти Якобсона», перепечатанной в настоящем сборнике.

Вообще подбор преподавательских кадров во Второй школе заслуживает отдельного исследования, и я полагаю, что если покопаться в архивах Лубянки того периода, там такое исследование обнаружишь наверняка.

Среди учителей, скорее всего удостоившихся пристального внимания Конторы Глубокого Бурения, как шутили у нас тогда, кроме Анатолия Якобсона, были и Феликс Александрович Раскольников и Израиль Хаимович Сивашинский, Герман Наумович Фейн и Алексей Филиппович Макеев.

Думаю, что не меньший интерес вызывал у вышеозначенной конторы и подбор учеников. Проанализировав национальный состав учащихся, любой, даже «непредвзятый» аналитик с Лубянки пришел бы в состояние шока. В довершение в тот период к нам в класс пришёл Сашка Даниэль, который сразу после ареста Юлия Марковича Даниэля переехал из Новосибирска, где он учился в математическом интернате, в Москву, к матери — Л. И. Богораз. Ни одна московская школа не принимала его, пока Якобсон не привел его к Шефу, который взял его сразу (прекрасно понимая, какой резонанс это вызовет в соответствующих органах).

Как я уже упоминал, в первый же день мы познакомились и с Наумом Матусовичем12 Сигаловским, любимым и всеми ува-

11 Цена Метафоры (Преступление и наказание Синявского и Даниэля), Москва, СП «Юнона», 1990 г.

А. Якобсон Конец трагедии. Вильнюс-Москва, «Весть-ВиМо», 1992 г.

А. Якобсон Почва и Судьба. Вильнюс-Москва, «Весть-ВиМо», 1992 г.

Л. Алексеева История инакомыслия в СССР. Вильнюс-Москва, «Весть-ВиМо», 1992 г.

Н. Улановская, М. Улановская История одной семьи. Вильнюс-Москва, «Весть-ВиМо», 1994 г.

12 «Матусович» — ударение на первом слоге.

жаемым учителем физики. Это был крупный, можно сказать монументальный, совершенно седой «старик», во всяком случае, именно такое впечатление произвёл на меня Матусович (а вскоре все за глаза стали звать его только так). Вскоре выяснилось, что его монументальность заключается отнюдь не только в размерах.

В отличие от Музылева, Матусович говорил на языке, который лишь с большим трудом и только после тренировки мог быть принят за русский. У него был удивительный и весьма специфический акцент13, отнюдь не местечково еврейский, как могло показаться. Первое время этот акцент затруднял понимание, особенно на лекциях, но вскоре мы привыкли и перестали его замечать, тем более, что содержание его речей всегда доставляло бездну удовольствия. Своё знакомство с нами он начал фразой, вошедшей в анналы Второй школы:

«Ви должны поньять, что ви пришли в школу для ненормальных детей!»

Это заявление сразу же вызвало бурное веселье всего класса, впрочем, со временем стало ясно, что он был недалек от истины. Не менее интересно было и еще одно высказывание Матусовича, точно отражавшее не только его личное мироощущение, но и взгляды практически всех остальных учителей школы на обучение и воспитание «вундеркиндов». Он любил повторять:

«Коль скоро ви не будете знать физику, вам нет смисла учиться (с ударением на первом слоге) в этой школе»14.

Впрочем, с соответствующей заменой «физики» на что-то другое, нечто аналогичное говаривали и все остальные преподаватели Второй школы.

Наум Матусович бесспорно заслуживает отдельной и большой главы, а, быть может, и книги. Здесь же мне бы хотелось попытаться хотя бы кратко рассказать об этом человеке. Он не был профессиональным учителем. В школу его, на наше счастье, привела беда. Он был крупным специалистом по радиоэлектронным системам ракетного вооружения. Пострадал в крупной ракетной катастрофе, долго лечился, и дальнейшая работа по специальности стала невозможной. В обстановке истерической секретности, сопровождавшей в те годы наши ракетно-космические работы, никаких подробностей, мы, естественно, не знали. По

13 Только через много лет, уже столкнувшись в жизни со многими тяжелыми событиями, я подумал, что этот акцент мог быть и последствием какой-либо мозговой травмы или просто последствиями инсульта.

14 Сохранил и напомнил Боря Черкасский.

глухим оговоркам моих родителей у меня долгие годы была уверенность, что это была катастрофа с маршалом Неделиным. Лишь через много лет я узнал, что эта катастрофа произошла в 1960 году.

В середине года Матусович заболел (что-то у него было с ногами, кажется, тромбофлебит) и лёг в госпиталь. Несколько человек из класса решили его навестить. Это было серьезное приключение. Сбежав с уроков, мы поехали на Госпитальный вал, где расположен Главный военный госпиталь им. Бурденко. Караул нас не пустил — малы еще, да и пропуск никто не заказывал. Кто-то подсказал, что где-то сзади есть дырка в ограде. Короче, в корпус мы прорвались. Долго искали, наконец, кто-то из обслуги сжалился и провёл нас к нему. По дороге мы шли через старое госпитальное здание. Больные лежали в коридорах, палаты были огромные — человек на 10. Каково же было наше изумление, сильно добавившее нам «пиетета» по отношению к любимому учителю, когда нас ввели в довольно большую, отдельную палату, где помимо кровати был письменный стол, кресло и что-то еще, совершенно не больничное. Дело было в том, что при выходе в отставку (видимо, по болезни) ему присвоили генеральское звание. Наум Матусович страшно удивился нашему нашествию, но, как нам показалось, был очень ему рад.

Думаю, что и до Второй школы Наум Матусович хорошо понимал, что происходит в стране. Работа же в «рассаднике диссидентства» привела к тому, что он, вместе с сыном Мишкой (выпуск 1972 г.) начал слушать и активно обсуждать всяческие «голоса». По непроверенным слухам, на него донесла жена. Его «таскали» на Лубянку, устраивали всевозможные пакости. Вскоре он уехал в США.

В один из первых дней мы познакомились и с четой Катков. Толя Каток, аспирант мехмата, и его жена Света, студентка того же мехмата, вели у нас семинары по «спецматематике». В Толе мы с Яшкой сразу же признали того «учителя», который собрал вокруг нас компанию молодежи при нашем первом приходе в школу.

На первом уроке, не входя в долгие объяснения, зачем и для чего, Толя Каток предложил забавную задачку: «Имеется мешок, в котором лежат все буквы русского алфавита, причем количество их не ограничено. Вытаскиваются 5 букв. Может ли получиться слово «КАТОК»?». Точно помню, что в этот момент мы еще не знали фамилии учителя, поэтому выбор слова вызвал некоторое недоумение.

Слово «вероятность» на этом занятии еще не употреблялось, хотя вскоре стало ясно, что таким образом мы начали изучение курса «Комбинаторика и элементы теории вероятностей»15.

В первые же дни мы познакомились с «Фантомасом» — учителем географии Алексеем Филипповичем Макеевым. Алексей Филиппович был абсолютно лыс, чем и заслужил это прозвище. К сожалению, об этом незаурядном человеке со сложной и исковерканной временем судьбой очень мало известно, хотя его судьбу можно считать типичной для поколения. Офицер, участник войны, политзэк, отсидевший в сталинских застенках более 17 лет, участник и один из руководителей Кенгирского восстания в лагерях в 1954 г., упомянутый в «Архипелаге».

После нашего окончания школы радио БиБиСи передало, что, будто бы еще в лагерях он сотрудничал с НКВД и будто бы там настучал на кого-то, готовившего побег. Неизвестно, правда ли это была или нет, однако вскоре после этих передач Макеев покончил с собой16.

Помимо своего пристрастия к контурным картам (чертить, раскрашивать и, главное, сдавать которые нам приходилось в немереных количествах) Фантомас был заядлым туристом, лыжником и начальником школьных туристических лагерей. Об этой его деятельности в школе ходили легенды17, но я в этот лагерь не ездил, поэтому ничего своего рассказать не могу.

Анатомию и биологию преподававала Ольга Ильинична Фуксон18. Ее уроки в 8-м классе были в числе самых интересных. Как и по большинству других предметов, эти уроки проходили по совершенно особой программе, весьма мало связанной с обычной школьной. Ниже, в главе, посвященной программам и предметам, о ее уроках будет рассказано подробнее.

Химию у нас в 8-м классе преподавал Валентин Михайлович Полонский — очень симпатичный и, на первый взгляд, довольно

15 Юра Перлин вспомнил и другую задачу, которую Толя Каток предложил в один из первых дней: — «готов поспорить, что среди вас найдутся двое, родившиеся в один день». Мы засмеялись — в классе было два Зусмана — решение тривиально.

16 Это произошло в 1979 году вскоре после 25-летия Кенгирского восстания (исследование Н. Формозова).

17 Весьма любопытные (хотя и очень краткие) воспоминания об этой его деятельности прислала Симочка (Нехама Полонски).

18 В настоящее время она живет и работает в Штатах, руководит русскоязычной субботней физико-математической школой при Ратгерс Университете в штате Нью-Джерси.

тщедушный молодой человек в очках. Не помню самих уроков химии, а с Полонским связаны две забавные школьные легенды.

Легенда первая: Оказалось, что Полонский был неплохим боксером-легковесом. Выяснилось это довольно неожиданно. По забавному рассказу наших старших друзей то ли из 10-го, то ли из 11-го класса, у которых Полонский был классным руководителем, они решили над ним подшутить. Класс возвращался зимой из похода в театр. Было решено затеять шутливую возню, игру в снежки и в ходе этого баловства невзначай окунуть Полонского в сугроб. Всё шло по сценарию, вот только результат оказался неожиданным. Помню рассказ одного из участников: «...открываю я глаза, и не могу понять, что со мной и где я. Вокруг снег, а откуда-то сверху голос Полонского: ну как, очнулся? Короче, получил я чистый нокаут». После этой истории попыток «пошутить» с Полонским больше не было.

Легенда вторая: В школе была внутренняя телефонная сеть. Допотопная штекерная телефонная станция (через «барышню») стояла в приёмной директора. Функции «барышни» исполняла секретарша Шефа, человек в школе весьма знаменитый — Людмила Николаевна Феррейн. Телефоны стояли в кабинетах у «начальства» и в кабинетах физики и химии. Мы заметили, что во время уроков химии довольно часто раздавался телефонный звонок, и, коротко поговорив по телефону, Валентин Михайлович извинялся и на пару минут выходил в лаборантскую. Иногда по телефону звонил и сам Полонский, после чего, как правило, тоже ненадолго выскакивал в лаборантскую. Надо сказать, что лаборантские двух кабинетов, физики и химии, граничили и соединялись общей дверью. Хозяином кабинета физики в то время был молодой преподаватель, находившейся с Полонским в приятельских отношениях. Легенда гласила, что в лаборантских у них хранилась бутылочка хорошего коньяка, и в моменты, когда по расписанию их уроки совпадали, приятели прямо во время урока устраивали себе небольшую разрядку.

Сильное впечатление оставили уроки черчения, которые в 8 и 9 классах вела Евгения Иосифовна Сегаль. Домашние задания по черчению отнимали немало времени и даже потребовали серьезной помощи моего отца. Так же, как и с русским языком, это несколько раздражало, но по программе черчение в 9 классе закончилось. Впоследствии, на первом курсе МИРЭА, я с удивлением обнаружил, что откуда-то весьма неплохо знаю начертательную геометрию, да и практические навыки черчения у меня оказались существенно выше, чем у многих одногруппников.

Остальные школьные учителя 8-го класса почти не запомнились, и хотя по дневнику и можно установить их фамилии, но рассказать о них что-нибудь дельное я не способен.

НЕМНОГО ИСТОРИИ

Попробую рассказать об истории возникновения 2-й физико-математической школы с историко-филологическим и физкультурным уклоном. В системе школьного образования Советского Союза 60-х годов, да и вообще в «Системе», 2-я школа представляла собой нонсенс. Подобного учреждения в «Системе» не могло быть по определению, однако оно возникло и, более того, смогло просуществовать более 10 лет.

Рассказ этот я услышал от Исаака Семеновича Збарского через много лет после окончания школы. К огромному сожалению, не пришло в голову записать по горячим следам. Поэтому сейчас вынужден пересказывать по памяти, не ручаясь за точность.

В середине 50-х годов молодой выпускник МГПИ им. Ленина Володя Овчинников по распределению оказался в Калуге, где стал видным сотрудником обкома ВЛКСМ с перспективой серьезной политической карьеры. В Калуге он познакомился с девушкой по имени Ира, и у них возник серьезный роман.

Надо сказать, что с начала приснопамятных 30-х годов в НКВД существовал список из 100 городов, в которые был запрещен въезд на жительство лицам, освобождавшимся из лагерей и получавшим ссылку под надзор НКВД. Одновременно таким лицам запрещалось проживание ближе, чем в 100 километрах от столиц и крупных промышленных городов. Так что знаменитый штамп «-100» сослужил некоторым городам ближнего Подмосковья неплохую службу. Многие из них получили славу и судьбу серьезных интеллектуально-научных центров. Такие города, как Калуга, Калинин превратились в университетские центры с бурной интеллектуальной жизнью и мощной средой интеллигенции.

На «беду» Володи Овчинникова и на радость тысячам будущих учеников и выпускников Второй школы Ира оказалась дочерью политических ссыльных, живших в Калуге именно благодаря этому штампу. Более того, «пятая графа» в Ирином паспорте тоже не вполне соответствовала требованиям кадровых органов.

Несмотря на сильно смягчившиеся, по сравнению с недавними временами, политические нравы, система продолжала работать чётко. Владимира, переведенного к тому времени в центральный

аппарат ЦК ВЛКСМ, вызвал небезызвестный «Железный Шурик»19 и предложил немедленно порвать всяческие связи с дочерью «врагов народа». Он отказался и, более того, женился на Ирине20.

В результате на политической карьере Владимира Овчинникова был поставлен жирный крест, а в школе-новостройке появился новый директор и учитель истории — Владимир Федорович Овчинников.

Упомянутое ранее смягчение нравов привело к тому, что его «ссылка» носила не территориальный, а скорее профессиональный характер и была в прямом, а не в переносном смысле произведена в «места не столь отдаленные». Школа располагалась в самом конце Калужского шоссе, только-только переименованного в Ленинский проспект, на самой окраине Москвы, почти в Черемушках. Вокруг были пустыри и стройки, было всего несколько заселенных жилых домов, и «заполняемость» классов была небольшая.

Вскоре после назначения Овчинникова директором школы в стране началась очередная Хрущевская реформа. На этот раз Никита Сергеевич решил реформировать школьное образование. Стране были нужны относительно образованные рабочие. Школам из «средних» и «полных средних» было приказано срочно преобразоваться в «Общеобразовательные трудовые политехнические с производственным обучением». Производственное обучение надлежало устанавливать путем заключения специальных договоров с близлежащими промышленными предприятиями, гаражами, фабриками, стройками. По окончании школы выпускник, наряду с аттестатом, должен был получить и свидетельство о рабочей квалификации с присвоенным ему разрядом. Для этого ввели дополнительный год обучения, и школы стали 11-летними.

Район был по тем временам весьма специфическим. Вокруг не было никаких промышленных предприятий. Неподалеку стоял недавно открытый Университет, а вдоль Ленинского проспекта были расположены различные институты Академии Наук. Поэтому у молодого директора возникли серьезные проблемы.

Исаак Семенович Збарский преподавал литературу в этой школе с момента ее создания. В период просвещенческих реформ он за-

19 Так в определенных кругах называли тогда Шелепина, в то время 1-го секретаря ЦК ВЛКСМ. Впоследствии он был Председателем КГБ и одним из организаторов и активных участников «путча 1964 г.», свалившего Хрущева и поставившего крест на «оттепели».

20 Ирина Овчинникова — в период нашей учебы в школе и позже — известный журналист, обозреватель «Известий», много писавшая, в частности, на педагогические темы.

нимал и весьма важный (по тем временам) пост секретаря парторганизации школы. В этом качестве он, наряду с директором, нёс ответственность за реализацию «программных установок партии и правительства» по превращению Полной средней школы № 2 в «Общеобразовательную трудовую политехническую с производственным обучением школу № 2 Октябрьского района г. Москвы». Требовалось срочно заключить договор с промышленным предприятием. В этой ситуации Овчинников и Збарский решились на достаточно нетривиальный ход. Они рискнули попробовать «прикрепиться» к какому-нибудь из Академических институтов. После некоторых попыток идея увенчалась успехом. Удалось договориться с директором Института точной механики и вычислительной техники АН СССР академиком Сергеем Лебедевым.

В школе были созданы мастерские, а фактически — малые цеха по сборке радиоэлектронных плат для только-только выходивших из идеологического подполья ЭВМ и другой сложной автоматической аппаратуры. Выпускникам должны были присваивать разряды по исключительно модным в это время специальностям «радиомонтажник» и «сборщик радиоэлектронной аппаратуры».

Это было время бурного расцвета тех отраслей науки и техники, которые сегодня мы бы отнесли к разряду «высоких технологий». Только-только была взорвана атомная, а затем и водородная бомбы, запущен первый спутник, созданы и поставлены на промышленное производство транзисторы и транзисторные приемники, на вооружение ставились ракеты. Главным героем общества был высоколобый «физик» в свитере и брюках с пузырями на коленях. Знаменитая фраза «что-то физики в почете, что-то лирики в загоне» в значительной мере определяла настрой интеллигенции того времени. Начавшаяся в те же годы политическая «оттепель» только подхлестывала эти настроения.

Реформа системы образования происходила на волне некоторого «оттепельного ослабления вожжей». Начальство неожиданно поняло, что заставлять человека получать специальность по факту «прописки» не только нецелесообразно, но попросту вредно. Поэтому было разрешено поступать в 9 класс, выбирая интересующую специальность, независимо от места жительства. Таким образом, в 1958 году, впервые с начала 30-х годов, старшеклассники получили некоторую свободу выбора. Городские газеты и радио21

21 Чуть было не написал «и телевидение», но вовремя спохватился — развитие этого мощного рекламного поля в то время находилось в зачаточном состоянии, телевизоры были у единиц, и не то чтобы реклама, а и простые объявления по телевизору не транслировались.

регулярно сообщали, что в школе № NN объявляется приём учащихся в 9 класс для подготовки автослесарей, пекарей, швей-мотористок, штукатуров и т.п.

В этих условиях объявление о том, что в некоей школе № 2 объявляется приём учащихся в 9-й класс для подготовки «радиомонтажников» и «сборщиков радиоэлектронной аппаратуры» вызвало подлинный бум. Интеллигенция Москвы, естественно, ухватилась за возможность дать детям профессию не «пекаря широкого профиля» или «штукатура-бетонщика», а близкую к самым востребованным в то время направлениям развития научно-технического прогресса. Школа столкнулась с бешеным наплывом желающих. В исключительно короткие сроки все места в классах были заполнены.

Уже весной следующего года стало ясно, что ситуация повторится, причем в гипертрофированном виде. Руководство школы вышло в РОНО с просьбой увеличить число старших классов. Учитывая, что заполняемость младших классов была очень низкой, РОНО неожиданно пошел навстречу. Число 9-х классов было увеличено, но всё равно число желающих получить престижные специальности превышало число возможных мест. Возник «конкурс». Всякий конкурс требует внятной системы отбора. Ясно, что отбирать старшеклассников для обучения столь высокотехнологическим специальностям необходимо по уровню знания физики и математики. Для этого требовались специалисты, и школа решила обратиться в близлежащий Московский университет.

Возник альянс с механико-математическим факультетом МГУ. Студенты мехмата, в том числе и выпускники школы, начали принимать вступительные экзамены во 2-ю школу. В 1963 г. профессор-математик Е. Б. Дынкин22 преобразовал школьный математический кружок при мехмате МГУ в Вечернюю математическую школу (ВМШ), занятия которой проходили и в МГУ, и в здании 2-й школы. Многие ученики ВМШ (а ВМШ принимала школьников 6—7 классов) начали поступать в 9-е классы 2-й школы. Появились новые направления специализации — кроме радиомонтажников, школа стала давать специализацию «оператор вычислительных машин», началось активное преподавание программирования, что в свою очередь потребовало дальнейшего усиления математического цикла. Приём в младшие классы прекратили. В школе остались только классы с 9 по 11.

22 Дынкин Евгений Борисович, математик, доктор физ.-мат. наук (1951), профессор МГУ (1954), член Национальной АН США, член Американской академии искусств и наук. С 1977 г. в США, в Корнеллском университете.

В 1964 г. Овчинников пригласил Дынкина преподавать спецматематику во 2-й школе. Дынкин согласился и, более того, привёл в школу большую когорту своих учеников — аспирантов и старшекурсников.

По известному закону диалектики о «переходе количественных изменений в качественные», вся эта система не могла не привести к серьезным изменениям в самом существе школьного образования. Казалось бы, отбор производился только по математике. Однако сам факт серьезного отбора с большим конкурсом приводил к тому, что в школе формировался коллектив учащихся, абсолютно не похожий на обычные советские средние (ведь слово-то какое придумали гнусное) учебные заведения. В основной массе все хотели учиться и видели, что их учат. Это, соответственно, формировало и коллектив педагогов.

В начале 60-х годов школа завоевала определенное имя в среде московской интеллигенции. Это привело к тому, что многие представители научной и гуманитарной элиты стали приводить в школу своих детей. Многие представители этой, казалось бы «золотой молодежи», прекрасно учились в школе и впоследствии вполне достойно продолжали свои династии, зачастую, впрочем, в совершенно иных областях интеллектуальной деятельности.

По воспоминаниям Исаака Семеновича, приём этих учеников, как правило, сопровождался беседой с Шефом, в ходе которой академику, профессору, адмиралу и т.п. объяснялось, что принять его отпрыска в школу без разрешения РОНО практически невозможно. После бурных объяснений Шеф, скрепя сердце, соглашался, но лишь «за взятку». В качестве таковой соответствующий представитель интеллектуальной элиты брал на себя обязательство либо прочесть курс лекций (по субботам), либо вести факультатив, либо прислать в школу своих учеников и т.п.

Собственно говоря, Евгений Борисович Дынкин и положил начало этому, весьма позитивному «взяточничеству». Как раз в то время, когда он со своими аспирантами и студентами пришёл в школу, что называется, всерьёз, в школу поступила Ольга Дынкина, его дочь.

В результате, только на нашей памяти в школе, наряду с Дынкиным, активно работали профессора МГУ Б. В. Шабат и проф. О. В. Локуциевский, читали лекции такие блистательные физики, как проф. М. С. Хайкин, дочка которого училась на нашем потоке, и академик А. С. Боровик-Романов, сын которого поступил в школу чуть позже.

Еще до Е. Б. Дынкина активно участвовал и в математической и в общекультурной жизни школы академик Израиль Моисеевич Гельфанд.

Профессор Физтеха В. П. Смилга не только вёл факультатив по физике, но и организовал в школе (еще в 1968 г.!!!) приём «специального экзамена», успешная сдача которого давала преимущественное право на поступление в Физтех.

Названные мною фамилии отнюдь не исчерпывают список «взяткодателей». Я привёл лишь тех, да и то, наверное, не всех, с кем пересекался лично.

Если в области специальной математики основную роль в первые годы развития школы играл Е. Б. Дынкин и его ученики, то подбор остальных кадров определял В. Ф. Овчинников и узкий круг его единомышленников, в который в разные годы входили И. С. Збарский, Ф. А. Раскольников, З. А. Блюмина, Г. Н. Фейн и некоторые другие учителя.

Как мне кажется, в школе некоторым, возможно, неявным, образом осуществлялась и обратная связь. Учителя, не находившие «общего языка» с учениками, как правило, не задерживались в школе надолго. Дело было не в строгости или иных личных качествах учителя. Негласная школьная молва достаточно объективно оценивала как знания предмета и общую культуру преподавателя, так и его человеческие качества, и способность к нестандартным решениям в сложных, зачастую конфликтных «педагогических» ситуациях. Не менее существенным критерием оценки было и наличие (или отсутствие) стремления и желания научить ученика думать, а не просто знать. При этом, окунувшись в особую культурную среду, формировавшуюся в школе, ученики мгновенно, шестым чувством, определяли представителей инородной, «наробразовской культуры», искренне не способных всерьез, а не формально, относиться к ученикам как к личностям.

В результате в школе возникла трехуровневая система естественнонаучного образования. Высшим, хотя и не вполне организационно совершенным и стабильным уровнем были лекции, семинары и факультативы «великих». Следующим уровнем были стабильные, включенные «в сетку часов» лекции по «спецматематике», которые, как правило, тоже читали серьезные ученые, и семинары, которые вели их ученики. Ну и, наконец, обычная математика и физика, которые вели школьные учителя. При этом уровень преподавания этих, «обычных», предметов тоже был исключительно высоким.

Конечно, и в условиях хрущевской «оттепели» и тем более в период брежневских заморозков, в школе не могло не быть преподавателей, не только не вписывающихся в эту культурную среду, но и активно ей противодействующих.

Необходимо отдать должное В. Ф. Овчинникову — даже среди школьных «стукачей» не было слабых учителей.

И химичка Клавдия Андреевна Круковская, о которой слагались легенды, (а непечатные надписи «Крука-сука» еще долгие годы после нашего ухода из школы можно было найти и в горах Кавказа и Памира, и даже в парижских общественных туалетах), и математик Алексей Петрович Ушаков, по прозвищу Бегемот, о котором по школе ходили упорные слухи, что он идейный и «служебный» коллега «Круки», и историк Илья Азарьевич Верба, официально присланный для срочного исправления вреда, нанесенного нашим юным умам Анатолием Якобсоном, — все они были весьма неплохими учителями, особенно если сравнивать их с уровнем обычного учителя из обычной районной школы.

Нам, ученикам школы, трудно судить, происходило ли формирование педагогического коллектива школы стихийно, или было сознательной политикой Овчинникова, Дынкина и его учеников, Збарского, Якобсона, Фейна, Блюминой, Раскольникова, Камянова, Сигаловского, Смилги и ряда других блестящих педагогов. Однако совершенно очевидно, что во второй половине 60-х годов в школе сформировался удивительный симбиоз блестящих преподавателей естественников с широчайшим гуманитарным кругозором и не менее блестящих преподавателей гуманитарного цикла, которые ясно понимали важность и необходимость серьезных естественно научных знаний. В эти годы Вторая школа имела устойчивую репутацию физико-математической школы с историко-филологическим уклоном. Небезынтересно, например, что Зоя Александровна Блюмина, блестящий педагог словесник, в 1967—69 гг. была завучем школы по математике.

Начав писать эти заметки, я стал разыскивать любую дополнительную информацию о школе. Меня интересовала дальнейшая судьба некоторых наших учителей, о которых у меня не было достоверной информации. Запросив в Yandex-e «Музылев» я довольно быстро нашел два материала, в которых упоминался наш Александр Владимирович. Одним из них была любопытная статья Л. А. Ашкинази «Школа как феномен культуры», в которой на примере математических школ 60-х годов вообще и 2-й школы в частности, изложен весьма интересный взгляд на удивительное

сочетание гуманитарного и физико-математического образования, присущего этим школам23.

К моменту нашего поступления в школу, т.е. к 1965 году, в стране сменилось руководство. Импульсивного реформатора Хрущева сменил долгосрочно-застойный Брежнев. Хотя на тот момент еще было трудно представить масштаб застоя, к которому приведет страну это новое руководство, но то, что «оттепель» сменилась «сильным похолоданием», а затем и «заморозками», видно было сразу.

Не могло это не коснуться и системы образования, ведь всякая новая метла метёт по-новому. Политехнизацию среднего образования не то, чтобы отменили, но фактически она заглохла. Более того, с 1965—66 учебного года школы перевели на 10-летний цикл обучения.

В связи с этим и был произведён эксперимент по приёму в 7-е и 8-е классы, счастливыми участниками которого стали мы. В 8-м классе мы еще застали в школе остатки производственных цехов на втором этаже, а также некие глухие упоминания о том, что выпускные 11-е классы делятся на «математические» и радиотехнические». Придя в 9 класс, мы обнаружили, что «цеха» разобрали, а на их месте построили новые аудитории.

Школам пришлось вынести двойной выпуск — одновременно выпускались 11-е и 10-е классы. Для нашей новой школы это было особенно сложно: одновременно выпускалось 14 (!!!) классов. Вся эта ситуация создала огромную напряженность с поступлением в ВУЗы, которые, естественно, не имели возможности увеличить приём в 2 раза, что автоматически привело к росту конкурса. Тем не менее, практически все выпускники 2-й школы поступили в ВУЗы, причем в самые «престижные», о чём нас 1-го сентября 1966 года извещал большой плакат, висевший в вестибюле школы.

Так что к началу второй половины 60-х годов 2-я школа подошла, что называется, в «пике формы» и на творческом подъеме. Однако всякий подъём, особенно подъём самостоятельный, не санкционированный, а тем более, творческий, в той стране и в те времена мог быть только предварительной ступенью для спада или, что еще хуже, падения. Школа раздражала всех и вся. В упомянутой выше статье Л. А. Ашкинази сформулирована основная причина этого чиновничьего раздражения: «Школа была абсолютным нонсенсом в силу своего главного свойства — в ней учили думать». Такую школу в такие годы просто не могли не попытать-

23 Химия и Жизнь, 1997 г., № 1, стр. 16—21.(См. настоящий сборник).

ся разогнать. Необходимо было только найти предлог. Долго искать «наробразовским» охранителям не пришлось.

Начало долгой (почти 5-и летней травле) было положено скандалом, странный характер которого очень точно выявил, как именно собирается «мести» новая метла. В первом выпуске 10-х классов было три класса, математику в которых вёл Е. Б. Дынкин. В той же статье скандал описан так:

«В 1966 г., когда Дынкин доучивал свою параллель из трех 10-х классов, разразилась катастрофа. В этих классах около половины учеников должны были получить медали. Такое отклонение пройти без скандала не могло. Отчасти скандал был связан, по-видимому, с тем, что наши советские родители стали писать жалобы, так как кому-то медали не досталось. Начались вызовы то на один ковёр, то на другой, комиссии, разборки, приказы... В итоге Дынкина из школы «ушли», хотя он и остался руководителем ВМШ МГУ.

В 1967 г. за подписание письма в защиту Гинзбурга и Галанскова его уволили с мехмата. Он оказался без работы и потерял возможность, по крайней мере, легально, сотрудничать со школой».

Не меньшим жупелом для властей была «кадровая» и «закадровая» политика В. Ф. Овчинникова. Под «закадровой» имею в виду широкую практику чтения преподавателями школы во внеурочное время лекций на темы, отнюдь не всегда связанные с учебным процессом. В неменьшей степени «охранителей» раздражала система приглашения лекторов (часто родителей учеников), читающих лекции по самым разным, зачастую нетривиальным и абсолютно не учебным проблемам.

Из лекций, которые читали преподаватели, можно упомянуть лекции Анатолия Якобсона о русской поэзии, где, кроме собственно «поэтических» моментов, естественно затрагивались и «историко-поэтические», а история большинства русских поэтов первой половины XX века, да и сами их фамилии были в эти времена предельно табуированы. Его «поточные» лекции по истории, хотя формально и лежавшие в рамках курса истории, также могли дать пищу «компетентным органам».

Обычно лекции заканчивались следующим:

«Ну, так... осталось еще до звонка 5 минут... Ну, быстренько запишите, что обо всём этом вы будете говорить на экзаменах».

Например, то, что хорошо помню сам:

«Запишите: Штурм Зимнего Дворца, которого, как вы теперь знаете, не было вовсе, произошел 25 октября 17 года...».

Не менее интересны и необычны были лекции Германа Наумовича Фейна о философии Льва Толстого.

Можно себе представить, что по этому поводу думали и писали представители Конторы в своих подробных отчетах.

В этом же ряду находился и ЛТК (Литературно-театральный коллектив) — школьный театр, созданный и бессменно руководимый Исааком Семеновичем Збарским. Подбор пьес, что ставились, читались и обсуждались в театре, и сам коллектив ЛТК, в котором практически на равных участвовали и восьмиклашки и студенты-старшекурсники, бывшие выпускники школы, и преподаватели, — всё это не могло не вызывать раздражения.

В школу приезжали актеры опальной Таганки, неоднократно бывал и выступал Булат Окуджава, пел Михаил Анчаров, устраивались регулярные литературные концерты.

Из «внешних» запомнился цикл лекций о проблемах международной политики, которые прочел крупный, по-видимому, диссидентствующий аналитик из МИДа, вернувшийся из длительной зарубежной командировки. Лекцию он начал с просьбы ничего не записывать и выключить магнитофон. Это произвело на всех «серьезное» впечатление. Идеи о «полюсности» современного мира, об устойчивости «трехполюсного мира» (СССР, США и Китай) и неустойчивости двухполюсного (СССР, США), столь модные сегодня, у меня остались в памяти с тех давних пор. (Возможность существования однополюсного мира даже диссидентствующий политолог тогда просто не мог себе представить).

Очевидно, что власть должна была быть недовольна и отсутствием «политически грамотного подхода» к «национальному» вопросу. Действительно, как написано в уже упомянутой статье Л. А. Ашкинази, «национальный вопрос ... во 2-й школе не стоял. И это — во времена не просто государственного (что одно время было модно подчеркивать), а активного государственного антисемитизма. По-видимому, отсутствие проявлений антисемитизма в этих школах было следствием культуры, которая всегда как-то ограничивает пошлость среды». Возможно, такое объяснение отсутствия антисемитизма во 2-й школе и является частью правды, но весьма малой частью. Просмотрев выпускные фотографии тех лет на сайте выпускников Второй школы (http:// www.school2.ru А, легко убедиться, что антисемитизм было проявлять почти некому. Именно этот факт и раздражал власти. Достоверно известно, что Овчинникова не раз вызывали в соответствующие инстанции и требовали, чтобы он навёл порядок с приёмом евреев в школу или хотя бы соблюдал среднюю процентную норму. Тем не менее, всё оставалось по-прежнему.

Все эти факторы в сочетании с массовым (по тем временам) отъездом преподавателей в Израиль, активной диссидентской де-

ятельностью Якобсона (он в эти годы был редактором «Хроники текущих событий»), упомянутым делом Сивашинского, приемом в школу Сашки Даниэля24, не могли не вызвать недовольства, раздражения, а потом и озлобления властей. Начались бесконечные комиссии, проверки. В разгар всех этих событий сменилось Московское партийное руководство. «На Москву», т.е. первым секретарем МГК КПСС, был посажен недавний руководитель советских профсоюзов В. В. Гришин. «Проблема 2-й школы» была доложена лично ему, и, проявив неожиданную образованность и способность к не вполне очевидным выводам, он сформулировал четкую и недвусмысленную позицию партии: «Лицеи нам не нужны, мы знаем, к чему они приводят».

Результат был очевиден. В 1971 году Овчинникова чуть было не исключили из партии (ограничились строгим выговором и снятием с работы). Одновременно сняли с работы трех завучей. В то время Владимир Федорович по совместительству был директором ЗМШ (Заочной математической школы). Эту работу ему, к счастью, не запретили, а у руководства мехмата хватило гражданского мужества не проявить похвального рвения. Долгие годы это было для него единственной возможностью заработка.

Так закончился романтический период развития Второй школы. Дальнейшая история Второй школой не является предметом этих записок.

НАШ «Б » КЛАСС

Как я уже писал, после зачисления в нашем «Б» классе было 39 человек, из них 6 девчонок. Перезнакомились мы все довольно быстро, и столь же быстро начали формироваться всяческие неформальные компании25. Две девчонки ушли из школы довольно быстро, не оставив у меня в памяти ни имен26, ни облика. Осталь-

24 Александр Юльевич Даниэль — ныне известный правозащитник, один из организаторов и руководителей Общества «Мемориал», сын писателя Юлия Даниэля. Процесс над писателями Даниэлем и Синявским фактически был первым публичным политическим процессом постсталинских времен, сыгравшем огромную роль в политическом самоопределении всей советской интеллигенции и, естественно, учителей и учеников Второй школы. Подробности можно прочитать в уже упоминавшейся книге: Цена Метафоры (Преступление и наказание Синявского и Даниэля), Москва, СП «Юнона», 1990 г.

25 Этот процесс в столь юном возрасте, как правило, происходит почти мгновенно, и я наблюдал (и участвовал) в таких процессах не один раз. Например, студенческие компании в домах отдыха успевают сформироваться за 2 недели, и, зачастую, эти связи сохраняются годами.

26 Фамилии и имена которых (Ира Шейнина и Лиза Черняк) напомнил Кролик (Володя Резник) у которого оказалась не столь дырявая память.

ные — Наташа Тетерина, Наташа Симонович, (которую мало кто из нас звал и зовет Наташей, так как за ней с первых дней закрепилось прозвище «Симочка», и которую ныне на исторической родине многие знают под именем Нехама Полонски), Ирка Попова (ныне Сычева) и Таня Чемазокова (ныне Горкина) и сегодня участвуют во встречах нашего класса. Перечислить всех мальчиков невозможно, однако список класса приведен в приложении. Сразу же обратили на себя внимание, огромный и очень добрый увалень Володя Закалюкин, которого сразу же все стали называть «ЗАК» (а чаще ласково — ЗАКУША), и группа «мелких» — маленький и юркий Сашка Горкин27, очень тихий, симпатичный Сашка Генкин, и Володя Резник, быстро получивший прозвище Кролик, которым мы все пользуемся и поныне. По воспоминаниям Наташки Тетериной автором этого прозвища был Музылев. То ли в связи с его уходом в армию, о чём мы все ужасно переживали, то ли еще до этого, на каком-то диктанте, Музылев выдал: «Ну, что ты, Резник, смотришь на меня добрыми, как у кролика, глазами». Это пришлось очень впору28. Витя Батоврин, высокий и худой, сразу же отличился двойкой у Музылева, а в дальнейшем выделялся спокойной основательностью на семинарах по математике и уроках физики.

Одним из сильнейших учеников оказался огромный ЗАКУША, который неоднократно помогал и мне и Яшке, растолковывая то, что мы недопоняли на занятиях, а также снабжая своими, очень аккуратно исполненными конспектами29 тех занятий, которые мы по разгильдяйству, прогуливали.

27 Как же я удивился, когда, будучи на первом курсе института, возвращался домой с занятий и в метро услышал знакомый Горкинский голос, идущий откуда-то сверху. Подняв глаза, я действительно увидел Горкина, но какого: — он был выше меня почти на голову.

28 Через много лет, уже в весьма солидном возрасте, я часто и много общался (по работе) с Марком Гурвичем. В разговорах выяснилось, что я закончил Вторую школу в 1968 году.

«Тогда вы должны знать Володю Резника» — радостно сказал Марк. «Кролика» — непроизвольно выдал я.

А вы что, тоже звали его «Кроликом»? — удивился Гурвич.

29 Никогда не забуду кошмара, который я испытал, потеряв папку с Закушиными конспектами по математике. Мы с Яшкой сорвались в кино. Конспекты были в папочке, с которой я тогда ходил в школу. На остановке троллейбуса я подложил папочку под себя (скамейка была сломана), а когда троллейбус подошел, вскочил в него и уехал. Сообразил почти сразу же- мы вернулись, но... папки не было. Поиски ни к чему не привели. Только удивительно добрый Закуша мог стоически вытерпеть мою покаянную речь, и не только не прибить меня на месте, но и восстановить все конспекты.

В классе быстро образовалось несколько групп, которые впоследствии стали центрами кристаллизации более широких компаний. Многие ребята были знакомы и до Второй школы, в основном по занятиям в ВМШ, хотя, как позже выяснилось, и не только. Милейший и очень умный Борька Черкасский давно дружил и с Кроликом, и с Симочкой. Володька Каплун, которого, естественно, прозвали КАПА (или, чаще, Капочка), раньше учился с Юркой Перлиным. Про нас с Яшкой я уже написал. Яшка быстро подружился с Андрюшкой Черняком, у меня тоже возникли с ним очень теплые отношения, и эта дружба продолжалась долгие годы, да и сейчас, при редких с ним встречах, общение с ним доставляет большую радость. В классе было двое близнецов — Ганя и Юра Зусманы. Они были довольно похожи внешне, но, на удивление совершенно разные по характеру и стилю общения. Особняком держались спокойный и основательный Марк Кельберт (называть его Мариком никто даже не попробовал, в отличие от милейшего Маржа Левина, которого сразу все звали только Мариком) и Андрей Сеславин30. Всегда было интересно с Женькой Трилесником, который уже в школе отличался весьма парадоксальными взглядами на жизнь. Ясно, что каждый «Б»-эшник заслуживает отдельной главы в любых воспоминаниях о нашей Второй школе, но такой подход сделал бы этот опус абсолютно нечитаемым.

По-видимому, процессу знакомства и формирования компаний сознательно помогали и учителя. В самом начале учебного года — в конце сентября или начале октября — был объявлен «Ежегодный Общешкольный Турслет». Совершенно не помню, где он проходил — где-то в ближнем Подмосковье. Организация слета была на высоте: вокруг большой поляны с общим костром размещались все 25 классов. Многое организаторы (старшеклассники, Шеф и Макеев) предусмотрели заранее, но стоянку каждый класс выбирал и обустраивал самостоятельно. За лагерь, костер, палатки, еду и т.п. каждый класс отвечал сам.

Подготовка началась примерно за неделю. Сразу же выяснилось, что далеко не все идут на слет — кто-то не захотел сам, кого-то не отпускали родители. Тем не менее, человек 20 записались. Тут-то и выяснилось, что Неля (как мы все быстренько стали за глаза называть нашу «классную») никогда ни в какие походы не ходила, и с чего начинать, просто не знает. У меня к этому времени был полученный за горные походы в Приэльбрусье значок

30 В 10-м классе мы с Андреем оказались в одной группе у Юрия Фомича Мэтта, легендарного московского учителя математики (назвать его «репетитором», что формально и определяло его статус, не поворачивается язык).

«Турист СССР», которым я безмерно гордился и постоянно носил на школьной курточке. У Яшки тоже был некоторый туристический опыт многочисленных поездок в пионерлагерь Академии Наук. Мы нахально предложили свои услуги, и Неля с радостью «сбросила» на нас всю организацию.

Неподалеку от нашего с Яшкой дома, на задах Елисеевского (в Козицком переулке), в том же доме, где была наша районная поликлиника, располагался городской клуб туристов. При нем был клуб туристической песни, куда мы несколько раз заглядывали раньше и, кроме того, естественно был и прокатный пункт туристического инвентаря. Там мы и взяли напрокат несколько «палаток-брезентушек»31. Я взял из дома алюминиевое цилиндрическое ведро, какие-то котелки оказались и у других «турслетчиков». У Яшки дома была кожаная кобура от настоящего нагана. Мы ее выпросили, немного испортили, и она превратилась в шикарную кобуру для очень модного в те времена цельнометаллического туристического топорика с резиновой литой рукояткой, в просторечии именовавшегося «смерть туриста». Мы по очереди надевали «кобуру» на пояс, и нам казалось, что выглядим мы как заправские туристы32.

Общими усилиями всей команды мы поставили лагерь, приготовили дрова, соорудили костер, сварили еду, и, если мне не изменяет память, Шеф, который обходил «дозором владенья свои», остался доволен теми макаронами33, которыми мы его угощали.

Все ходили в соседние лагеря — дружить, знакомиться, петь (и пить) под гитару. У нас гитары не было, что, как ни странно, помогло в знакомстве со старшими.

Проводилась куча разных туристических конкурсов типа «кто быстрее с трех спичек разожжет костер». Шеф, у которого на штормовке гордо блестел значок какого-то, по-моему, первого, разряда по альпинизму, демонстрировал со старшеклассниками технику переправы через глубокий овраг (по натянутому альпинистскому тросу). Смелым желающим давали возможность попробовать, я, правда, не рискнул.

31 Никаких других в то время у нас еще и не было. Первую «польскую» палатку с тентом, апсидой и прихожей я увидел году в 69-м, и она произвела на меня совершенно неизгладимое впечатление.

32 Тогда мы еще не знали, что он так называется, и я был страшно горд, выпросив его на несколько дней у друзей нашей семьи, которые были серьезными туристами — горниками и байдарочниками.

33 Еще долгие годы мне припоминались эти макароны, которые так пригорели к дну котелка, что превратились в неразрывное с ним целое, и при каждом «походном» выезде служили немым укором моей неаккуратности.

Поздним вечером наиболее активная мужская часть класса собралась в одной из палаток, дабы приступить к наиболее важному мероприятию слета — распиванию привезенного нами с собой вина. В самый неподходящий момент в палатку зачем-то заглянула Неля. Поняв, что там происходит что-то непотребное, она немедленно ретировалась. Мы предельно быстро завершили в меру вкусный, но весьма увлекательный, в основном своей полной запрещенностью, процесс, и пошли к костру. Самым интересным во всей этой истории была реакция Нели, которую нам пересказали наши девчонки. Придя в «женскую» палатку, Неля сокрушенно сказала: «Кажется, мальчики пьют. Вот если бы там были Саша с Яшей, они бы этого никогда не допустили». По-видимому, наша активная деятельность по организации слета подняла нас в ее глазах на недосягаемую высоту. Как известно, падать тем больнее, чем выше заберешься, но, к огромному сожалению, столь лестное о нас мнение продержалось у Нели очень недолго, о причинах чего я попробую написать несколько ниже.

Формированию компаний очень помогло также и то, что у многих наших одноклассников дни рождения оказались в начале учебного года. Вечеринки по этому поводу следовали с короткими перерывами весь октябрь и первую половину ноября. Мы познакомились ближе, познакомились и с родителями наших новых друзей. Особенно сильное впечатление на меня произвели дни рождения девчонок — Таньки Чемазоковой и Ирки Поповой.

Танька жила в старом, очень уютном деревянном доме, в тихом переулочке в районе Новослободской улицы, неподалеку от Театра Советской Армии. Что было для нас совершенно удивительным, жила она одна (во всяком случае, никаких намеков на присутствие взрослых в ее квартире да и в жизни не наблюдалось). Кажется, ее родители жили где-то за границей, а с ней жила бабушка, присутствия которой мы совершенно не ощутили. Собралась исключительно теплая компания, пели под гитару, танцевали, пили, учась произносить тосты...34

34 Не уверен, что это существенно для истории Второй школы, но именно у Таньки на дне рождения я впервые попробовал коньяк, бутылку которого мы в складчину купили. До этого мой «алкогольный» опыт исчерпывался сухими и десертными винами, которые по праздникам ставились на стол у нас дома, и дерьмовеньким вином «Лидия» в сочетании с водкой, которое мы употребили в процессе игры в «бутылочку» весной того же года на дне рождения Маши Симоновой. Этим-то вином я и залил отцовский французский галстук, который надел, к тому же без спросу, идя к Машке на день рождения. Пришлось объясняться (про водку и бутылочку я, конечно, умолчал), но к моему удивлению, кроме естественного огорчения от потери прекрасного галстука, никаких серьезных оргвыводов не последовало.

Не помню точно, этот ли именно день рождения послужил причиной некоторого скандала, тем более удивительного, что Егор Лигачев в это время «прозябал» в должности первого секретаря Томского обкома КПСС, и в Москве, а уж тем более во Второй школе, веса не имел. Впрочем, конкретный повод ничего не определял.

Дело в том, что некоторые родители сочли необходимым с возмущением сообщить Неле, что «на дне рождения имярек их дети были вынуждены (именно в такой формулировке) пить вино, и, о ужас, даже кое-что покрепче». Сообщение послужило поводом для разбирательства на родительском собрании. На собрание пришел и Шеф, что бывало нечасто. Уж и не знаю, по какой причине, но на это собрание пошла не мама, как обычно, а отец. Отец мой был человеком довольно вспыльчивым, сдерживаться не любил, и при этом обладал определенными принципами. Больше всего на свете он ненавидел ханжество и пошлость. Посему, выслушав причитания родителей и блеянье Нели, он не выдержал и высказался со всей определенностью. Во-первых, он уверен, что в этом возрасте «дети» в любом случае будут пробовать выпивать, что так было всегда, и очень глупо вставать в позу «страуса» и делать вид, что этого нет. Во-вторых, он считает, что лучше, чтобы дети пробовали пить не по секрету, в подворотнях, а дома, за столом с вкусными закусками, и не всяческую бурду в диких объемах, а хорошие и вкусные напитки в умеренных количествах. В-третьих, он официально заявляет, что когда будет праздноваться день рождения его сына, то на столе будет хорошее вино. Посему, если кто не хочет, чтобы «дети» пили вино, то пусть их к нам домой и не пускает35. Еще долго Шеф припоминал мне эту историю при каждом удобном случае.

День рождения Ирки Поповой проходил совершенно в другом стиле, хотя вино на столе, конечно же, было. Были ее родители — милейшие московские интеллигенты. Иркин отец оказался увлеченным фотолюбителем, он очень интересно без подготовки и постановки много щелкал. В результате у меня дома до сих пор стоит один из лучших наших с Яшкой совместных портретов.

Кроме друзей по классу, там был и Иркин старый приятель — Юрка Збарский (сын Исаака Семеновича Збарского), который, как оказалось, учился в нашей же школе, но на класс моложе. Юрка жил в соседнем с Иркиным доме на Якиманке36, и его ро-

35 Все, приглашенные мною друзья, ко мне пришли. Кто именно настучал Неле по поводу нашего «пьянства», я так и не узнал.

36 Именно так все старые москвичи называли улицу Димитрова.

дители дружили с Иркиными еще в то время, когда Ирка и Юрка «под стол пешком ходили».

Примерно в этом же стиле происходили сборища у Симочки и у Наташки Тетериной, где мы познакомились с ее родителями — тихой, милой, но очень жесткой Миррой Павловной и Львом Вениаминовичем Гурвичем, молодым и очень талантливым физиком. Яшкин день рождения был на следующий день после Наташки, и еще долгие годы в начале ноября наша компания встречалась два дня подряд.

Знакомство с Юркой, быстро переросшее в настоящую дружбу, продолжающуюся уже почти сорок лет, сыграло в нашей с Яшкой второшкольной (и не только второшкольной) судьбе огромную роль. От Юрки мы узнали о существовании в школе ЛТК — Литературно-театрального клуба (или «коллектива», как стыдливо расшифровывали это название в официальных школьных документах) и вскоре стали его активными и увлеченными участниками. Создателем и бессменным художественным руководителем клуба был Юркин отец. ЛТК был настолько большим и серьезным явлением второшкольной жизни, что ниже я обязательно напишу об этом отдельно. Здесь же отмечу, что Исаак Семенович был в этот момент и классным руководителем выпускного 11-го класса, а Юрка в этом классе был, что называется на положении «сына полка» — достаточно сказать, что Исаака Семеновича в классе все называли «Суур», а Юрку — «Вяйке»37. Довольно долго и мы все звали Юрку — Вяйке. Через Юрку (и через ЛТК) мы познакомились почти со всем классом Исаака Семеновича, а с наиболее колоритными фигурами — Володей Бусленко (по прозвищу Бус) и Толей Левиным даже подружились.

В общем где-то к октябрю у нас сложилась достаточно тесная дружеская компания, в которую входили все девчонки, мы с Яшкой, примерно в это время появившейся в классе Сашка Даниэль, Андрюшка Черняк, Сашка Горкин и еще некоторые ребята из класса. Все мы тесно общались и с Юркой, и с выпускным классом. Вся компания увлеченно ходила на «заседания» ЛТК, где мы познакомились (и подружились) с многими старшеклассниками, а также выпускниками школы, многие из которых продолжали

37 В лето перед нашим поступлением в школу Исаак Семенович со своим классом (и, естественно, с Юркой) путешествовал по Эстонии. На эстонском Суур — большой, а Вяйке — маленький, в основном, как мне кажется, в применении к географическим названиям. Например два холма в Отепя (известный Эстонский озерный курорт) называются Суур Мунамяги и Вяйке Мунамяги.

активно работать в ЛТК, уже будучи студентами и аспирантами самых престижных вузов Москвы — Физтеха, мехмата МГУ и др.

Отдаленность школы от дома и разбросанность друзей и приятелей по самым разным районам города сильно способствовала повышению нашей мобильности38 и «независимости». Родительский контроль над нашим времяпрепровождением сильно ослаб, так как осложнялся огромным количеством внеурочных мероприятий и необходимостью работы в библиотеке39. Бурная «общественная» жизнь, тем более в молодежной, но весьма разновозрастной компании, не сильно облегчала для них возможность контроля. Учитывая, что было нам всем лет 14—15, эта «общественная» жизнь трансформировалась в активно и многопланово протекающую жизнь «личную»40. Конечно же, нам казалось, что всё это успешно сочетается с напряженной учебой, которая на самом деле отнимала у нас много и сил и времени. Однако сочетаемыми эти процессы казались только нам. Учителя же явно видели, что нас на всё не хватало.

Несмотря на всю демократичность, терпеть прогулы (во всяком случае, от 8-классников) в школе готовы еще не были. А прогуливать мы начали довольно массово. Ведь для «личной» жизни нужно было время. С ностальгической, печальной радостью вспоминаются осенние прогулки по тихому и по-утреннему пустому Нескучному саду. На культурный досуг и другие занятия тоже требовалось время, и наиболее удобными оказывались как раз часы школьных уроков.

Именно в учебное время, как правило, происходили и массовые походы в кино и «клубные» сборища в Ленинской библиотеке. В те годы мы смотрели (зачастую не по одному разу) все выходящие на экраны Москвы фильмы. Возникла «традиция» — если опаз-

38 В школе оформлялись льготные проездные билеты, и мы, как правило, покупали «единые», что обеспечивало полную свободу перемещений.

39 В 8-м классе нам всем было рекомендовано записаться в Юношеский Читальный Зал Ленинской библиотеки, так называемый ЮЧЗ. Не знаю, как для других учеников школы, но для нас на все три года учебы в школе Ленинка стала своеобразным Клубом.

40 Обо всех, как приятных, так и тяжелых перипетиях этой части нашей жизни в школе, сегодня лично я вспоминаю с огромной радостью. Наверное, было бы здорово все это тоже записать, тем более, что многие события нашей школьной жизни в огромной степени определялись именно личной составляющей, но, думается, таким личным воспоминаниям здесь не место. К тому же они затрагивали бы многих людей. Как мне кажется, для таких воспоминаний нужен талант писателя, который из фактов собственной жизни и жизни своих близких способен сделать предмет не истории, а искусства, интересный всем.

дываешь к началу занятий — идешь в кино. В результате, как правило, опаздываешь и на вторую пару — тогда опять идешь в кино...

Часто, особенно в старших классах, компания с утра постепенно собиралась в Ленинке. Мы занимались, готовились к семинарам, писали сочинения, читали, потом убегали часа на два-три в кино и возвращались обратно.

Массовые прогулы не способствовали улучшению взаимопонимания с Нелей. Как уже упоминалось, ни я, ни Яшка вообще не отличались «ангельским» поведением. Возникали конфликты. Конфликты на «учебной» почве перерастали в сугубо «личные», особенно с Нелей. Сейчас я уже не помню ни причин, ни содержания большинства этих скандалов, но один случай помню достаточно хорошо:

Конец апреля 1966 года. Тепло, солнышко. На большой перемене мы с Яшкой курим перед школой. Малышня (т.е. 7-й класс) затеяли «игру» — кидаться кусками еще мерзлой земли в окна второго этажа. Кидают и в окно нашего класса. Сверху ребята пытаются ловить и кидать обратно. Мы с интересом наблюдаем, не принимая участия. В какой-то момент сверху раздается какой-то крик, семиклашки быстро разбегаются, а в окне появляется разъяренное лицо Нели, вся голова которой в грязном песке и земле. Один из бросков разбился о притолоку двери класса как раз в тот момент, когда Неля в него входила. Внизу — только мы с Яшкой.

От былой «любви» к Саше с Яшей у Нели давно не осталось и тени. Как правило, любой «скандал» заканчивался «выволочкой» в кабинете у Шефа. В зависимости от масштаба содеянного следовал либо просто вызов родителей в школу, либо так называемое «исключение»41. Это хорошо отрепетированное драматичное действо происходило весьма театрально. Шеф выводил нас в свою малюсенькую приемную, где царствовали школьная АТС и управлявшая ею секретарь школы — Людмила Николаевна. Молчаливо считалось, что на бытовом уровне, в вопросах, не носящих педагогического характера, она «управляла» не только АТС, но и всей школой. Царственным жестом показывая на «исключаемых», Шеф театрально произносил свою сакраментальную фразу: «Людмила Николаевна, выдайте им документы». Далее следовали наши звонки на работу родителям, как правило, мамам, их приезд в школу, и тяжелые разговоры с Шефом, редко кончавшиеся чем-либо позитивным.

41 Хотя через некоторое время мы и поняли, что «исключение» носит, мягко говоря, условный характер, но воздействие этого воспитательного мероприятия как на нас, так и на наших родителей было гигантским. Моя мама и по сей день вспоминает Шефа с трепетом душевным.

С этого момента нам «как бы» запрещалось приходить в школу и пребывать в классах на уроках. Правда, и мы, и большинство учителей не очень-то обращали внимание на такие запреты. Бывали впрочем и исключения — одним из них была Неля, что не облегчало наших с ней и без того тяжелых отношений. Длительность периода «исключения» колебалась от 2—3 дней до 2 недель. Мне до сих пор не удается понять, чем руководствовался Шеф, выбирая момент отмены наказания, когда он тихо и совершенно без театральности говорил Людмиле Николаевне: «Ну, уж ладно, примите у них личные дела», но, как мне представляется сегодня, это отнюдь не очевидно определялось «тяжестью» содеянного.

Последнее исключение, «окончательное и бесповоротное», произошло в период сдачи «выпускных» экзаменов за 8 класс, и нас исключили «окончательно».

В день устного экзамена по геометрии мы все явились в школу утром, так как Неля не сочла необходимым предупредить нас, что класс делится на две группы, а у второй группы экзамен начнется в два часа. Часа два мы толклись перед аудиторией, в которой шел экзамен, потом это надоело и нам, и учителям. Нам в «мягкой» форме было рекомендовано до двух «погулять». Гулять не хотелось, и мы пошли за школу, где и уселись в саду, в тенечке. Немного поскучали, а потом выяснилось, что у кого-то с собой колода карт. И мы начали во что-то играть (думаю, что в «дурака» или, в крайнем случае, в «кинга»). Примерно через полчаса из задней двери школы вылетел разъяренный Шеф, который сам увидел нас из окна лестничной площадки. Естественно, что зачинщиками возмутительного и циничного безобразия объявили нас, и результат был предопределен.

Вопрос разбирался на педсовете. К удивлению Шефа, некоторые учителя нас активно защищали, возлагая вину за произошедшее безобразие не столько на нас, сколько на Нелю42. Точно знаю, что среди активных защитников был Наум Матусович и, по менее проверенным слухам, Якобсон. Решение было принято парадоксальное, однако действенное. Нам разрешили сдавать вступительные экзамены в 9-й класс на «общих основаниях».

Надо ли говорить, что их принимали наши друзья и приятели. Лично у меня экзамен принимал Марик Гельштейн43.

42 Возможно, этот случай стал «последней каплей» и для нее, так как в 9 классе ее уже не оказалось в школе.

43 Марк Гельштейн, выпускник Второй школы (1964 ?? г.), выпускник мехмата МГУ, талантливый математик. Первый муж Симочки. Активный участник правозащитного движения, один из сотрудников редакции «Хроники текущих событий». Трагически ушел из жизни в 1979 году.

Нас, конечно же, «приняли обратно», но, к нашему огорчению, запихнули в разные классы. На первый взгляд решение было ошибочным, чтобы не сказать просто «диким». Хотя Шеф и освобождал от нашего тлетворного влияния будущий 9 «Б» класс, но, казалось нам, закладывал мину замедленного действия сразу же в два новых класса. Однако, как выяснилось из дальнейшего развития наших со Школой взаимоотношений, в этом парадоксальном решении в очередной раз проявилась гениальность Шефа.

В те годы мы, конечно же, не мыслили в таких категориях. Однако удивительная способность Шефа к нестандартным ходам и поступкам вызывала во всех нас восторженную любовь, удивительно сочетавшуюся с не менее восторженным «страхом и ужасом». Об удивительной способности Шефа появляться в самых неожиданных местах и в самые неожиданные моменты в школе ходили легенды. Хорошо помню один случай, произведший на нас с Яшкой впечатление, близкое к мистическому.

Не помню, почему, но мы в очередной раз решили «слинять» с уроков. Когда мы спускались на первый этаж, пронесся слух «Шеф внизу». Мы спрятались в «курилке» на втором этаже. Минут через десять «разведка» донесла, что «Шеф ушел». Мы радостно побежали вниз и пошли к универмагу «Москва» купить сигарет, поесть мороженого и пообщаться. Надо сказать, что «курилка» универмага, располагавшаяся в подвале, служила, особенно в теплое время, неким клубом, где часто собирались разномастные второшкольные компании либо во время перемены, либо перед школой, либо как на промежуточной базе. Зашли туда и мы. Вдруг, как это иногда бывало, кто-то закричал: «Шеф идет». Все мигом разбежались по этажам огромного универмага, где обнаружить прогульщиков было практически невозможно. Выждав некоторое время, мы направились в сторону дома. И вот, примерно минут через сорок, когда полностью расслабившись, мы с Яшкой мирно шли по Пушкинской площади мимо «Известий», (от остановки пятого автобуса в сторону дома) прямо перед нашим носом выросла знакомая грозная фигура. Спрятаться или убежать не было никакой возможности. От ужаса мы громко поздоровались. Шеф спокойно ответил и прошел мимо. Всё остальное происходило уже наутро в его кабинете. Не помню, что мы плели, но на этот раз нас почему-то не исключили.

Хотя мы и учились на новом потоке еще целых два года, но, как это часто бывает, душой мы с Яшкой остались в «Б» классе.

Наша компания да и весь класс «Б» продолжают дружить и встречаться до сих пор, хотя за последние годы всех нас разбросало по всему миру: Россия, Англия, Германия, Литва, Израиль, Штаты — такова сегодняшняя география проживания наших однокашников.

ПОСЛЕ ПЕРЕВОДА

И вот первое сентября 1967 года. Яшка оказался в 9 «Ж», классным руководителем которого была одна из наиболее одиозных фигур нашей школы, уже упоминавшаяся ранее Клавдия Андреевна Круковская, учитель химии, методист района, райкомовско-кагэбешная стукачка, да и вообще абсолютная стерва. Мне повезло существенно больше — я попал в 9 «Е», где классным руководителем был мудрый и спокойный Игорь Яковлевич Вайль44. Он появился в школе осенью 1966 года и сразу же был назначен классным руководителем вновь созданного 9 «Е».

Конечно же, и в новых классах у нас завелись приятели и подружки. Мы дружили с Наташкой Раузен (Левитовой), с Верой Бреховских, с Ирой Сокурской, с крохотной Никой Фейгиной, с «испанской внучкой» Луисидой Гарсиа Марено (в просторечии Люськой Марено), с Сережкой Лукашевичем и Рустамом Тонкаевым. Многие наши новые одноклассники влились в нашу «Б»-эшную компанию, на сегодняшнем языке я бы сказал «на правах ассоциированных членов». С Вадиком Фридманом, моим соучеником по «Е» классу, мы с Яшкой и Юркой Ефремовым (Збарским) дружим и поныне, хотя вот уже два года, как Вадик с семьей живет в Касселе. Долгие годы мы с Фридманом близко дружили с Ленькой Кузнецовым, потом, к сожалению, на долгие годы он исчез с нашего горизонта, а недавно проявился из Бостона. Именно у Леньки я в 10 классе выпросил большую общую тетрадь, в которой им были переписаны стихи Цветаевой и Ахматовский «Реквием». Переписанные мною от руки и под копирку листочки со стихами и Реквиемом хранятся у меня в архиве по сей день, производя огромное впечатление на мою дочь.

Так что бурная компанейская жизнь продолжалась и в 9—10 классах, не приводя, впрочем, к таким скандалам, как раньше. Конечно же, скандалы случались и в эти годы, однако из школы нас уже ни разу не «исключали».

44 Игорь Яковлевич Вайль проработал в школе с 1966 года до конца 80-х годов. 27 сентября 2001 года он безвременно, в расцвете творческих сил ушел из жизни.

Во многом это было заслугой Игоря Яковлевича, милого, исключительно аккуратно и подчеркнуто элегантно одетого45 молодого, очень спокойного и мягко интеллигентного человека. За короткий период он завоевал доверие и любовь не только нашего класса, но практически и всей школы. Преподавал он английский язык. В те годы уровень моего английского сильно превышал среднешкольный. Возможно, именно это предопределило наши с ним хорошие отношения.

Помимо английского языка, Вайль сумел на собственном примере научить нас искусству здорового компромисса и способности из всякой конфликтной ситуации выходить с чувством собственного достоинства и с минимальными потерями при сохранении уважения к окружающим. Где мог, он помогал нам во всех школьных проблемах, а когда помочь не мог — просто старался не мешать. Стиль его мягкого классного руководства нам всем очень импонировал.

Кроме того, если в 8 «Б» классе мы были ближе к концу (по успеваемости), то на фоне вновь принятых 9-классников мы быстро оказались в числе первых учеников, да и, в отличие от новеньких, мы в школе чувствовали себя «как рыба в воде». Мы хорошо знали всех учителей, и они — нас.

Не думаю, что мы существенно изменили стиль нашего поведения, во всяком случае прогуливать мы явно стали больше и изощренней46, скорее, просто повзрослели и научились лучше лавировать в сложной внутри школьной обстановке. Зачастую необходимость предоставления справок приводила к весьма курьезным ситуациям47.

Учиться стало легче, оставалось (особенно в 9-м классе) больше свободного времени, и вся компания стала собираться чаще.

45 В те годы это было, во-первых, весьма нетипично, а во-вторых, весьма непросто.

46 Это был период массовой «подделки медицинских справок. Бланки доставались всеми правдами и неправдами и являлись «предметом первой необходимости». Все изучали способы «перевода печатей» и т.п. химико-технологические премудрости. Помню, как в середине 10-го класса Вайль, посчитав перед педсоветом число моих прогулов (их оказалось около 400 часов из 800 возможных), взмолился: «Ну хотя бы на половину принеси справки, а остальные я сам закрою». «Справки» на 400 часов пропуска я достал и принес.

47 Хорошо помню, как один из наших соучеников (из «В» потока), ныне известный писатель Н. К-вич, принес справку о том, что он в течение 10 дней находился на стационарном обследовании. Видимо, бедняга очень торопился и справку не прочитал. Хотя треугольная печать и была смазана, но наименование лечебного учреждения читалось достаточно четко: «Гинекологическое отделение клинической б-цы №...). Хохот стоял по всей школе.

Как мне кажется, особый характер взаимоотношений учеников во Второй школе, приводивший, как уже писалось, к формированию компаний, не связанных ни возрастом, ни принадлежностью к одному классу, в существенной степени воспитывал у нас тот уровень внутренней свободы, который в свою очередь на долгие годы предопределил их отношения к людям и к жизни.

Мы вместе ходили в театры, в музеи, на концерты. Регулярно бегали в Ленинку на «литературные чтения», бывали в Консерватории. К этому периоду относится «освоение» Таганки. Основную роль в этом процессе сыграли Наташка и Юрка. Мы бегали и на «Доброго человека из Сезуана» и на «Павших и живых». Зонги Брехта из «Доброго человека» еще долгие годы были в Юркином гитарном репертуаре.

Бегали мы и на художественные выставки, причем иногда на довольно необычные. Расскажу об одном, очень запомнившемся, случае. Было это осенью 1966 года, в начале 9 класса. Всё началось с того, что Сашка Даниэль рассказал, что в Доме политэмигрантов из Испании48 открывается выставка картин и рисунков Пикассо из собрания Ильи Эренбурга. Решили поехать. Компания собралась большая и пестрая. Помню, с нами поехала и девчонка из выпускного 10-го класса — очень симпатичная и умная Лена Лозовская. Приехали на Кузнецкий мост. Метро там еще и в проекте не было, а на углу Кузнецкого и Пушечной улицы стоял длинный хвост, уходящий в темную подворотню.

«Хрущевский» хлебный голод 63 года и дикие очереди за «мукой по карточкам», как правило, выдававшейся в темных подворотнях, у всех еще были в памяти. Местные старушки регулярно подходили и спрашивали «что дают?». Ответ «Пикассо» их только раздражал. Не помню, кто из нас пошутил: «муку бесплатно дают». Старушка встала. Через несколько минут их было уже человек десять. Когда шутка выяснилась, мы выслушали много интересного про нас, наших родителей и наши лица (в основном носы).

Дом политэмигрантов оказался двумя (или тремя) огромными квартирами на четвертом этаже старомосковского дома. Выставка была страшно интересной, а еще более интересными оказались Санькины комментарии к картинам и рисункам — он как серьезный гид-искусствовед провел блестящую экскурсию, настолько интересную, что слушать его стали отнюдь не только мы, а большая группа посетителей.

48 Никто из нас и не знал, что такой есть. Про «испанских детей» мы, конечно же, знали, но что у них есть свой дом, кроме Саньки, не знал никто.

Уже довольно поздно мы вышли на улицу. За это время погода совершенно преобразилась. Пошел первый снег. На удивление падала не мелкая крупа, а огромные, медленно парившие в лучах вечерних фонарей снежинки. Зрелище было феерическое. Решили идти гулять. Прогулка привела нас на Пушкинскую, откуда до нашего дома было рукой подать. Я предложил: «пошли все к нам». И мы всей компанией неожиданно завалились к нам в гости. Это не вызвало никакого неудовольствия ни у родителей, ни у бабушки. Мигом раздвинули большой обеденный стол, организовался чай. Мы все взахлеб рассказывали о выставке. Не знаю почему, но я до сих пор прекрасно помню огромные, лучащиеся глаза Лены Лозовской. Мне казалось, что так она смотрит именно на меня49. По не вполне понятным причинам этот эпизод врезался в мою память и оставил в душе одно из самых сильных и светлых эмоциональных впечатлений.

В 9 классе мы познакомились с новыми учителями, о некоторых из них я написал в главе, посвященной предметам и программам. Наиболее сильное впечатление на нас произвели такие, более чем положительные во второшкольной истории личности, как И. Я. Вайль, З. А. Блюмина и Г. Н. Фейн, и одиозные К. А. Круковская, по прозвищу Крука, и А. П. Ушаков, по прозвищу Бегемот50.

Так как учившая нас в 9 «Е» литературе Елена Витольдовна Бомоз по каким-то причинам в середине первого семестра покинула школу, к нам пришла Зоя Александровна Блюмина.

Это была молодая дама монументальных размеров, с громовым голосом и непростым характером. Блюмина была классным руководителем «А» класса из нашей параллели, а, так как среди «ашек» у меня были приятели, я знал, что «ашки» ее безмерно любили. Это, в частности, выражалось в прозвище «Мамочка», которым ее зачастую называли и в глаза. Великолепные отношения с Зоей Александровной установились и у нашего класса, хотя у нас никаких прозвищ не возникло и за глаза мы все называли ее просто «Зоя». Об ее уроках довольно подробно рассказывается в главе, посвященной предметам и программам. Здесь я бы остановился на некоторых особенностях ее характера, который вполне соответствовал ее монументальным размерам.

Когда мы слишком расходились, а это случалось достаточно часто, и попадались ей под руку, то могли получить вполне «лю-

49 Никаких продолжений, к сожалению, не последовало.

50 В школе существовало устойчивое мнение, о том, что Бегемот, был «коллегой» Круки по ее нелегкой «дополнительной» службе.

бовную», но весьма впечатляющую затрещину, сопровождавшуюся чем-нибудь вроде: «или ты сейчас же успокоишься, или я тебе так дам, что от стенки тебя ложкой отскребывать придется».

На одном из родительских собраний в 9-м классе, посвященных, в частности, проблемам поведения, сначала выступал Герман Наумович Фейн, бывший в этот период завучем школы, затем Игорь Яковлевич Вайль, классный руководитель моего, 9 «Е» класса, а затем взяла слово Зоя. В пересказе отца, который был на собрании и на которого Зоя произвела совершенно неизгладимое впечатление, дальнейшее звучало так:

— «В отличие от Германа Наумыча и Игоря Яковлевича у меня мужской характер» — начала свое выступление Зоя.

— «Вы хотели сказать, женский» — выкрикнул кто-то из потрясенных родителей.

— «Я знаю, что я хотела сказать» — поставила его на место Зоя.

Не менее интересными были и некоторые «указания», которые мы получили от нее перед выпускным сочинением.

Сначала необходим некоторый «исторический экскурс». Дело в том, что годы нашей учебы в школе совпали с появлением и гигантским распространением шариковых ручек. Отечественные ручки были крайне несовершенны, часто текли, иногда пачкали тетради, но всё равно были и удобнее и лучше перьевых «школьных самописок». Импортные были малодоступны, хотя изредка появлялись у некоторых из нас. У меня первый в жизни «Паркер» появился в 8-м классе — приехал некий родственник «из Парижа» и привез в подарок ручку и два сменных стержня к ней, — это был поистине царский подарок. Тем не менее, после длительной административной борьбы с «шариками», в ходе которой министерство просвещения издавало приказы о запрете пользоваться «шариками» в школе, цивилизация победила, и к нашему выпуску «шарики» совершенно вытеснили всяческие иные пишущие изделия. Были они всех цветов радуги и всех мыслимых их оттенков.

Так вот перед экзаменом Зоя в присущем ей стиле заявила: — «Если какая-нибудь сволочь на сочинение придет с зеленой или, что еще хуже, серо-буро-малиновой ручкой, лично поймаю и прибью. Извольте все купить одинаковые, лучше обычные фиолетовые, а то ведь на вас не напасешься».

Мы усвоили и закупили на сочинение необходимый запас совершенно одинаковых «школьных» шариковых ручек.

С Зоей связана и еще одна, довольно забавная история, характеризующая стиль и характер наших отношений в выпускном классе. Весной 1968 года в Москве проходила неделя шведского кино.

Билеты достать было невозможно, и это нарушало наши принципы — смотреть все, что выходит на экраны. Тут вдруг выяснилось, что шведские фильмы всего один день будут идти в Ударнике. Мы загорелись. Собралась довольно большая компания из разных классов, но было понятно, что прорваться не удастся.

Я пошел к Зое и всё ей рассказал. Она немного подумала, взяла лист бумаги и написала ходатайство к администрации кинотеатра Ударник с просьбой обеспечить группе выпускников «Специальной физико-математической школы №2» возможность просмотра фильмов недели Шведского кино в связи с подготовкой к встрече со шведскими школьниками. Подписалась за директора (в то время она была завучем), пошла к Людмиле Николаевне, поставила штамп и круглую печать и поехала с нами в Ударник, отпустив весь 10 «Е» со своей последней пары. Там уже я пошел к администратору и, предъявив «мандат», выбил двадцать пять билетов на ближайший сеанс. Так мы посмотрели забавную комедию «Бей первым, Фредди».

Герман Наумович Фейн у меня никогда не преподавал, и мое знакомство с этим незаурядным литературоведом исчерпывалось посещением его лекций о «философии Толстого», его кабинета завуча (по уже упоминавшимся причинам это происходило достаточно часто), а также Яшкиными рассказами об его уроках51.

Тем не менее, все мы понимали, что в его лице мы неожиданно столкнулись с общекультурным явлением совершенно нешкольного масштаба. Его дальнейшая биография только подтверждает этот факт.

Здесь же уместно рассказать и о дальнейшей судьбе Александра Владимировича Музылева, по крайней мере, в той ее части, которая мне известна. Как я уже писал, в конце 1965 года его призвали в армию. Служить ему пришлось где-то в Средней Азии. Для начала его загнали на какую-то «точку», как мне помнится, радиолокационную, в пустыне (или в степи). Служили там всего несколько человек. Народу там не было вовсе, изредка забредали аборигены, у которых что-нибудь менялось на «всеобщий эквивалент», и по рассказам приехавшего в отпуск Музылева, это было единственной радостью в тоскливой жизни.

Однако вскоре всё изменилось, как тогда казалось, к лучшему. Начальство округа откуда-то узнало, что у них служит извест-

51 Г. Н. Фейн, литературовед, канд. философских наук, специалист по философии Л. Н. Толстого. Преподаватель литературы и завуч во Второй школе с 1966 по 1971 год. В настоящее время в Германии, с 1972 по 2000 гг. профессор славистики в Университете в Майнце. Живет в Баден-Бадене.

ный преподаватель русского языка и литературы. Музылев был срочно переведен в город (не помню, где всё это происходило), в котором располагался штаб округа, и назначен преподавателем русского языка и литературы на окружных «высших офицерских курсах». Дело было в том, что офицеры, желавшие поступать в военные Академии, экзамены должны были сдавать в два тура: сначала в округе, а затем те, кто прошел «сито» окружных экзаменов — непосредственно в Академиях. Вот для предварительной подготовки офицеров и приема экзаменов «первого тура» и выбрали Александра Владимировича.

Для молодого амбициозного интеллектуала необходимость подчиняться полуграмотным старшинам и сержантам была крайне тягостна. Намучился за несколько месяцев Музылев «по самое не могу». Приятная возможность, оставаясь в солдатской форме, ставить «по стойке смирно» старших офицеров грела душу. А офицеры начали искать дружбы со строгим преподавателем. Ведь только от него зависело, удастся ли вырваться из серых будней в заштатном округе, попасть в Москву, получить очередное повышение. «Дружба» зарабатывалась очевидным способом — походы в местный ресторан, застолья в офицерских общагах, договоренности об увольнительных. За очень короткий срок его, что называется, споили. Однако учитель он был классный, дело свое, несмотря на выпивку, делал хорошо, так что командование, не без участия слушателей, дало ему второй отпуск в Москву.

Этот приезд Музылева произвел и на нас, и, думаю, на всех учителей довольно тягостное впечатление. Его появление в школе в весьма веселом состоянии не вполне соответствовало образу второшкольного учителя, а многочисленные «охотничьи рассказы» об армейском житье-питье только усиливали это негативное впечатление. Тем не менее, когда закончился годичный срок, Музылев вернулся в школу. Правда, у нас он уже не преподавал.

У родных «Б-эшников» русский язык и литературу вел Исаак Семенович Збарский, у меня, в 9 «Е» — Зоя Александровна Блюмина, а у Яшки в 9 «Ж» — Герман Наумович Фейн. Музылев же стал завучем школы.

К сожалению, его пристрастие к неумеренному потреблению крепких напитков продолжало разрастаться.

Вспоминается несколько забавных случаев воспитательных воздействий Александра Владимировича, оказавших на нас весьма сильное и долгосрочное влияние в те полтора года, что мы проучились в школе после его возвращения из армии.

История первая Не помню, по какому поводу Музылев теоретизировал в своем крохотном «завуческом» кабинетике (по-моему,

на 4-м этаже) перед небольшой группой 9-классников: — «Пить без повода, а уж тем более в одиночку, может себе позволить только совершенно опустившаяся личность. Это неминуемо приводит к алкоголизму. Поэтому каждый, по настоящему интеллигентный человек, обязан всегда суметь повод сформулировать. Ну вот, к примеру, сегодня... сегодня... последний (!) четверг на этой неделе».

История вторая. То ли прогуливая уроки, то ли в связи с «окном» в расписании (что, впрочем, весьма маловероятно), мы с Яшкой и еще несколькими друзьями в очередной раз оказались дома у Буса (Володи Бусленко), нашего старшего друга и коллеги по ЛТК (выпуск 1966 года, класс И. С. Збарского). Бус уже был студентом, жил один в большой трехкомнатной квартире прямо на Ленинском проспекте, минутах в 15 хода от школы, и мы довольно часто бывали у него. У Буса оказалась открытая бутылка какого-то ликера, и мы все понемногу к нему приложились. Почему-то нам было нужно обратно в школу, и на входе мы встретили Музылева. На следующей перемене Яшку вдруг вызвали к завучу. В кабинете у Музылева состоялась воспитательная беседа. Музылев, строго, насупившись:

— Скажите, Хейфец, каким должен быть ученик Второй школы?

— Опрятным, чисто одетым...

— Правильно. А еще?

— Умным...

— Правильно. Ну, а еще?

— Грамотным...

— Конечно. Но, Вы, Хейфец, все-таки, не договариваете...

— А, Александр Владимирович, еще нужно, чтобы от него ничем не пахло...

— Вот, наконец-то дошло до тебя, Яша. Можешь идти.

История третья Мы с девчонками — с Наташкой Тетериной, Иркой Поповой и Симочкой идем в театр. Достали билеты на «Сирано» в СОВРЕМЕННИК (Еще старый, маленький и уютный, на Маяковке). Заглавную роль блестяще играл Игорь Кваша. После спектакля, переполненные впечатлениями, мы, спускаясь с галерки по узенькой, тесной лестнице, закуриваем, не дожидаясь выхода на улицу.

Наутро на первой перемене кто-то подбегает: Хейфеца и Крауза срочно к завучу. Совершенно недоумевая о возможной причине, идем на 4 этаж. Разговор с Музылевым:

— Ну, уж этого (гневно) я от вас никак не ожидал!!! Вы что вчера вечером делали?

— В театр ходили, на «Сирано».

— Это-то я знаю (первая реакция — интересно, откуда?), но я не о том. Вот когда вы из театра выходили, вы что делали?

— Девчонок поехали провожать?

— Это, конечно, хорошо, ну... а до этого что делали? — Да вроде бы ничего, курили, кажется...

— Вот-вот, курили... Как вы могли, нет, вы мне скажите, как вы могли закурить, не предложив сигарету дамам? Я думал, вы интеллигентные люди, а вы...

— Александр Владимирович, да они же не курят!

— Да какая разница, курят, не курят. Вы предложить обязаны, она пусть откажется, а уж потом, спросив, между прочим, разрешения и сами можете ...А вы, как босяки какие-то, а не второшкольники... Идите, и чтобы такого больше не было.

К сожалению, проблемы с выпивкой привели, в конце концов, к тому, что вскоре после окончания нами школы Музылев был вынужден уйти из школы, и в течение нескольких лет мы о нём ничего не слышали.

Летом 1972 года моему сыну исполнилось 2 года, и мы снимали дачу в Валентиновке, неподалеку от Подлипок. Как-то раз мы с женой ехали на дачу и в электричке встретили Музылева. Оказалось, он живет в Загорянке, на даче какого-то своего приятеля. Был он абсолютно трезв и как и в далеком 65 году абсолютно обворожителен. Радостно трепались всю дорогу, Наташе он очень понравился и, как теперь выясняется, запомнился на долгие годы всего за одну встречу.

Он рассказал, что преподает литературу и русский в какой-то великолепной «филологической» школе при филфаке. Страшно доволен, однако ему сильно не хватает нашего «математического» скепсиса. В течение лета встречались еще пару раз, случайно, в электричках. Стало ясно, что он смог избавиться от проблем, связанных с последствиями армейской службы. И опять я надолго потерял его из виду.

В конце 70-х годов я оказался на дне рождения своей троюродной сестры. Надо сказать, что эти семейные сборища не доставляли мне особой радости. Хотя семья наша была большая и с прочными «традициями дружбы» (от самых ближайших родственников до «седьмой воды на киселе»). Поэтому на дни рождения ходили все. Было скучновато, и я пошел на балкон курить. Вскоре на балкон вышел Глеб, случайно оказавшийся на этом сборище младший приятель моего троюродного брата. Мы были мельком знакомы, встречались на днях рождения. Я знал, что он филолог, литературовед, работал он научным сотрудником в доме-музее А. Н. Ост-

ровского в Щелыково. Не помню, каким образом, но разговор зашел про школу. Глеб начал взахлеб рассказывать о своей филологической школе и о любимом учителе литературы. Ни имени, ни фамилии его он не называл, а именовал его школьным прозвищем «гусар». Послушав его минут 20, я сказал: «А звали этого вашего «гусара» Музылев Александр Владимирович», — и попал в точку, вызвав у Глеба некоторый шок.

После этого мы провели на балконе еще часа два в разговорах о «гусаре-Музылеве», совершенно не обращая никакого внимания на остальных родственников, что вызвало легкий семейный скандал.

Очень похожая история произошла со мной еще один раз и, как это ни парадоксально, тоже с учителем Второй школы, и тоже литератором. Так как речь идет об одном из героев этих записок, то позволю себе рассказать об этом прямо здесь.

Было это значительно позже. Мы были в гостях у друзей моих родителей. Там же была и семья их старых друзей, которых мы тоже давно и хорошо знали. Алёна Б. — литературовед, работающая в Литературном музее, человек очень интересный, увлеченный и с удовольствием делящийся своими увлечениями и «открытиями» с друзьями. Дело происходило вскоре после очередного Пушкинского праздника в Михайловском. Алёна вернулась оттуда и радостно рассказывала, с каким интересным человеком она там познакомилась — московский филолог, учитель и вообще совершенно блестящий человек. Послушав ее восторженные рассказы и зная, что в это же время в Михайловском был и Исаак Семенович Збарский, я осторожно спросил: «А не об Исааке Семеновиче ли вы рассказываете?», — и тоже попал в яблочко.

По-видимому, когда о незаурядной и яркой личности рассказывает человек, находящийся под сильным впечатлением интеллектуального или человеческого обаяния, сам масштаб личности человека придает рассказу портретную узнаваемость. (Разумеется, немаловажен и талант рассказчика).

Как я уже писал, я пытался найти сведения о дальнейшей судьбе Музылева, но практически безуспешно. Единственным, что удалось найти, кроме уже упомянутой статьи Ашкинази, была статья Милады Кармазинской «Царственный Лев»52. Статья посвящена Льву Иосифовичу Соболеву, известному учителю литературы 67-й школы (Гимназии 1567), она весьма любопытна сама по себе. Нам же будет интересен лишь небольшой отрывок из интервью Льва Иосифовича:

52 Мир Школы №5 2001 г. (http://schools.techno.ru/sch1567/links.htm).

Милада Кармазинская: Лев Иосифович, почему вы решили стать филологом?

Лев Соболев: Очень просто. В школе я любил заниматься химией. И был, наверное, первым химиком в школе. Поступать собирался на химический факультет. Решил обстоятельно подготовиться к экзаменам, а первым, конечно, было сочинение. Стал заниматься литературой и обнаружил, что литература интереснее химии, то есть оказался жертвой добросовестности. И, к ярости нашей химозы, которая говорила, что я химик от рождения, решил поступать на филфак. Сначала я поступал в Ленинградский университет — и не поступил. Год работал в театре — осветителем, потом радистом. Понял, что главный мой интерес — театр (решил стать режиссером драматического театра), но поскольку для режиссерского факультета был слишком молод, подумал, что поучусь для общего развития на филфаке, а уж потом пойду в театр.

М. К.: Каким же образом вы оказались в школе? Л. С: Очень забавно. Я, конечно, не собирался ни в какую школу...

М. К.: А куда собирались?

Л. С. : Собирался в аспирантуру, куда и поступил, впрочем. Но на пятом курсе у меня была педагогическая практика в 16-й школе. Я попал в электротехнический класс и работал там две недели. В этом классе преподавал очень известный учитель Александр Владимирович Музылев, который, побывав на моих уроках, подошел ко мне и сказал: «Дай Бог так каждому учителю!»

Меня это завело. Потом он меня разыскал по телефону в общежитии — хотел, чтобы я читал лекции в школе.

К сожалению, из этой статьи не удалось выяснить, о каких годах идет речь.

Хотелось бы написать хотя бы несколько слов о Шефе как об учителе, но, к сожалению, в годы, когда мы учились в школе, он уже (как выяснилось впоследствии — еще) не практиковал в этом качестве. Однако мне повезло, и, помимо мощного воспитательного заряда, я получил от него и некоторый учебный. Было это уже на излете моего пребывания в школе. Выпускной экзамен по истории и обществоведению мне довелось сдавать лично ему. В билете был вопрос по какой-то из ранних работ К. Маркса. Стоя у доски, я довольно громко излагал свои «соображения» по этому вопросу. Начал я так: «В своей юношеской, но уже довольно серьезной работе Карл Маркс...». Шеф дослушал, наклонился ко мне и на ухо сказал: «Никогда не бойся перехвалить Карла Мар-

кса». Не помню, что он мне поставил за ответ, но эта фраза и то, в какой форме она была сказана, помнится вот уже больше тридцати лет.

ПРЕДМЕТЫ И ПРОГРАММЫ

Рассказав об истории возникновения и развития школы, об учителях и о нас, нельзя не написать несколько слов о том, чему и как нас, собственно, в этой школе учили. В те годы у нас ходили слухи, что школа «получила право» самостоятельно формировать программы по любым предметам. Сомневаюсь, что это соответствовало действительности, но почти все существенные предметы преподавались весьма нестандартно. Как мне кажется, этот бесценный опыт воспитания гуманитарно-ориентированных будущих математиков, физиков и инженеров заслуживает серьезного научно-педагогического анализа. Не претендуя даже на дилетантскую попытку такого анализа, я просто попробую рассказать, как и чему учили в школе нас.

Прямо с 8-го класса расписание занятий в основном строилось по чисто вузовской системе. По всем «серьезным» предметам у нас были не уроки, а «пары». Как правило, материал делился на лекции, причем зачастую на них собирали весь поток (два класса) и практические занятия, часто именуемые «семинарами» даже в расписании.

В учебном году были «коллоквиумы», зачеты, контрольные. Два раза в год были полноценные «сессии», которые, конечно, так не назывались. В результате за три года обучения по такой системе мы приобретали бесценный для дальнейшего обучения в вузах опыт конспектирования лекций и регулярной сдачи зачетов и экзаменов.

Одиночными, не сдвоенными, были уроки физкультуры, географии, химии и некоторые другие.

Начну с предметов естественнонаучного цикла и математики (все-таки поступали мы в Математическую школу).

Математика в школе делилась на «простую» и «специальную». «Простую» преподавали школьные учителя, а специальную, как уже упоминалось, — студенты, аспиранты и профессора мехмата. При этом преподавание «простой», школьной математики тоже значительно отличалось как по объему и сложности, так и по построению курса от программ, по которым учились наши бывшие одноклассники в обычных школах. В 8-м классе, где школьную математику вела уже упоминавшаяся Нелли Абрамов-

на, мы освоили весьма мощный курс тригонометрии и тригонометрических уравнений. Во всяком случае в дальнейшем дополнительно изучать этот раздел элементарной математики мне не потребовалось. В 9-м и 10-м классах школьную математику вел Алексей Петрович Ушаков (Бегемот), и, хотя отношения у меня с ним сложились весьма непростые53, но и геометрии, и алгебре выучил он нас всех весьма неплохо. Алгебру мы, по крайней мере формально, изучали по учебникам Кочетковых «Алгебра и начала анализа», а геометрию по какому-то изданию Киселева (что было существенно лучше, чем стандартные учебники геометрии). Однако хорошо помню, что классе в 9-м мне пришлось выпросить у моего брата Жени, который, собственно, и «засунул» нас во Вторую школу, знаменитый двухтомник Ж. Адамара «Геометрия» и прорешать оттуда почти все задачи.

Занятия по специальной математике в 8 классе были организованы в виде «семинаров». При этом уже в 8 классе мы почувствовали ту систему «потоков», которая выкристаллизовалась в школе в процессе ее специализации. 8-х классов в 1965—66 учебном году было три — «А», «Б» и «В», а потока было два. Потоки отличались программами по математике. Классы «А» и «Б» составляли первый поток, а класс «В» — второй. Впоследствии в 9 и 10 классах число потоков увеличилось в связи с приемом новых учеников в 9 классы. Классов стало 7, а потоков — 5.

Руководил курсом спецматематики на первом потоке профессор Дынкин, хотя сам он у нас ничего не вел. Нам повезло, и в нашем 8 «Б» семинары вела чета Катков — Толя и Света, и выпускник школы (1965 г.) Жора Пасторе. Каток и Пасторе фактически и руководили нашим потоком. Достаточно часто они приводили на занятия и других студентов мехмата. Так мы познакомились с Марком Гельштейном.

53 В начале 10-го класса у меня сложилась напряженная ситуация со временем. Начались планомерные занятия по подготовке в институт с Ю.Ф. Мэттом, требовавшие очень много времени, на это наслаивался и бурный роман — словом, времени катастрофически не хватало. Так что на уроки «обычной математики» к Бегемоту я практически не ходил. В конце полугодия было две «итоговые» контрольные — по алгебре и по геометрии, которые, к удивлению и моему, и Бегемота, я написал на «5». После этого Алексей Петрович позвал меня и сказал: «Хоть Вы, Крауз, контрольные и написали, но я Вас за полугодие аттестовать не могу. Так что выбирайте, по какому предмету Вы получите двойку за полугодие — по алгебре или по геометрии». Мне, в сущности, было все равно. По-моему, я выбрал алгебру. Так что в выпускном 10 классе у меня в полугодии по математике стояли двойка по алгебре и тройка по геометрии. Единственным человеком, который по этому поводу сильно переживал, была моя бабушка.

Собственно лекций и каких-либо «планомерных объяснений» не было. На семинарах обычно предлагалась некая задача, давалось время на обдумывание и вопросы, после чего обычно происходили индивидуальные обсуждения вариантов решения, а потом начиналось общее обсуждение возможных решений, проблем и вопросов. По ходу действия «учителя» давали пояснения, что-то объясняли, давали наводящие задачи. Я намеренно поставил это слово в кавычки, так как достаточно быстро, и по инициативе самих «учителей», у нас с ними установились товарищеские отношения, называли мы их по имени и на ты, хотя известная дистанция всегда соблюдалась. Всемерно поощрялась самостоятельность, хотя во многих случаях нам говорилось, в каких книгах можно прочитать что-нибудь по обсуждавшимся вопросам. Даже простое перечисление тем, по которым мы сдавали зачеты и контрольные в 8 классе, дает возможность оценить, насколько интересны были эти семинары.

Начали мы с курса «Комбинаторика и элементы теории вероятностей», за ним последовал весьма подробный курс «Теории чисел» по классической книжке Виноградова, затем мы изучали «Алгебру комплексных чисел и геометрические преобразования». Вслед за этим Толя Каток вел потрясающе любопытный курс «Дробно-линейные преобразования и модель геометрии Лобачевского», который, по слухам, был основан на материалах Толиной кандидатской работы.

С 9-го класса началось более организованное и планомерное построение курса спецматематики. Как я уже писал, мы с Яшкой попали в другой поток. «Поточные» лекции по спецматематике нам читал профессор Юрий Иванович Манин54, а семинары вел Мариан Матвеевич Дворин и его студенты. Фактически за два года мы изучили курс высшей математики, соответствующий (в общих чертах) объему первого курса мехмата. Сначала, в течение полугода мы изучали «Введение в общую теорию множеств». В качестве учебника использовалась классическая монография П. С. Александрова. Со второго полугодия (хотелось написать — семестра, и надо сказать, что это было бы достаточно точно) начались лекции и семинары по математическому анализу и высшей алгебре. Анализ Манин читал по трехтомнику Фихтенгольца и весьма резко отсоветовал нам пользоваться «упрощенным и сокращенным» двухтомным вариантом. Высшую алгебру изучали по знаменитому учебнику А. Г. Куроша. Притом, что в течение

54 Ю.И. Манин, известный советский математик, доктор физ.-мат. наук, профессор, чл.-корр. АН СССР (1990 г.)

этих двух лет мне ни разу не удалось сдать экзамены на «5», на первом курсе МИРЭА делать мне в части высшей математики было абсолютно нечего, что достаточно быстро определили наши преподаватели. Мне и моему институтскому другу Диме Левину55, выпускнику «В» класса Второй школы, установили свободное посещение лекций и семинаров по математике, а экзамены и зачеты за первые два семестра поставили автоматом.

Как я уже писал, физику у нас в 8 классе преподавал Наум Матусович Сигаловский. Основным учебником считался трехтомник Ландсберга. Впрочем, начал Наум Матусович с попытки объяснить нам, что такое «производная». Не знаю, как остальные, но я всё это усваивал в 8 классе, да еще в достаточно непростом изложении Матусовича (мы еще не привыкли к его акценту), с огромным трудом. Матусович порекомендовал прекрасную книгу Зельдовича «Высшая математика в элементарном изложении в приложении к физике», которая в сочетании с разъяснениями моей мамы несколько прояснила ситуацию. Помню, что в том же 8 классе ряд тем мы изучали по блестящему университетскому учебнику Хайкина «Механика».

Помимо лекций и семинаров Матусович практиковал и такие формы обучения, как «научные» доклады с обсуждениями. Темы мы могли выбирать сами, хотя, естественно, должны были заранее согласовать с Матусовичем и тему и литературу.

Хорошо помню свой доклад, точнее довольно курьезные комментарии Матусовича, которые он сделал в ходе этого семинара. В учебнике Хайкина на меня произвел большое впечатление пример к одному из разделов, связанных с Законом всемирного тяготения. Там рассматривалась «звездная система», состоящая из двух звезд с разной массой, вращающихся вокруг их общего центра масс. Я как смог подробно расписал всю, связанную с этой красивой системой математику, показал это Сигаловскому, получил его полное одобрение и был выпущен на очередной семинар. Строилось у нас всё это «как у больших». Докладчик называл тему доклада, и вот тут-то я и отличился. Справедливо полагая, что я буду рассказывать лишь о мелком и весьма упрошенном варианте решения столь глобальной задачи, я спокойно сформулировал тему доклада «Некоторые вопросы теории двойных звезд». Матусович как-то странно хмыкнул, но промолчал, дав мне возможность полностью доложить свои «изыскания». По окончании

55 Д. М. Левин, выпускник Второй школы (1968 г. класс «В»). В школе мы с ним практически знакомы не были, знали друг друга только в лицо, но в институте стали близкими друзьями.

обсуждения Матусович обычно говорил что-то типа заключительного слова. На сей раз он сказал нечто, запомнившееся мне на всю жизнь:

«Ви знаете, Крауз, когда стюдьент получает тему для диплома, он называет свою работу «Теория того-то и того-то». Если в дальнейшем он продолжает исследования в этой же области, то поньяв, как много в ней нерешенных проблем, свою кандидатскую он называет «проблемы теории того-то и того-то». Если на этом его амбиции не исчерпываются, то еще через несколько лет он пишет докторскую, и вот ее он обычно называет «Некоторые вопросы теории того-то и того-то». Ви, Крауз, взяли бьика за рога прямо в 8 классе...».

Не помню, кто вел у нас физику в 9-м и 10 классах. К сожалению, это был не Матусович. Тем не менее, хорошо помню, что с монографиями С. Г. Калашникова «Электричество», И. Е. Тамма «Основы теории электричества» и Г. С. Ландсберга «Оптика» я в общих чертах познакомился еще в школе.

Система докладов сохранилась и в старших классах. Помнится, один из моих «докладов» вызвал легкое замешательство у моих родителей и их друзей. Мне поручили сделать доклад на тему «Температурная зависимость электрического сопротивления». Я поискал что-либо на эту, как мне казалось, совершенно тривиальную и скучную тему в имеющейся дома литературе и, не найдя ничего пригодного для доклада, пошел к маме: она всё-таки Физфак кончала. Но мама неожиданно сказала, что про это толком ничего не знает, и в «твердом теле» вообще мало что понимает, так как, когда она училась, «твердого тела еще практически не было». Выход из положения она нашла быстро: «Ты позвони «дяде Андрею» — он «твердотельщик» и всё тебе расскажет». «Дядей» я называл одного из самых близких друзей моих родителей — академика Андрея Станиславовича Боровика-Романова, известного советского физика. Ученик Капицы и Ландау он впоследствии стал преемником Петра Леонидовича Капицы на посту директора Института Физических Проблем АН СССР.

Идея мне страшно понравилась, и я побежал к телефону, взяв с собой листочек и карандаш. Жили мы в коммунальной квартире на шесть семей, телефон висел в длинном коридоре, и вот оттуда-то, стоя, я и позвонил дяде Андрею. Когда я спросил его «Как объяснить причины температурной зависимости электрического сопротивления?», он хмыкнул56, несколько долгих секунд

56 Только на 4—5 курсах института, при изучении «Физики полупроводников» и «Физики твердого тела» я понял причины его хмыканья.

молчал, а потом спросил: «А тебе, собственно, на каком уровне это нужно объяснить?...». Доклад я, несмотря на это удивление, сделал, и был он целиком основан на его четких, вполне понятных и очень простых объяснениях.

Не менее интересно проходили в 8 классе и уроки анатомии и биологии. Как вскоре выяснилось, преподававшая нам эти предметы Ольга Ильинична Фуксон была не профессиональным школьным учителем, а научным сотрудником и аспирантом одного из биологических институтов АН СССР, расположенных в районе Ленинского проспекта, неподалеку от нашей школы.

В качестве учебника нам рекомендовали купить только что вышедший учебник К. Вилли «Общая биология». Это был великолепно написанный, хорошо иллюстрированный и очень интересный том поистине энциклопедических размеров. Начали мы с изучения классической генетики. Учитывая математический характер Менделевских законов, мы все с огромным интересом решали генетические задачки.

Суть и содержание дальнейших занятий анатомией и биологией я, к сожалению, не помню. Помню только, какой огромный интерес вызывали практические работы. На одной из них класс препарировал лягушек. Инструменты для этого и самих лягушек принесли Ольга Ильинична и ее друзья. Была задача повторить опыт Гальвани по «животному электричеству», препарировать легкое лягушки и пронаблюдать за его функционированием, в общем, я бы сказал, что это было занятие не только по биологии, но и по литературе — аналогии с Базаровым напрашивались сами собой. Несколько раз в течение 8 класса Ольга Ильинична водила нас на «страшно» интересные экскурсии в свой институт. Как мне помнится, она занималась проблемами, связанными с функционированием головного мозга, и нам показывали собачек, у которых были произведены сложные операции на мозге, и многое другое, вызывавшее живейший интерес.

Однажды было объявлено, что на следующем занятии будет практическая работа по «анатомии», посещение которой не обязательно, так как на нем будет произведено учебное «вскрытие» собаки. И действительно, на это занятие принесли только что усыпленного пса. Пришли коллеги Ольги Ильиничны, застелили столы клеенкой, облачились в халаты и специальные фартуки и продемонстрировали нам настоящую операцию. Многие не смогли спокойно наблюдать это не очень аппетитное зрелище, но те, кто остался в классе, получили предметный урок реальной, а не умозрительно-книжной биологии и анатомии.

Попытка мало-мальски цельно описать то, что делалось с нами в гуманитарном цикле образования, обречена на провал. Не думаю, что будет большим преувеличением, если я скажу, что мировоззрение и, как сейчас модно говорить, менталитет многих выпускников Второй школы того периода, на долгие годы в основном определялся идеями, мыслями и, что немаловажно, чувствами, которые, наряду с блестящими преподавателями математики, физики, биологии вкладывали в нас и учителя литературы и истории Овчинников, Збарский, Музылев, Якобсон, Фейн, Блюмина, Раскольников, Камянов, Ошанина и другие.

Для того чтобы полностью охватить этот процесс, необходимы воспоминания многих учеников и учителей школы. Хочется надеяться, что такие воспоминания уже пишутся.

Литературу нам преподавали очень необычно (особенно после прежней школы, где умение быстро читать вслух с выражением незнакомый текст и декламировать «Стихи о советском паспорте» давала твердую уверенность в «пятерке»). Прямо с начала 8 класса Музылев57 начал с нами курс, который я бы назвал «Шедевры мировой новеллистки XIX-XX веков»: Чехов, Мопассан, Бунин, Куприн, Хемингуэй. Это было невероятно интересно. Кое-что из них я уже читал к этому моменту, но вот, например, Хемингуэя, известный черный двухтомник которого у нас был дома, «сглотнул» именно после уроков Музылева, на которых мы обсуждали «Кошку под дождем». Тогда же я прочитал «Праздник, который всегда с собой», заинтересовался Фицджеральдом и, по совету Александра Владимировича, с большим трудом раздобыл и с огромным удовольствием прочел «Великого Гэтсби».

Приход к нам в качестве учителя литературы (а затем и истории) Анатолия Якобсона в корне изменил направление наших литературных интересов. Мы начали читать, обсуждать и «изучать» поэзию, в основном русскую поэзию «серебряного века». Очень много читалось на уроках вслух, зачастую задания на дом звучали так: выучить и прочесть на уроке любое, понравившееся вам стихотворение и попытаться объяснить, что вам в нем нравится. Помню, Яшка так прочел «Послушайте» Маяковского, что в классе установилась мертвая тишина, а обычно резкий и радостно иронизирующий по нашему поводу Якобсон долго молчал, а потом сказал «Обсуждений не надо...».

57 Как написал мне Юра Ефремов (он же Збарский) «сам процесс писания активизирует память». Так и произошло. По мере этой писанины вспомнились и музылевские уроки литературы.

Однажды Якобсон прочитал нам на уроке два перевода знаменитого 66-го сонета Шекспира — один широко известный перевод Маршака, другой менее известный перевод Пастернака. Был на уроке и английский оригинал, но наших знаний английского явно не могло хватить для анализа «переводческой» адекватности того и другого текста. Весь урок (и если мне не изменяет память, еще два занятия) был посвящен обсуждению, отнюдь не только литературоведческому, этих двух блестящих образцов русской поэзии, совершенно по-разному «истолковавших» гениальный оригинал. В основном обсуждался вопрос о том, насколько сильно собственная мировоззренческая позиция поэта проявляется при поэтическом «изложении» оригинала. Только потом мы узнали, что как раз в это время Анатолий Александрович готовил свою блестящую статью «Два решения: Еще раз о 66-м сонете»58.

Выпускной экзамен по литературе за 8 класс проходил весьма похоже на обычные уроки литературы. Каждый из нас должен был выбрать какое-нибудь стихотворение, прочитать его наизусть, сделать его анализ и попытаться обосновать свой выбор. Правда, стихи нужно было выбирать из поэтов «по программе», так как могли прийти «проверяльщики» из РОНО, и за Ахматову или, хуже того, Пастернака, школе бы не поздоровилось. Так что выбор был невелик59.

Я долго искал, что бы такое неизбитое из программы выучить (а учить стихи наизусть я не умел и, к сожалению, не умею и сейчас). Не помню, что из «пьяного цикла» Есенина я выучил и что говорил Феликсу Раскольникову, который принимал у меня экзамен. Результат для меня был довольно неожиданным, причем не оценкой (я понимал, что больше чем на «3» не тяну, и не очень по этому поводу огорчался), а мотивировкой. «А чего-нибудь более приличного ты выбрать не смог?» — спросил Раскольников и продолжил как бы про себя: «Я Есенина вообще-то не очень люблю, но ты уж «такое» выбрал...».

После нашего «перехода», у меня в 9 «Е» литературу некоторое время вела Елена Витольдовна Бомоз, с которой связана одна забавная история. После Музылева и Якобсона у меня, вследствие глупого юношеского снобизма, отношение к преподавателю с

58 «Два решения», в сб. Мастерство перевода, М, Советский писатель, 1966 г. и в кн. А. Якобсон Почва и Судьба. Вильнюс-Москва, «Весть-ВиМо», 1992 г.

59 Возможно, это аберрация памяти. Во всяком случае, Симочка утверждает, что она на этом экзамене читала именно «Глухая пора листопада» Пастернака.

весьма академической формой преподавания было «покровительственно-негативное». Очень хотелось показать, какой я после года учения у «таких» великих учителей смелый и умный.

Елена Витольдовна практиковала чтение вслух. Часто такие чтения завершались коротким сочинением, в котором мы должны были высказать свое отношение к прочитанному. Ни названия, ни автора она, как правило, не называла. В очередной раз она прочла, как мне показалось, незамысловатый, трогательно-мелодраматический рассказ о возвращении солдата с фронта. Я, ничтоже сумняшеся, написал довольно резкое сочинение, в котором раскритиковал автора за «вторичность» и тому подобные грехи. На следующем уроке, прочитав наши сочинения, Елена Витольдовна объявила наши отметки. Не помню, что у меня было по «русскому языку», думаю, что нечто между «2» и «3», а по литературе стояло «5». После урока Елена Витольдовна попросила меня задержаться в классе. «Видите ли, — сказала она — я поставила Вам «5», так как свою точку зрения вы изложили вполне грамотно, последовательно и довольно зло. Дело, правда, в том, что читала я Вам рассказ Андрея Платонова «Возвращение», и, думаю, он был первым, кто посмел вообще написать про это, и еще к тому же так блестяще. А вот все остальные, о ком вы так язвительно пишете... вот они-то все, наверное, действительно вторичны». Было ужасно стыдно. О Платонове к этому моменту я просто ничего не слышал. С трудом у кого-то из знакомых достал только-только вышедший тогда том Платонова и с наслаждением прочитал, нет, проглотил все, что тогда, на излете оттепели, сочли возможным напечатать.

Вскоре, по каким-то неизвестным мне причинам, Елена Витольдовна покинула школу и к нам в класс пришла Зоя Александровна Блюмина, а к Яшке в класс Герман Наумович Фейн. О Фейне мы знали, что он серьезный ученый-литературовед, специалист по Толстому, как шутя говорили в то время, «толстовед».

Уроки литературы «Зоиного периода» сохранилась в памяти как большой и интересный праздник, хотя конкретного помню мало. Очень много времени было посвящено Льву Толстому, причем, в отличие от обычных школьных программ, отнюдь не только «Войне и миру», хотя, конечно же, это был центральный момент курса. Довольно подробно обсуждались философские и религиозные статьи Толстого, повести, в том числе «Крейцерова соната». К чести Зои могу сказать, что подробное изучение творчества Толстого не вызвало никакой «оскомины», обычно возникающей в школе от изучения «образов».

Уроки проходили в форме свободных диспутов, попытки некоторых соучеников ответить «по учебнику» приводили к немедленной «двойке», так что учебник литературы вскоре перестали читать и носить в школу. Хотя Толстому и была посвящена значительная часть курса, много времени было посвящено и пьесам Чехова и Горького. Многих «программных» авторов и произведений — Гончарова, Чернышевского, Достоевского (как это ни странно), Тургенева, Шолохова, Федина мы не «проходили» вообще. Нам просто было указано, что мы должны их прочитать, дабы не попасть впросак на выпускных или, что хуже, вступительных экзаменах. Были и сочинения по этим произведениям. Шолоховскую «Поднятую целину» было велено прочитать, и мы ее подробно обсуждали как яркий пример полуправды в литературе, в отличие от «На Иртыше» Залыгина. По этому поводу помнится такая история:

В школу должна была прийти очередная комиссия. Почему-то они решили посетить урок литературы у нас в классе. В этот момент мы как раз и «изучали» «Поднятую целину». Сначала Зоя попросила нас попридержать языки и отвечать в «струе». Однако вскоре выяснилось, что это не комиссия, а группа учителей литературы из провинции, приехавшая в Москву за «опытом». Сопровождавший их чиновник из РОНО предпочел нам какие-то более интересные дела. Поэтому перед самым началом урока Зоя подошла к нам и заговорщицки сказала: «Ну, можете особенно не стесняться, давайте-ка, покажите им все...».

Урок (вне зависимости от присутствия гостей) был организован в виде свободного диспута на тему «коллективизация и ее отражение в советской литературе разных периодов». Мы постарались. Звучали резкие комментарии к «Поднятой целине», подкрепляемые материалами из уроков истории Якобсона, цитировался Залыгин и только-только тогда появившийся на литературном горизонте Федор Абрамов. Это было нечто. Где-то в середине урока некоторые «училки» полезли за валидолом, а после звонка еще долго не уходили из класса и задавали и нам и Зое вопросы, в основном сводящиеся к: «А Вам за это ничего не будет?60».

60 Дух школы прекрасно передает тот факт, что в качестве ответа на этот вопрос Зоя, не стесняясь, рассказала блестящий анекдот из входившей тогда в моду серии «про Василия Ивановича»:

Петька: Василий Иванович, а вот если я при всех, при строе, скажу, что ты — дурак, мне за это ничего не будет?

В.И: Ничего, тебе, Петька за это не будет ... Ни коня нового, ни шашки, ни отпуска.

Еще одно «литературное событие» у меня ассоциируется именно с Зоей, хотя, скорее всего, оно носило общешкольный характер. В школе было объявлено что-то типа литературного конкурса. Точно не помню, в классе ли мы все писали это сочинение или оно было задано на дом, но вся школа одновременно писала сочинение, тема коего была сформулирована так «ТИБУКИ». Никаких комментариев мы получить не могли. Каждый был волен писать что угодно, а потом «жюри» выбирало наиболее интересное сочинение по нескольким критериям — идея, полнота и убедительность ее проработки, литературные достоинства и т.п.

Победил Володька Гефтер, написавший философский научно-фантастический сатирический рассказ с серьезным политическим подтекстом. Смысл заключался в описании общества, структурно весьма напоминавшем наше (тогда это был простой, еще даже не «развитой» социализм), в котором главенствует учение о всепобеждающем «ТИБУКИ». При этом ни у кого, в том числе адептов и охранителей «ТИБУКИ», нет ни малейшего представления о том, что это собственно такое. Более того, у каждого отдельного индивида есть своё, сугубо личное представление о «ТИБУКИ». Тем не менее, описываемое Гефтером государство «успешно борется» за развитие и упрочение «ТИБУКИ», там активно выявляются и подавляются «враги ТИБУКИ», награждаются «активные деятели ТИБУКИ» и т.д. Рассказ Гефтера был немедленно размножен в многочисленных «списках»61, активно ходивших по школе и не только. Сочинение Гефтера, как пример литературно-публицистического произведения, Зоя сама прочла вслух в нашем классе. Желающим было предложено прочитать свои сочинения, после чего было устроено обсуждение, проходившее весьма шумно.

В 9-м и 10-м классе и историю, и так называемое «обществоведение» у нас преподавал Илья Азарьевич Верба, которого специально направили на «укрепление» и «исправление» того непоправимого вреда, который нанес неокрепшим умам Якобсон. Делал он это свое дело довольно неуклюже, что зачастую приводило к весьма забавным эпизодам. Как учитель «старой» школы, Верба начинал свои лекции с того, что диктовал план урока. Один из таких планов запомнился мне на всю жизнь.

61 Долгие годы у меня в архиве хранился «список» с Володиного сочинения, но потом я кому-то дал его читать, и, как это часто бывает, список «заигрался». А жаль.

«Тема нашего урока» — сообщил Илья Азаревич, — «Отрицательные последствия культа личности Сталина». Запишите план. Пункт первый: «Построение социализма в СССР».

Он страшно обиделся на наш громогласный хохот и долго не мог взять в толк, над чем хохочет весь класс.

Вторая история, связанная с Вербой, носила значительно более неприятный характер. Воцарявшийся в эти годы «бровастый» генсек произнес очередную «историческую» речь. Ее надо было изучить и законспектировать, чего, естественно, никто делать не собирался. Верба поднял с места Вадика Фридмана:

— «Фридман, вы законспектировали доклад Леонида Ильича?».

— «Вот еще, буду я всякую чушь читать», — заявил Вадик.

— «Лет тридцать назад ты бы за такие слова знаешь где бы был?» — крикнул побагровевший от ярости Верба (Шел 1967 год. Школа была математическая, считали все в уме и быстро).

— Тут не выдержал я: «А вы, видимо, именно этим периодом в нашей истории и гордитесь больше всего?»

Самое интересное, что никаких оргвыводов не последовало. Учил он нас в целом неплохо, хотя после Якобсона его уроки воспринимались как пресная травянистая жвачка после свежего и острого бараньего шашлыка.

ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ

Общественную жизнь школы я бы разделил на легальную, полулегальную и вовсе нелегальную.

К легальной я бы отнес существовавшую, естественно, в школе комсомольскую организацию и (точно об этом ничего не знаю, но, наверное, для вновь принятых семиклассников) пионерскую организацию.

К полулегальным организациям и формам общественной жизни я бы отнес ЛТК, который, хотя и функционировал на вполне легальных основаниях, но широко выходил за формально очерченные легальные рамки, а также Юношеский Читальный Зал Ленинской библиотеки (ЮЧЗ).

К практически нелегальным формам общественной жизни я бы отнес издававшиеся в школе литературные журналы, наиболее ярким представителем которых был издававшийся Юркой Збарским журнал «Красный треугольник», естественно названный так не в честь знаменитой фабрики галош, а по названию очень всеми любимой песни Галича, а также организованный мною с Яшкой КЗК — Клуб Заядлых Курильщиков.

Второшкольный комсомол

Из «пионерских» проблем помню только скандалы с ношением пионерского галстука62. Дело в том, что 8-классники, не вступившие в комсомол, полуавтоматически числились пионерами, что требовало ношения всеми ненавидимого красного галстука. Все наши доказательства, что «пионеры» — это до 14 лет, а нам всем уже больше, действовали мало, но тем не менее явочным порядком галстук в классе не носил никто. Более того, практически никто не носил школьную форму. Единственное, что смог противопоставить этому «безобразию» Шеф, так это безусловное требование мальчикам носить рубашку с галстуком63. Несколько человек из класса пришли в школу уже с комсомольскими значками и гордо носили их, не обращая внимания на проблемы с пионерским галстуком. К ним относился и Яшка, которого в нарушение всех уставных требований приняли в комсомол в пионерском лагере Академии Наук.

Поскольку до нашего прихода в школе были только старшие классы, причем в каждой параллели бывало до 7 классов, то количество комсомольцев было больше 400. «Комсомольская жизнь» в школе была довольно бурной. Не знаю, решала ли «комсомольская организация» школы какие-либо политические задачи, но то, что это была некая попытка ввести в русло кипевшую вольницу, дав ей некий орган внутришкольного самоуправления, это факт. Наверное, тем самым райком пытался осуществлять и направляющую функцию, но мы этого, возможно по молодости и глупости, почти не замечали.

В школе регулярно выходила огромная, в 5—6 ватманских листов школьная стенгазета «МОЛОДОСТЬ», каждый номер которой все увлеченно читали и долго обсуждали. Редакция газеты пользовалась большим авторитетом. У Марка Гельштейна, который был одним из редакторов, был настоящий значок «ПРЕССА», который он активно использовал в сугубо личных интересах при необходимости куда-нибудь проникнуть.

С этой газетой связан и один из самых забавных эпизодов нашего первого года в школе. Для понимания ситуации необхо-

62 Думаю, что эти требования вызывались только одним — попыткой отбиться от очередных скандалов с РОНО, но тогда мы этого совершенно не понимали.

63 Как ни странно, это привело к тому, что вот уже почти сорок лет я не мыслю какой-либо официальный выход «без галстука», очень их, галстуки, люблю и с удовольствием меняю каждый день.

димо отметить, что ШЕФУ в описываемый период было лет 35, т.е. по нашим сегодняшним меркам был он совершеннейший мальчишка. Думаю, что именно поэтому он всегда, возможно неосознанно, носил на лице исключительно суровую и неприступную маску.

Даже на наших родителей, которые в описываемый период были лет на 10 его старше, он производил магическое и очень серьезное впечатление.

Так вот, о газете. Очередной номер газеты, как всегда, листов в 6 ватмана в длину, висел на первом этаже школы, на стене напротив раздевалки. Помимо заметок, стихов и рисунков, он был нахально и весьма нестандартно «украшен», причем с очевидным математическим намеком. Нижняя часть газеты представляла собой серию неплохо сделанных фотографий Шефа в полный рост. Первая фотография была, как мне кажется, размером 54×36, следующая 36×24, далее 24×18 и так до фотографии паспортного размера, где-то 2×3.

Пришедший в школу Шеф остановился у газеты и начал с явным удовольствием рассматривать эту, очевидно сходящуюся, последовательность. Рассмотрев, он радостно и широко улыбнулся. На стоящую неподалеку Симочку это произвело настолько большое впечатление, что она непроизвольно, довольно громко, даже не сказала, а скорее выдохнула: «Смотрите, Шеф... улыбается...». Шеф услышал, резко «снял» с лица улыбку и, как ни в чем не бывало, прошествовал в кабинет.

Кстати, когда на вечере встречи выпускников, посвященном 40-летию школы, я рассказал ему эту историю, Шеф искренне удивился: «Неужели я производил на вас такое впечатление. Странно, я совершенно этого не хотел».

Комитет комсомола располагался на первом этаже, напротив кабинета Шефа. Это было место, куда можно было заскочить на перемене, потрепаться со старшими, что-то узнать об очередных школьных мероприятиях. Так как численность комсомольской организации школы сильно превышала стандартную, организация получила «права райкома». Руководили ею реально выборный комитет комсомола64 и «освобожденный» секретарь, которо-

64 Из анекдотических подробностей такого положения можно отметить тот факт, что немногие молодые учителя, бывшие членами комсомола, состояли на учете в этой же организации, и бывали случаи, когда им приходилось «отчитываться» перед Комитетом, состоявшим, в основном, из их же учеников.

го, по мере необходимости, присылал Октябрьский райком, а собрание, как это было принято, «избирало». Так как школьный зал не мог вместить всех комсомольцев, то для проведения общешкольных отчетно-выборных собраний обычно договаривались с расположенным неподалеку Дворцом Пионеров, и собрания проходили в его конференц-зале.

Весной 1966 года там состоялось очередное общешкольное отчетно-выборное собрание. Надо сказать, что собрание совпало с периодом очередного нашего «исключения из школы»65. Поэтому для Яшки участие в собрании было делом принципа — «из школы-то меня вы, может, и исключили, а из комсомола — фиг вам», а я, естественно, пошел «за компанию».

Все было очень торжественно, в президиуме сидели гости из райкома и секретарь. Довольно долго и почти всерьез обсуждался вопрос, допустить ли присутствие на собрании Шефа, некоторых завучей и учителей, которые, естественно, уже не были комсомольцами. Вопрос голосовался и прошел далеко не с первого раза. Представителю райкома пришлось долго убеждать, что члены партии имеют право присутствовать на комсомольских собраниях. Наконец собрание под жестким прессингом проголосовало «за». Но зато на следующем вопросе отыгрались. Шефа не избрали в президиум, и из учителей там оказалась кто-то из завучей, к сожалению, не помню, кто именно. (Точно, не Блюмина). Далее была какая-то рутина, которая не запомнилась.

Наконец приступили к выборам комитета. Действующий секретарь попросил освободить его от обязанностей в связи с переходом на другую работу, и нам представили очередную кандидатуру, которую, вволю поизмывавшись, и избрали66.

А вот при выборах комитета произошел скандал. Кто-то, кажется, Бусленко, предложил кандидатуру Хейфеца в состав комитета от 8-х классов. Вскочил с места Шеф и резко заявил, что этого делать нельзя, так как Хейфец вообще не является учеником Второй школы, ибо уже неделю назад и он, и Крауз из школы исключены. Тут возмутился зал и потребовал, чтобы Хейфец объяс-

65 Честное слово, не помню причину именно этого исключения. В 8 классе их было столько, что запомнились только наиболее одиозные.

66 Думаю, что взрослые прекрасно понимали, что все это игра, и не без удовольствия давали нам возможность поучиться этой, так называемой «демократии», но нам тогда казалось, что все это весьма серьезно. Полагаю, что на представителя райкома (а возможно, по совместительству и Конторы) всё это произвело шоковое впечатление.

нил, в чем дело. Яшка вылез на трибуну. Этого безобразия не смогла стерпеть завуч. Она начала что-то объяснять прямо из президиума, но зал не дал ей говорить: «Мы Вам слова не давали!». В конце концов, после серии препирательств, Яшке дали возможность изложить свою трактовку событий, существенно отличавшуюся от официальной. В результате собрание приняло следующую резолюцию:

♦ Рекомендовать администрации школы отменить решение об исключении Хейфеца и Крауза из школы;

♦ В случае, если администрация не сочтет возможным изменить решение, от имени комсомольской организации обратиться в вышестоящие органы народного образования;

♦ Включить в список для голосования в состав комитета комсомола Хейфеца и... Крауза.

Последнее было чересчур, но вылезти и всем объяснять, что я, собственно, не имею чести состоять в этой прогрессивной организации, у меня духу не хватило. Надо ли говорить, что и Яшка, и я были избраны практически единогласно.

Весной 1968 года, перед самым выпуском, под давлением родителей67 я пришел в комитет и сказал, что хотел бы вступить в комсомол. Секретаря чуть не хватил удар: все два года после пресловутого собрания я периодически участвовал в работе комитета, голосовал, принимал (или не принимал) кого-то в комсомол. Дабы не создавать нового скандала, меня приняли мгновенно и практически без необходимых тогда формальностей. Надо ли говорить, что «рекомендацию» мне дал Яшка и кто-то еще из комитета.

Специфический характер Второшкольного комсомола, явно отличавший его от собственно ВЛКСМ, проявился и в том, что когда в 1969 г. Израиль Хаимович Сивашинский (естественно с семьей, в том числе с дочерью Викой, учившейся тогда в 10 классе) решил уехать в одноименное государство, соответствующие органы приказали рассмотреть на Комитете комсомола школы «Персональное дело» Вики Сивашинской. Комитет, естественно, ее об этом предупредил. Вика написала официальное заявление о добровольном выходе из ВЛКСМ в связи с отъездом из страны вместе с родителями. Как ни пытались соответствующие чины из райкома добиться от Комитета «исключения», комитет постановил «удовлетворить просьбу о выходе из рядов ВЛКСМ» без ка-

67 Мне попросту объясняли, что с «пятым пунктом» да еще без комсомольского билета ни в один институт меня не примут, и у меня возникает прямой путь в доблестную советскую армию.

ких либо политических оценок ее «безобразного» поступка. Это «безобразное» решение сильно повлияло на активность властей в разгоне «диссидентского гнезда».

ЛИТЕРАТУРНО-ТЕАТРАЛЬНЫЙ КЛУБ (ЛТК)

Главным режиссером, художественным руководителем, да и вообще руководителем ЛТК был, как я уже писал, Суур Збарский. Неофициальным, но общепризнанным помощником режиссера и руководителя была пятикурсница Физтеха Наташа Салынская.

Полноправным членом ЛТК считался только тот участник, который сыграл какую-либо роль в спектакле ЛТК или выполнял какую-нибудь «работу» — помрежа, осветителя и т.п.

Яшке повезло почти сразу. ЛТК в это время репетировал спектакль под «математическим» названием «Ша в квадрате». Это было объединение двух пьес: «Много шума из ничего» Шекспира и «Смуглая леди сонетов» Шоу. Яшка почти сразу получил выигрышную роль сэра Эндрю Эгьюйчика в пьесе Шекспира и стал полноправным членом клуба.

За те три года, что мы участвовали в работе ЛТК, было поставлено два полноценных спектакля — Ш2 и «Теория невероятности» по роману М. Анчарова. Кроме того, репетировали и играли много разных капустников, приуроченных к каким либо школьным событиям. В эти же годы ЛТК готовился к постановке пьесы о Вере Засулич. Проходили «читки» и бурные обсуждения. С литературной точки зрения пьеса не представляла ничего особенного, хотя некоторые «перлы» оттуда помнятся до сих пор, например, реплика Императора Александра III на доклад о покушении на Трепова:

Докладчик: «Пуля скользнула по голове генерал-губернатора и рикошетом попала в жандарма ...»

Царь: «Вот они, наши старые дубы!»68.

Однако сам выбор для постановки в школе пьесы, в которой рассказывалось, как в царской России бесспорно виновную в покушении на политическое убийство женщину оправдывает суд присяжных, носил очевидный политический характер. Ведь это происходило сразу же после процесса Даниэля и Синявского, в ходе которого невиновных писателей гуманный советский суд осудил — и осудил цинично и беззаконно.

68 Люди нашего поколения, возможно, помнят анекдот о покушении на Брежнева, показавшийся мне простым плагиатом на эту цитату.

Собрания ЛТК происходили в актовом зале школы, как правило, вечерами. Атмосфера и обстановка была самая свободная. Незанятые участники запросто входили и выходили из зала, в задних рядах зачастую шел посторонний треп. Собрания ЛТК, наряду с Ленинкой, о которой будет рассказано несколько ниже, выполняли для нас функции клуба, позволяли увидеться людям, которым было трудно встретиться в непростой и насыщенной учебной жизни. Удивительная атмосфера этих, как сейчас бы сказали, «тусовок» в значительной мере определялась составом участников. В основном членами ЛТК были второшкольники, но помимо них были и студенты всех курсов, и аспиранты, и некоторые учителя. Бывали и «посторонние» — друзья и подруги второшкольников.

В этой разновозрастной компании было сформировано удивительно доброжелательное, я бы сказал, подлинно интеллигентное равенство участников при соблюдении всех необходимых дистанций. Коллектив, конечно же, не мог жить без бурных «внутритеатральных» романов. Причем и романы, и компании складывались почти без учета возраста участников. Романам, конечно же, сопутствовали измены. Хватало и иных сложностей во взаимоотношениях участников. Но поразительным образом это, как правило, не сказывалось ни на деле, ни на дружеской атмосфере, которая создавалась при самом активном участии Исаака Семеновича.

Абсолютно влюбленное отношение к Суур Збарскому учеников его класса было совершенно понятно, но аналогичные чувства испытывали практически все ЛТК-ашники.

Отношение к Збарскому очень ярко характеризует следующий примечательный факт. Володя Бусленко и Толя Левин, натуры очень разносторонние, занялись разработкой собственного языка. Нет, не шифра, этим увлекались многие «математически» сдвинутые молодые люди, а именно полномасштабного языка. В разработке этой они продвинулись настолько далеко, что достаточно свободно на нем писали, в частности Бус вел на нем свой ежедневный «интимный» дневник, но и бегло говорили друг с другом. У языка была довольно сложная грамматика, совершенно не похожая на русскую, сложная система склонений, спряжений и иных лингвистических премудростей, названия которых ничего не говорили мне ни тогда, ни сейчас. Словарный состав языка формировался по удивительно оригинальному принципу — по ассоциациям. Причем это позволяло в одно слово, как в китайский иероглиф, вкладывать сразу сложное понятие. Ассоциативные

связи использовались ими сугубо личные, и авторы утверждали, что язык принципиально не поддается расшифровке. Так вот, понятие «хороший человек» на этом языке звучало как «ис-сем».

Многие ЛТК-ашники бывали у Исаака Семеновича дома. Дело в том, что репетиции, особенно капустников, зачастую происходили у него дома, в маленькой квартирке на улице Герцена, напротив консерватории. Мира Абрамовна, его жена, угощала всех чаем.

Бывали мы, естественно, и дома у Юрки, на Якиманке, и хорошо знали и его маму — Музу Васильевну, и бабушку. После 9-го класса мой отец предложил мне с Яшкой и Юркой пойти в большой поход автостопом (тогда это было очень в моде) по Белоруссии и Прибалтике. У нас дома было устроено организационное собрание. На нем была и Муза Васильевна, и Исаак Семенович, и Мира Абрамовна. Впервые увиденные мною уважительно дружеские отношения цивилизованно расставшихся, близких когда-то людей произвели на меня огромное впечатление. Атмосфера и стиль взаимоотношений в этой большой и сложно организованной семье воспитывали сильнее, чем любые дидактические накачки. В значительной степени это сформировало мои представления о том, как такие непростые процессы должны происходить у уважающих самих себя интеллигентных людей69.

ЛТК имел и серьезные «внешние» связи. Хорошо помню, как почти всем составом мы были приглашены на премьеру школьного спектакля в Художественной школе при Третьяковке. Старое, еще довоенное здание школы, большая, хорошо оборудованная театральная сцена актового зала произвели на меня большое впечатление, а вот спектакль, к сожалению, не запомнился. Вскоре «художники» были у нас «с ответным визитом», по-моему, на премьере «Теории невероятности». На премьеру приехал и сам Михаил Анчаров — тогда только дебютировавший прозаик70, но уже хорошо нам знакомый певец-бард, песни которого очень любил петь под гитару Юрка.

Бывал в школе и Булат Окуджава, и молодой Владимир Высоцкий, известность которого только начиналась. Мы знали его и как актера «Таганки», и как киноактера (фильм «Вертикаль» вышел в свет, когда мы были в 10 классе, но песни из нее Юрка пел уже летом 1967 года).

69 К сожалению, в дальнейшей жизни примеров таких отношений мне встретилось гораздо меньше, чем хотелось бы.

70 Повесть «Золотой дождь» («Москва», 1965 г. №5), роман «Теория невероятности» («Юность», 1965, № 8—9).

То, что мы все получили в ЛТК, в культурном отношении, переоценить невозможно.

Ведь не зря клуб назывался литературно-театральным. Исаак Семенович был словесником в самом высоком понимании этого слова. У него мы учились, читая пьесу, сразу же представлять всё действие в чисто сценическом варианте, додумывать мизансцены, понимать, как путем установки акцентов, пауз, построения сцены, организации музыкального и иного звукового сопровождения, можно добиваться совершенно разного восприятия одного и того же текста. От него же мы узнали, что такое инсценировка, ведь роман Анчарова был инсценирован собственными силами ЛТК. Именно в этих детских и многим кажущихся несерьезными, спектаклях мы увидели, какова реальная роль театрального режиссера и чем настоящий талант на сцене (а среди ЛТК-ашников были природно талантливые актеры) отличается от «гостя на школьном вечере». Словом, великая тайна театра, о которой мы уже прочитали в только что опубликованном гениальном «Театральном романе», немного приоткрылась перед нами. А обсуждение спектаклей, на которые мы ходили, в кулуарах ЛТК бывало особенно интересным.

Помню, что был спор с Исааком Семеновичем о знаменитом и скандальном Булгаковском «Мольере» Эфроса в Ленкоме с Любимовым в роли Мольера, который мы всей компанией посмотрели. К сожалению, не помню (как часто приходится употреблять это словосочетание) его содержания, но помню, что на всех тогда произвел впечатление совершенно нестандартный подход Збарского к оценке и Эфроса, и Любимова.

Здесь же хотелось вспомнить премьеру «Теории невероятности» и «вечеринку» по этому поводу. Было это весной в 9-м классе71. Спектакль игрался вечером, в субботу. Как раз с лета этого года страна переходила на пятидневную неделю. Но пока еще суббота была «рабочей» (правда короткой) не только для школы, но и для наших родителей, которых, конечно же, все мы позвали на премьеру. Кроме того, как я уже говорил, ожидались и именитые гости. Поэтому спектакль начинался часов в 7. Но завтра было долгожданное воскресенье.

Яшка в этом спектакле очень отличился, с блеском сыграв пожилого академика Ржановского. В моем ЛТК-ашном статусе этот спектакль тоже произвел некоторые, совершенно неожиданные изменения.

71 Как удалось установить — 5 мая 1967 года.

В школе царило приподнятое настроение праздника, на котором я оказался в грустной роли незанятого гостя. Помрежом в этом спектакле была Маринка Т-я, очень красивая девчонка — подружка Ирки Поповой, которая, хотя и не училась в нашей школе, но активно участвовала в работе ЛТК. До этого момента я никогда не обращал на нее особого внимания. Она следила за выходом актеров, за костюмами, за звуковым сопровождением, словом, вела спектакль технически. Делала она это в первый раз, и, естественно, ее на всё не хватало. Костюмерная и гримерная комната была устроена этажом выше, в одном из кабинетов, и ей надо было бы разорваться, чтобы одновременно присутствовать и там, и перед сценой, где собственно и было ее рабочее место.

Я начал ей помогать. В одном из последних актов вдруг выяснилось, что не хватает «массовки». Маринка приняла командирское решение и буквально втащила меня на сцену, где я минут пять неловко танцевал с ней танго. В результате за «сыгранную» бессловесную роль «гостя на школьном вечере» я, наконец-то, удостоился чести стать полноправным членом ЛТК. В общем, премьера прошла на «ура».

В ознаменование этого великого события родители впервые в нашей практике отпустили нас праздновать премьеру на всю ночь. «Вечеринка» была организована в квартире Сашки Даниэля. Ларисы Иосифовны72, Сашкиной мамы, в это время по каким-то причинам дома не было, и вся квартира (за исключением комнаты соседа — Павла Ильича), расположенная на первом этаже большого дома в самом конце Ленинского проспекта, а также огромный заросший деревьями двор с беседками (как оказалось, там был двор детского сада), «выход» в который был просто из окна, были в нашем распоряжении. И квартира, и двор, и «выход» описаны в книге Анатолия Марченко «Живи как все»73. Из нее же легко понять, почему самого Анатолия Тихоновича в это время тоже не было дома.

Завалились мы все туда часов в 10—11 вечера. В прихожей нас встречали весьма специфические объявления, выполненные типографским способом. Только при ближайшем рассмотрении удавалось понять, что плакат «ТИШЕ, ВАС ПОДСЛУШИВАЮТ»

72 Л. И. Богораз — жена Юлия Даниэля, мать Саньки Даниэля, известная правозащитница.

73 А.Т. Марченко, писатель, диссидент, правозащитник. В известной мере с момента его гибели в Чистопольской тюрьме началась в нашей стране политическая перестройка.

См. его книгу: А. Марченко «Живи как все» Весть-ВИМО, Москва, 1993 г.

был вырезан из какой-то советской газеты и имел внизу подзаголовок мелким шрифтом: «их нравы». Упомянутый Павел Ильич, род полупрофессиональных занятий которого нам был, с Сашкиных намеков, вполне очевиден, высунул было нос из своей комнаты, но, увидев огромную толпу молодежи, быстро ретировался и в последующем о себе не напоминал.

В две небольшие комнаты набилось человек тридцать. «Банкетный» стол выглядел весьма специфично. Посредине стола, на газете высился террикон «тюльки», высотой около полуметра и соответствующего диаметра, окруженный многочисленными эмалированными кружками самого походного вида и стаканами. Этим исчерпывалась и закуска, и сервировка. А закусывать было что. Помнится, «старшие товарищи» закупили, а мы затащили в дом ящик водки. Кроме того, на кухне Сашка вручил мне довольно большую бутыль спирта, велел развести его «до кондиции» и разлить по заранее заготовленным пустым бутылкам. На всякий случай одну бутылку разведенного спирта я припрятал в кухонном шкафчике.

Веселье началось почти сразу, и уже через час-другой все разбились на маленькие группы и парочки и разошлись по комнатам, заполонили сад, расползлись по беседкам и кустам. Периодически все подходили к столу, наливали, закусывали и опять разбредались. Выяснялись театральные и не вполне театральные отношения, продолжались или рвались старые романы, завязывались новые — словом жизнь кипела. Именно там у меня начался робкий и в то время не вполне оформившийся роман с уже упоминавшейся Маринкой74.

Как и ожидалось, под утро водка закончилась, и Бус, которому я рассказал, что есть «заначка», погнал меня на кухню. Решив, что если я вынесу резервную бутылку всем, то мне почти ничего не останется, я нашел на кухне свободную кружку и от души плеснул туда «водки». Тюлька в этот день присутствовала везде, и на кухне тоже, так что закуска была под рукой. Выпив «водку» залпом, я почувствовал, как у меня перехватило дыхание, из глаз брызнули слезы, и я на некоторое время потерял дар речи. Я даже

74 «Роман» окончательно «оформился» осенью 67-го года, на дне рождения у Ирки Поповой, где мы опять встретились, и очень бурно продолжался весь выпускной 10-й класс, доставив много огорчений моим родителям. Кончился он очень тяжело и неприятно. Существенную роль в этом сыграл Саша У-ов — талантливый ЛТК-ашный актер, года на два-три старше нас. Насколько я знаю, позже выяснилось, что он был очень серьезно болен и к тому же сильно пил.

не мог ничего ответить орущему из комнаты Бусу. То ли ошибся я, когда разводил, то ли кто-то что-то подменил, но «спрятанная» мною бутылка была с чистым спиртом. Я успел ее развести «до кондиции» и донести до комнаты. Оставшуюся часть вечеринки помню смутно. Около шести утра я с трудом разбудил спящего Яшку, мы выползли на Ленинский проспект, поймали тачку и как-то доехали до дома, благо жили мы тогда рядом, где и заснули до середины следующего дня.

Закончить рассказ про ЛТК мне хотелось бы историей, оказавшей огромное воздействие на мое формирование как личности. На первый взгляд эта история к ЛТК не имеет прямого отношения. Однако для меня, возможно из-за того, что происходившее было связано с Исааком Семеновичем, отдых в Эстонии, в милом курортном городке Отепя, в значительной степени явился ЛТК-ашным продолжением.

ОТДЫХ В ОТЕПЯ

Я уже писал о том, что летом после 9-го класса мы, я, Яшка и Юрка, возглавляемые моим отцом, отправились в большой автостопный поход по Прибалтике. Начали мы его в Минске, побывали в Беловежской Пуще, оттуда доехали до Гродно и переехали в Литву, в Друскининкай. Добрались до Каунаса, затем переехали в Вильнюс, посмотрели Тракай и из Вильнюса, взяв с собой Юркиного вильнюсского друга Сашку Колгушкина, поехали в Ригу.

Поход прошел великолепно. Юрка, естественно, взял с собой гитару, Весь поход прошел под знаком Юркиных песен. Вечером у костра, в кузове грузовика, просто на ходу звучали любимые песни Галича, Анчарова, Высоцкого, Кима, зонги Брехта... Яшка подпевал, и даже я, которому «медведь наступил на ухо» еще в детском саду, зачастую подтягивал любимые песни.

Как легко увидеть из краткого описания маршрута, основная часть похода проходила по Литве. Литва для многих из нас вообще была «особым местом». Юрка проводил там лето с раннего детства, я тоже бывал там не один раз. В 1966 году на экраны страны вышел блестящий фильм Витаутаса Жалакявичуса «Никто не хотел умирать», посвященный сложным послевоенным событиям в сельской Литве. Жалакявичус сумел без больших идеологических передержек и достаточно правдиво впервые рассказать о борьбе литовцев с Советской оккупацией. В фильме снимались актеры, впоследствии сделавшие славу всему Советскому кинематографу —

достаточно сказать, что это было первое появление на общесоюзном экране Донатаса Баниониса. История братьев Локисов произвела на нас сильнейшее впечатление. Юрка за очень короткое время посмотрел фильм раз семь. В Литве мы искали подтверждений происходящему на экране и, на удивление, находили. Особый колорит нашему походу придавало то, что к этому моменту Юрка уже достаточно хорошо изучил литовский язык75 и в Литве работал «нашим переводчиком». Исключительно доброжелательные литовцы, когда слышали, что московский турист, причем столь юный, говорит, и неплохо, на их языке, расплывались в улыбках, и казалось, нет такой проблемы, в которой они не захотели бы нам помочь. Юркино знание литовского однажды послужило причиной совершенно анекдотической истории, впрочем весьма показательной для описания Литвы того времени.

На одном из перегонов нам не везло с попутными машинами. Мы долго шли пешком по совершенно безлюдному шоссе, устали, проголодались. Вдруг в глубине леса, метрах в трехстах от шоссе, мы увидели хуторок. «Зайдем, попросим поесть и попить», — предложил отец. Мы пошли. Навстречу нам вышла старушка. После короткого Юркиного разговора нас завели в дом. Хозяин вынес большую крынку ледяного молока, буханку домашнего хлеба, шмат мясистого сала. Мы с удовольствием жевали, пили, а Юрка о чем-то беседовал с хозяевами. Расплатившись какими-то копейками, мы ушли. Отойдя метров сто от хутора, молчавший до этого Юрка сел на обочину и начал в голос хохотать. Мы решили, что он перегрелся. Нахохотавшись, он пересказал свой разговор с хозяином.

— А твои-то что, немые? Чего они молчат, будто в рот воды набрали?

— Да нет, они просто по-литовски не говорят.

— Как это не говорят. А вы откуда?

— Из Москвы.

— А в Москве, что, разве не по-литовски говорят?

Из Риги, отправив Сашку обратно в Вильнюс, мы добрались до эстонского курорта Отепя, где в это время отдыхали Исаак Семенович и Мира Абрамовна.

Юрка поселился у отца, на хуторке около озера, а мы сняли квартиру в городке. Туда приехала моя мама, а отец и Яшка уеха-

75 История и причины, по которым Юрка его изучил (что в решающей степени предопределило его творческую и жизненную судьбу) весьма романтичны. Очень хочется надеяться, что в каких либо своих воспоминаниях он расскажет эту очень красивую и немного грустную историю.

ли в Москву. Мы же провели в Отепя еще около месяца. Вот об этом-то месяце я и хочу рассказать.

Вокруг семьи Збарских в Отепя образовался совершенно поразительный круг друзей, тоже отдыхавших в этом удивительном уголке Эстонии, Эстонской Швейцарии. По праву дружбы с удивительной семьей Збарских мы попали в этот круг. Неформальным центром притяжения был дом Баллов — Георгия Балла76 и его жены Галины Демыкиной77. На соседнем с Юркой хуторе жила семья Шаровых. Шера (Александр Израилевич Шаров)78, удивительно интересный человек, глубокий мыслитель и прекрасный писатель, статья которого в «Новом Мире» о Януше Корчаке незадолго до этого стала большим событием в культурно-политической жизни конца оттепели, и его жена Анна Михайловна Лившиц, пишущая потрясающе интересные книги о физике, математике и о физиках и математиках под псевдонимом «Анна Ливанова». Именно она была одним из создателей известной серии книг «Жизнь замечательных идей». С ними отдыхал и их сын Володька79 по-моему тоже учившийся во Второй школе.

Там же, в Отепя, отдыхал молодой поэт Олег Чухонцев80 с женой, и писатель и журналист Борис Носик81. К этому кругу тесно примыкали и преуспевающие журналисты из «Знания-Силы» — Карл Левитин и Галя Башкирова с семьями. Кроме того, мама встретила в Отепя отдыхавшего там своего коллегу и в некотором роде учителя — профессора Бориса Евсеевича Кинбера82, крупного физика-теоретика в весьма специфической области математической физики.

Конечно же, все мы в основном купались, загорали, гуляли по окрестным холмам и лесам, искали многочисленные маленькие дикие лесные озерца. Но вечерами, как правило, почти все собирались на веранде у Баллов, пили чай, а иногда и легкое вино, и начинался «интеллектуальный пир».

76 Георгий Балл, русский поэт и писатель.

77 Галина Демыкина, 19??—1990, известный русский поэт и прозаик. Много писала для детей.

78 Шера (Александр Израильевич Шаров) наст. фамилия — Нюренберг, 1909—1984 гг., известный писатель, публицист, фронтовик.

79 Владимир Шаров, сын Шеры Шарова, писатель. Часто и много пишет на еврейские темы.

80 Олег Чухонцев, известный русский поэт.

81 Б. Носик, известный писатель, журналист, телеведущий. Живет в Париже.

82 Кинбер Борис Евсеевич, 1922—1991 гг., радиофизик-теоретик, д.т.н. (1966 г.), профессор (1972 г.).

Чухонцев и Демыкина читали свои стихи, Шера Шаров рассказывал разные истории, как я понял потом, проверял на нас свою книгу о великих сказочниках. Боря Носик рассказывал о путешествии автостопом по Чехословакии, Австрии и Франции. Карлик травил «исторические анекдоты» про «великих» — Пушкина, Ломоносова, Петра, или весьма занимательно и остро рассказывал о своем путешествии по США. Исаак Семенович рассказывал театральные байки о своей молодости, о нашей школе, о Шефе и о Тошке, как он любовно называл Якобсона.

В квартире, которую снимали мы с мамой, стоял мощный коротковолновый приемник. Таллиннские глушилки не доставали до Отепя, и по вечерам я слушал (и даже часто записывал) БиБиСи, Голос Америки или Радио Свобода, а назавтра взахлеб пересказывал услышанное. Сильное впечатление на всех произвело интервью, которое дал в Париже «свежевысланный» Виктор Некрасов. Как правило, вся компания бурно обсуждала и политические, и литературные события, не сильно стесняя себя аккуратностью в оценках и характеристиках происходящего.

Помимо купаний и загорания, было принято совершать длинные пешие прогулки по тропам вокруг Суур Мунамяги и Вяйке Мунамяги. Такие прогулки бывали и в обществе Георгия Балла и несколько раз, с Кинбером. Разговоры с Георгием Баллом о современной литературе, о Солженицыне, глухая травля которого уже была в разгаре, были страшно интересны и очень важны для формирования еще не окрепшего мировоззрения.

Б. Е. Кинбер (и, иногда, Анна Михайловна) очень нетривиально рассказывали о том, что такое современная наука — для меня, грезившего мехматом, это было прикосновением к чему-то сокровенному.

Не знаю, что находили все эти умудренные люди в обществе 15-летнего подростка, но общаться они старались «на равных». Думаю, что определяющую роль сыграла в этом Вторая школа и Исаак Семенович. Характеристика — ученики Якобсона, в сочетании с удивительно теплым и дружеским характером его общения и с Юркой (что естественно), и со мной, служили чем-то вроде «пароля» — «мы с тобой одной крови...». Это сделало нас «своими» для всего этого интеллектуального круга, просто еще совсем молодыми, которых срочно надо приобщить ко всему важному. Как я оцениваю сегодня, этот месяц в плане формирования моего мировоззрения и мироощущения сделал не меньше, чем все три года во Второй школе, и думаю понятно, почему для меня он навсегда соединился и с Исааком Семеновичем, и с ЛТК.

ЛЕНИНКА (ЮЧЗ)

Если ЛТК был клубом и по названию и по сути, то Юношеский читальный зал Ленинской библиотеки (ЮЧЗ) превратился в клуб нашей компании довольно неожиданно. Как я уже упоминал, в начале 8-го класса нам рекомендовали записаться в эту главную библиотеку страны. Для занятий спецматематикой, физикой и уж тем более литературой и историей требовался большой пласт различной специальной литературы, которой, естественно, не было ни в домашних библиотеках учеников, ни в довольно слабой школьной библиотеке.

Кое-что из необходимой литературы по математике и физике, совершенно неожиданно для меня, оказалось в моей домашней библиотеке — физфаковские учебники моей мамы выручали меня еще довольно долго. Кое-что я доставал у Жени Черняка, моего брата, который, собственно, и организовал наше поступление во Вторую школу. Тем не менее, всей необходимой литературы ни у кого из нас не было.

Кто-то из учителей порекомендовал нам записаться в ЮЧЗ. Практически весь класс это сделал. К этому времени у меня уже был некоторый опыт работы в больших читальных залах: еще в 7 классе я записался и в Историческую библиотеку, и в Некрасовку, и в Юношескую библиотеку имени Светлова. Однако Ленинка — это было совсем другое дело.

ЮЧЗ занимал отдельный, большой дом рядом с Пашковым домом, вход туда был с улицы Фрунзе (Знаменка). Место было исключительно удобное. Остановка 111 автобуса, на котором мы все, в основном, ездили в школу, была в 5 минутах хода от библиотеки.

Мы стали бывать там достаточно часто, быстро познакомились с девчонками «на выдаче» и «на заказе». Оказалось, что собственных фондов ЮЧЗ нам недостаточно, и нам, в порядке исключения, разрешили проходить (через служебный проход) в общие залы и пользоваться большими каталогами. Это было тем более здорово, что там был и буфет, и большая курилка, где собирались студенты, в том числе ЛТК-ашники и другие выпускники нашей школы.

Через некоторое время нам, как «постоянным читателям», сказали, что ученикам спецшкол по письму из школы могут быть оформлены особые читательские билеты, дающие очень много преимуществ. Конечно же, мы немедленно организовали такое письмо и вскоре получили, вместо темно-коричневых билетов с круп-

ной надписью ЮЧЗ, синие читательские билеты общего образца, по которым было можно официально пользоваться общими фондами Ленинки. Но самое приятное, что они давали право входить в ЮЧЗ без очереди (а очереди, особенно в выходные, бывали и на час, и на два). Кроме того, счастливым обладателям «синих» билетов открывали специальный, маленький, уютный и тихий читальный зальчик прямо при отделе выдачи. Более того, если в общем зале ЮЧЗ сохранить выбранные книги можно было только на два дня и не более трех книг, то в зальчике были специальные шкафы, где можно было хранить 5—6 книг до пяти дней. Учитывая особые отношения с девчонками на выдаче (особенно близко мы все подружились с Ниной, которая при ближайшем рассмотрении оказалась Яниной, и мы все звали ее Яна), это давало огромную свободу. Мы могли позвонить Яне или другим девчонкам из отдела выдачи и заранее заказать необходимые книги.

Достаточно часто мы использовали Ленинку как место для сбора перед каким-нибудь «мероприятием». Ведь о мобильниках в то время никто и не помышлял даже в фантастических романах. Поэтому мы звонили Яне и договаривались, что, если кто-нибудь из «наших» позвонит, им передадут необходимую информацию. В результате какой-то наш народ собирался в Ленинке с самого утра почти каждый день. Там мы всерьез занимались, писали сочинения или искали для них материалы, готовили домашние задания, трепались, курили, назначали свидания. Просто читали художественную литературу (отнюдь не только по программе). Оттуда бегали в кино и зачастую туда и возвращались. Как вспоминается сейчас, в среднем мы бывали там два-три раза в неделю, а иногда и чаще.

В курилке общего зала собиралась большая компания. Как правило, травили анекдоты. Иногда мы просиживали там часами. Помню, как-то парень с Физтеха (хорошо всем знакомый, так как играл в физтеховской команде КВН) притащил большую общую тетрадь с анекдотами и начал читать их вслух. В результате приходившие покурить уже не уходили. Курилка забилась до отказа. Взрывы хохота были настолько громкими, что начали мешать людям, работавшим в расположенных рядом «научных залах». Пришел милиционер, дежуривший на входе в научные залы, с просьбой утихомириться — и остался. Еще минут через двадцать пришла какая-то начальственная библиотечная дама, устроила всем выговор, смеяться стали тише. Дама тоже осталась «покурить».

С Ленинкой для меня связано знакомство с Булгаковым, начавшееся весьма странно и не менее странно продолжившееся.

Зимой, в середине 9-го класса Ирка с Наташкой начали бурно обсуждать какой-то роман. Разговоры о нем в компании возникали достаточно часто, и я решил, что его надо бы прочитать. Я заказал нужный номер журнала Москва83 и в перерывах между какими-то занятиями начал его читать. Как это сегодня ни странно звучит, мне жутко не понравилось, и страниц через десять я бросил это чтение, сдал журнал и высказал что-то весьма нелестное Наташке Тетериной.

Прошло месяца два, и отец, вернувшись из какой-то дальней командировки, с восторгом показал купленные им там два номера журнала Москва с романом Булгакова. Я, абсолютно забыв о первом, печальном опыте, схватил их читать и... буквально проглотил за одну ночь. Вначале мне показалось, что что-то уже читано, но я так и не вспомнил, откуда я знаю героев. В совершенно диком восторге от прочитанного, наутро я начал хвастаться, какие уникальные журналы достал отец. Тут-то мне и напомнили о моих, мягко говоря, идиотских, комментариях месячной давности. С этого момента я начал активно стараться прочесть всё написанное Булгаковым. Опубликованные вскоре в «Новом Мире» блестящие статьи В. Я Лакшина «Рукописи не горят» и Виктора Некрасова «Дом Турбиных»84 усилили мой интерес к его творчеству. «Опального» ранее писателя понемногу начали печатать, пьесы Булгакова начали ставить в прогрессивных театрах.

Надо отметить, что ЮЧЗ размешался в одном здании с Отделом редких книг и рукописей Ленинской библиотеки. Даже вход и охрана были общие. ЮЧЗ располагался в правом крыле здания, а Отдел редких книг и рукописей — в левом. Естественно, что сотрудники (скорее сотрудницы) двух соседних отделов дружили, вместе бегали курить, вместе обедали. Поэтому постепенно, в основном благодаря Яне, мы познакомились и с девчонками из этого отдела. Мой повышенный интерес к Булгакову был известен, так как я активно разыскивал все, что публиковалось в те годы. И вот как-то в пятницу вечером звонит мне домой Яна и заговорщицким тоном интересуется, не собираюсь ли я завтра быть в библиотеке. Честно говоря, я не собирался, по-моему, в школе должно было быть что-то важное, типа контрольной по геометрии.

Но Яна заинтриговала меня, и вместо контрольной я поехал в Ленинку. Выяснилось, что в Отдел редких книг и рукописей недавно поступил архив Булгакова (как я теперь думаю, от Елены

83 Журнал «Москва», № 11 1966 г. и № 1 1967 г.

84 «Новый мир», № 6 1968 г., «Новый мир», № 6, 1968 г.

Сергеевны Булгаковой). Доступа к нему еще ни у кого не было, однако Янина подружка из отдела сказала, что в субботу, когда никого из начальства не бывает, она сможет кое-что показать. И вот мы в «святая святых». Абсолютно не помню ни обстановки, ни папок. По-видимому, от волнения тогда полностью отшибло память. Помню, как мы листали какие-то черновики, по текстам было похоже, что это «Белая гвардия». Помню папку с надписью «Собачье сердце» — благодаря этой папке я стал искать эту книгу и года через два нашел — в Рижском, эмигрантском издании. Там же были опубликованы и «Роковые яйца». Так что Ленинка и дружба с Яной подарили мне возможность одному из первых прикоснуться (в прямом смысле этого слова) к еще не изданному (легально, в Союзе) Булгаковскому творчеству.

КЛУБ ЗАЯДЛЫХ КУРИЛЬЩИКОВ (КЗК)

Борьба с курением во Второй школе носила достаточно формальный характер. Курили почти все, в том числе многие девчонки. Основной курилкой, как и везде, служили туалеты. Во время перемен туда набивалась бездна народу — можно было «топор вешать». Конечно, весной и осенью курили в основном на улице, но в холода это было не очень приятно.

Когда мы перешли в выпускной, 10 класс, у нас возникла идея несколько упорядочить этот процесс. Во-первых, всем надоел «нецензурный» беспредел, стоящий в курилке, во-вторых, там начали появляться «малыши»85, что нам, умудренным опытом выпускникам, казалось совершенно недопустимым, в частности и потому, что основные претензии администрации школы сводились к тому, что мы «развращаем» маленьких. После нескольких бурных обсуждений решили создать клуб. Назвали его «Клуб заядлых курильщиков», сокращенно КЗК. В течение нескольких дней я написал Устав КЗК.

В соответствии с Уставом, в клуб мог вступить любой курящий ученик Второй школы не моложе 8 класса или любой учитель. Управлялся Клуб Советом, в который входили курящие ученики школы, хотя бы один раз «исключавшиеся из школы». Из состава Совета избирался Президиум. В Президиум могли избираться члены Совета, исключавшиеся из школы не менее трех раз. Таких набралось человек пять, включая, естественно, нас с Яшкой.

85 Это был первый год, когда в школу приняли «шестиклашек».

Члены клуба были обязаны пресекать любые попытки младших учеников школы курить в курилке, а также на территории школьного двора.

Кроме того, в правах и обязанностях членов клуба был записан категорический запрет на употребление в курилке ненормативной лексики. Исключение делалось только для «анекдотов», в которых употребление указанных словосочетаний носило обязательный для целостного восприятия анекдота характер.

За употребление мата вне этого исключения была установлена система штрафов. За первое употребление — 10 коп., за повторное — 15 и так до 50. Из штрафных денег формировался Фонд КЗК. Надо отметить, что особенно в первый период фонд пополнялся весьма быстро, и Президиум всегда имел свободные средства в огромном объеме (рублей 5—6). На деньги Фонда Президиум был обязан закупать клубные сигареты (не менее чем трех-четырех видов). Любой член клуба, у которого не было сигарет, мог в курилке без каких-либо ограничений пользоваться сигаретным фондом. Более того, если член клуба, не имевший по тем или иным причинам курева, собирался уезжать из школы (в кино, в Ленинку, либо по иным личным делам), он мог получить «сухой паек» в объеме до пяти сигарет86.

Мы понимали, что при всей анекдотичности и политической опасности создания в школе нелегальной общественной организации, цели и задачи нашего объединения в общем лежат в русле интересов Шефа и руководства школы.

Хотелось всё это легализовать. Из учителей, с которыми можно было спокойно поговорить на эту тему, я выбрал, естественно, Зою. Она выслушала меня, похихикала, и сказала, что она нас за это дело с радостью бы сама удавила и что она к Шефу не пойдет ни при каких условиях, а мы с Хейфецом, если хотим опять «исключиться», можем, конечно, делать что угодно.

Музылев отпадал, просто потому, что к его мнению по этому вопросу никто бы не прислушался. Я решил подъехать к Фантомасу. Алексей Филиппович выслушал меня внимательно и потребовал Устав. Держал он его целую неделю. До сих пор не знаю, показал ли он этот опус Шефу, но по некоторым его замечаниям, нам показалось, что показал. Вернул он его, сделав ряд довольно интересных правок как редакционного, так и принципиального харак-

86 Опыт написания юридически грамотного Устава, (конечно же, слизанного, по основной структуре, с Устава ВЛКСМ) весьма пригодился впоследствии, правда, уже на ином общественно-политическом повороте нашей бурной истории.

тера, и что самое интересное, написав на обложке резолюцию «Читал. Одобрил» и размашисто подписался, поставив число87.

С этого момента клуб действовал на совершенно «легальной» основе, и многие курящие учителя регулярно забегали в курилку на второй этаж и придирчиво выбирали, какие бы сигареты из Фондовских запасов им стрельнуть.

Перечисленные примеры общественной жизни Второй школы в период с 1965 по 1968 год, конечно же, не исчерпывают всего ее многообразия. Думаю, что каждый выпускник школы мог бы написать нечто интересное по этому поводу.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Надеюсь, что эти записки дают некоторое объяснение тому, почему все мы проводили в школе гораздо больше времени, чем это диктовалось расписанием. Написанное ни в коей мере не претендует на полноту описания Второй школы как явления общественно-политической культуры периода оттепели и начала «заморозков».

Тем не менее, сегодня, когда много говорится и пишется о роли поколения «шестидесятников» в истории нашей страны, мне хотелось рассказать и о той роли, которую они, шестидесятники, сыграли в воспитании и образовании «нас» — поколения восьмидесятников (и т.д. до XXI века).

Конечно, иной читатель воспримет это как существенную гиперболизацию, но мне кажется, что Вторая школа в историко-культурном пространстве 60—70-х годов XX века сыграла роль, сопоставимую лишь с Царскосельским лицеем в начале XIX века.

Хороших физмат школ в Москве было в те времена несколько. Наряду с нашей школой были широко известны и пользовались вполне заслуженной славой 444-я и 7-я школы, 18-й (Колмогоровский) интернат, где, кстати, обществоведение преподавал Юлий Ким (именно этому факту мы обязаны блестящей Песенкой учителя обществоведения «...лягу я под шкаф, чтоб при легком движении на меня упал Капитал».

Однако, насколько я понимаю, именно во Второй школе возник тот удивительный симбиоз гуманитарного и естественнонаучного образования, который, благодаря созданной Шефом «ав-

87 Страшно жалею, что этот раритетный документ не сохранился. Уходя из школы, мы оставили его новым «10-классникам» и дальнейшая судьба КЗК мне не известна.

торитарно-либерально-демократической» системе управления школой и активно «диссидентскими» настроениями основной части преподавателей и учеников, привел к формированию удивительного «суверенного острова Свободы» среди безбрежного Архипелага ГУНО.

На этом мне бы хотелось завершить эти записки, в надежде, что они могут побудить кого-нибудь еще на продолжения, дополнения, а, возможно, и полемику.

Благодарности

Выражаю свою огромную признательность Юрке Збарскому (Георгию Ефремову), многочисленные разговоры с которым подвигли меня на всю эту писанину. Он согласился поработать придирчивым редактором этих записок, за что ему отдельное огромное спасибо.

Благодарю и всех тех, кто присылал свои замечания, дополнения, воспоминания и комментарии, в частности Наташку Тетерину, Симочку, Кролика, Капочку, Борьку Черкасского, Юру Перлина.

Отдельную благодарность выражаю Исааку Семеновичу Збарскому, благосклонно прочитавшему первый вариант этих записок и высказавшему много интересных замечаний, которые позволили их исправить и существенно дополнить, и Ирине Григорьевне Овчинниковой за внимательную и доброжелательную правку этого текста.

Февраль-октябрь 2002 г.

Список учеников 8 «Б» класса 1965/66 учебного года

№ п/п

Фамилия, Имя, Отчество

Страна пребывания

1

Акинфиев Коля

Нет контактов

2

Алтухов Алексей

Нет контактов

3

Батоврин Виктор Константинович

Россия

4

Бегун Александр Захарович

Нет контактов

5

Бобров Александр Анатольевич

Россия

6

Генкин Александр Вениаминович

США

7

Гилинский Евгений Абрамович

Россия

8

Горкин Александр Владимирович

США

Продолжение списка

№ п/п

Фамилия, Имя, Отчество

Страна пребывания

9

Гофман Леонид Юрьевич

Россия

10

Даниэль Александр Юльевич

Россия

11

Закалюкин Владимир Михайлович (Зак)

Россия/Англия

12

Зусман Иоан Владимирович (Ганя)

Израиль

13

Зусман Георгий Владимирович (Юра)

США

14

Каплун Владимир Исаакович (Капа)

Россия

15

Кельберт Марк Яковлевич

Англия

16

Клейман Юрий Гаврилович (Отец Георгий)

Россия

17

Крауз Александр Яковлевич

Россия

18

Кузнецов Сергей Павлович

Россия

19

Левин Марк Борисович

Израиль

20

Мощинский Борис Владимирович

США

22

Миронов Миша

Россия

23

Перлин Юрий Владимирович

Россия

24

Попова Ирина Марленовна (ныне Сычева)

Россия

25

Резник Владимир Иосифович (Кролик)

Россия

26

Сеславин Андрей Игоревич

Россия

27

Симонович Наталья Борисовна (Симочка, ныне Нехама Полонски)

Израиль

28

Солодовников Игорь

Россия

29

Тененбаум Леонид Семенович

Россия

30

Тетерина Наталья Львовна

США

31

Трилесник Евгений Евсеевич

Россия/США

32

Удовенко Александр Витальевич

Россия

33

Хейфец Яков Юрьевич

Россия

34

Чемазокова Татьяна Борисовна (ныне Горкина)

Россия

35

Черкасский Борис Васильевич

Россия

36

Черников Володя

Нет контактов

37

Черняк Андрей Иосифович

Россия

38

Черняк Лиза

Нет контактов

39

Шейнина Ира

Нет контактов

Владимир Федорович ОВЧИННИКОВ,

учитель истории 1957—1965, директор 1956—1971, 2001 — поныне.

ИНТЕРВЬЮ ТЕЛЕКАНАЛУ «ШКОЛЬНИК ТВ »

1. Кем Вы хотели быть в детстве?

Мне трудно ответить на этот вопрос, потому что детство проходило во время войны. Когда началась война, я учился в 5 классе. А потом я уже стал почти взрослым. Война очень рано делала людей взрослыми, и соответственно взрослыми — мечты. Потом я работал какое-то время слесарем-мотористом на авиационном заводе. Так что мечтать было некогда.

2. И Вам не приходила в голову мысль, что Вы будете учителем?

Абсолютно. Я закончил среднюю школу в нашем понимании, получил аттестат зрелости. В то время были созданы для демобилизующихся ветеранов подготовительные отделения при многих вузах, ну, и я тоже пошел, хотя я не воевал и в армию не попал, поскольку мне не хватило года. На подготовительном отделении за 1 год мы проходили курс трех лет.

3. Сложно, наверное, было?

Нагрузка была большой, конечно, но имелось в виду, что это взрослые люди, что они серьёзно занимаются, и это был второй год введения экзаменов на аттестат зрелости, городская комиссия с невероятными строгостями принимала экзамены. И тем не менее все мы перевалили через этот барьер, и я поступил в Институт стали и сплавов на литейное отделение, а потом понял, что это не для меня, мне это не нравилось, неинтересно было. И я, и многие другие первокурсники Института, демобилизованные ребята, перешли в Пединститут.

4. А почему так кардинально, именно в Пед?

Я не могу сказать, что вдруг запылал педагогический факел в душе, но показалось, что заниматься историей (а мы поступили на истфак) интереснее, и тогда это было в общем довольно модно и актуально, а потом уже появился некий вкус к педагогической деятельности. Вот такая непрямая дорога в педагогику.

5. Когда была практика в пединституте, Вы в какой школе ее проходили?

Такая 23-я школа была, на Усачёвке, хорошая школа с сильными учителями. По-моему, недавно из неё создали какой-то интересный лицей, кажется, гуманитарного направления.

6. А когда Вы закончили, то куда попали?

Я распределился в Калугу, в школу, но проработал всего только год, и потом меня едва ли не насильно забрали на работу в обком комсомола, где я работал несколько лет...

7. То есть Вы были такой ярый общественник?

Да, я в школе занимался общественной работой, меня заметили и перетянули. Я не хотел, потому что не знал, что это за работа. Позднее меня перевели в ЦК комсомола в отдел пропаганды. А потом я снова вернулся в школу, мне там понравилось работать.

8. А в каких классах Вы преподавали, старших или младших?

Начиная с 7 класса, склонность была к работе в старших классах. Ребята серьёзнее, и с ними можно все проблемы глубже обсуждать. Мне с ребятами было интересно. Но, конечно, были свои сложности в курсе истории того времени. История СССР, и не только СССР, была очень искажена, страшно политизирована. Я, в частности, из-за этого и перестал преподавать.

9. А как Вы снова попали в Москву?

Меня перевели. В обкоме комсомола я проработал сравнительно недолго, и по какой-то причине ЦК комсомола потребовал моего перевода в аппарат ЦК комсомола.

10. А как Вы попали в школу в Москве?

Во-первых, мне хотелось вернуться в школу, во-вторых, ЦК комсомола, — вы, наверное, молодёжь, не догадываетесь, — был учреждением довольно жёстким, связанным с госбезопасностью и проч. И когда выяснилось, что я женился на девушке, у кото-

рой родители репрессированы, плюс она ещё по национальности не подходила для сотрудника ЦК комсомола, мне дали понять, что я персона нон-грата.

11. А Вы не боялись потерять место и репутацию?

Ну, я был молодой и смелый и такими вещами пренебрегал.

12. А в какую школу Вы попали?

Я сначала попал в школу рабочей молодёжи, тогда это был Ленинский район. Это была школа №48, в которой предшествующие директора собрали интересных учителей, в основном пожилых, некоторых даже с гимназическим опытом работы, и, собственно, не я учил их как директор, а учился у них уму-разуму. Вот это потом очень мне помогло. Но я там работал недолго, меня перевели во Вторую школу, в новостройку, в которой тогда ещё и крыши не было.

13. А как же дети учились?

Строительство уже заканчивали, школу сдавали, это было осенью 1956 года. И потом школа начала работу с нескольких классов, с очень небольшого числа детей, которые переезжали в соседние дома, собственно, в один дом. Школа была обычная, микрорайонная, или, как сейчас называют, муниципальная. В 10 классе сначала учились пять человек.

Но ясно было, что школа будет расти, потому что этот кусочек города застраивался. Ближайшим зданием тогда был ВЦСПС да еще дом преподавателей МГУ на Ломоносовском проспекте. Всё остальное были огороды. Потом появились уже другие школы, район обживался довольно быстро, в течение 2—3 лет.

14. Когда Вы набрали полное число учащихся?

Наверное, через год-полтора. Школа была рассчитана на 800 посадочных мест, но пришлось набрать даже больше, поскольку не все окрестные школы вводились сразу. Потом и все 4 соседние школы быстро заполнились.

15. А как создавался учительский коллектив?

На первых порах в значительной степени случайно. В районный отдел народного образования приходили в поисках работы учителя, переселявшиеся сюда, и их посылали в школы-новостройки, в частности к нам. Мне повезло, к нам пришли несколько очень ярких учителей, например Збарский, который потом и учителем литературы был великолепным и развернул огромную

послеурочную работу, он создал школьный театр, называвшийся ЛТК: Литературно-театральный коллектив. Пришла сильная учительница математики, и так вот несколько человек составили костяк школы, а потом вокруг них группировалась молодёжь.

16. То есть они стали зачинателями, дали толчок в нужную сторону?

Да, да. Через пару лет в школе уже проводили совещания директоров, ходили на блестящие открытые уроки Збарского, Царик, учителей математики и физики. В общем, школа уже чувствовала себя уверенно и даже могла что-то показать, чему-то научить.

17. А как школа стала физико-математической?

В 1959/60 учебном году была проведена реформа образования и создана 11-летка, а за счёт дополнительного года в старших классах, 9—10—11, было введено производственное обучение. Один день недели отводился изучению какой-либо профессии, профессиональному образованию, и школы стали искать себе шефов, которые помогли бы это организовать.

Где-то удалось обучать детей поварскому искусству, где-то слесарному делу, где-то токарному: такие крупные заводы, как «Красный пролетарий», Станкозавод им. Орджоникидзе тоже занялись производственным обучением.

А я обратился к нашим официальным шефам (тогда у каждой школы были шефствующие предприятия), Институту точной механики и вычислительной техники. Тогда вычислительные машины только-только разрабатывались и внедрялись. Если сейчас вычислительную машину можно положить в карман, то тогда она занимала огромный зал и выполняла даже меньше операций, чем эта карманная штучка. В Институте было специальное хозрасчётное конструкторское бюро, и вот с этим бюро, собственно, мы и начали организацию производственного обучения.

На 2-м этаже в рекреационном зале устроили монтажный цех, самый настоящий, и дети раз в неделю, надев белые халаты, занимались изготовлением плат для вычислительной машины. Так у нас возникла специальность «радиомонтажник», ребята паяли блоки. Потом мы решили учить ребят работать операторами вычислительных машин, чтобы получить профессию «программист-оператор».

Так появились две интересных для ребят реальных специальности, дети не занимались изготовлением ведёрок для песочниц

или лопаточек, или переводом металла в стружку, а занимались действительно серьёзным делом, получали профессию. Выпускники школы тех времён шли в технические институты, кто-то — работать радиомонтажником и поступал в вечерние и заочные учебные заведения, и программисты были нужны.

18. Но эти профессии скорее мальчишечьи, а как к ним девочки относились?

И девочки были радиомонтажники и программисты. Тогда уже девочек стало гораздо меньше, чем мальчишек. Потом, году в 1963-м, производственное обучение отменили, и возник вопрос, что делать с этими профессиями. Профессия радиомонтажника в школе, конечно, прекратила своё существование, а профессия программиста была трансформирована в углублённое изучение физики и математики.

19. А учителя для этого были?

Да, были к тому времени сильные учителя математики, сильные учителя физики, и мы смогли изучать математику и физику более углублённо, выделяя на эти предметы больше часов. А поскольку школа была известна довольно высоким уровнем преподавания, то постепенно дети московской научной интеллигенции стали поступать к нам уже не потому, что жили рядом, а потому что родители хотели дать детям хорошее образование.

И тогда, например, приходил какой-то профессор МГУ с просьбой взять ребёнка в школу, садился у меня в кабинете, а я говорил: да, возьмём, но я беру взятки. Кто-то был подготовлен к такому ходу разговора, у кого-то кровь к лицу приливала. Но потом я объяснял, что взятки беру, как гоголевский герой, не деньгами, а борзыми щенками, и человек понимал, что ему вместе с ребёнком придётся прийти в школу работать.

Кто-то отпадал быстро, потому что времени не было или не было умения работать с таким возрастом, а многие даже потом, выпустив своего ребёнка из школы, оставались в школе, потому что им это было очень интересно. Вот так появились профессора Дынкин, Локуциевский, Шабат и многие другие, и они приводили с собой целую группу своих студентов мехмата или физфака. И тогда уже возникла система, когда профессор читал курс высшей математики (спецкурс «верхняя» математика), его студенты вели семинарские занятия, а учителя математики и соответственно физики вели обыкновенную программу.

20. То есть это был факультатив...

Нет, это было в программе. Разрабатывался курс, он утверждался в Министерстве просвещения. Это было совершенно внове для системы образования, потому что появились лекции, семинарские занятия, углублённый практикум по физике, зачёты и т.д.

21. И куда потом шли ваши выпускники, вы их ориентировали на какое-то дальнейшее образование?

В общем-то, с тех пор ребята идут в МГУ, Физтех, в меньшей степени в МИФИ, в Бауманский. И тогда, и теперь проблем с поступлением не было и нет.

22. А вы их ориентируете на научную деятельность или на практическую ?

Они сами себя ориентируют на научную деятельность, многие мечтают, что они будут крупными учёными, хотя это, конечно, не всегда получается. Настоящих, заметных математиков и физиков — единицы, но все по мере сил занимаются научной деятельностью уже в школе.

У нас широко практикуется проектная деятельность, ребята работают над какими-то математическими или физическими проектами, и даже иногда делают микрооткрытия, то есть разрабатывают отдельные темы, приучаются к научной деятельности, пусть в прикладном смысле: как подготовить доклад, как его написать, как оснастить справочной литературой, а это же целая, если хотите, наука, и ребята занимаются ею с удовольствием.

У нас каждый год проходит научно-практическая конференция, мы к ней готовимся, в этот день нет занятий, и хотя не все делают доклады, все приходят послушать и высказать своё мнение, потому что им интересно.

23. А ребята могут подключиться к проекту какого-нибудь профессора?

Да, конечно, эти проектные работы ведутся не только одним учеником, но и целая группа работает над одним проектом, это зависит от темы, от интересов ребят. Но, конечно, нельзя считать, что дети, даже очень способные, могут сразу включиться в научную деятельность. Когда выпускник поступает уже в университет, допустим, на мехмат или физфак, то этот профессор старается взять его на свою кафедру. К нам поступают ребята любознательные, хотя, конечно, требуются и работоспособность, и усидчивость, но и, как мы говорим, научная шишка.

24. А ребята, которые учились во времена СССР и которые учатся сейчас, отличаются?

Конечно. Современные ребята прагматичнее, практичнее, они часто задают себе и не только себе вопрос: а нужно ли мне это? А зачем мне это? Вот когда, ребятам предлагается курс, не относящийся к их программе занятий, курс по литературе, курс, скажем, по истории, они ещё подумают, нужно ли им это, пригодится ли им это в их практической деятельности.

25. Но, тем не менее, ваша сильная физико-математическая школа славится тем, что и гуманитарная подготовка очень сильна.

Ну, я не сказал бы, что она такая, какой была в 60—70-е годы, далеко не такая. Тогда в школе работала плеяда блестящих словесников, блестящих историков таких, как Фейн, Раскольников, Якобсон, Камянов, Блюмина, Ошанина, Вахурина, Богуславский. Это выдающиеся не только школьные учителя, у них опубликовано много статей и даже книг. Те, кто ещё жив, и сейчас занимаются научной деятельностью.

Но тогда такая школа, как 2-я, была в Москве одна, были ещё 444, 7, 52 школы, но они всё-таки в этом отношении были послабее, поэтому люди, склонные к педагогической деятельности, любящие работать с детьми, стремились попасть в нашу школу, а с другой стороны, им и деться было некуда, поэтому получилась такая концентрация ярких личностей.

26. А нужно ли для ребят, которые специализируются по точным наукам, сильное гуманитарное образование?

Обязательно. Я-то считаю, что человек может получить какой-то гуманитарный заряд только в школе. Потому что, когда человек начинает учиться в вузе, а потом усиленно работать, ему некогда: появляется семья, бытовые заботы и прочее, так что ему некогда всерьёз, целенаправленно накапливать гуманитарные знания, становиться интеллигентным человеком, интеллектуальным даже, я бы сказал. Так что обязательно в таких школах, даже ещё больше, чем в обычных школах, нужны сильные словесники и историки.

27. А есть у Вас отбор в школу, когда первоклашки приходят?

К нам приходят семиклашки, это же лицей, мы даже в советские времена начинали с 6—7 класса. У нас тогда была даже своя комсомольская организация, в которой состояли 800 комсомольцев, это огромная организация, и был специальный человек, комсорг ЦК комсомола.

Существует отбор, существует ежегодный конкурс, ну, может, не такой, как на мехмате, но обычно 4 человека на место, и существуют экзамены устный и письменный по математике, диктант, а при поступлении в 9—10 класс (это добор) экзамен по физике, обязательно психологическое собеседование, чтобы мы были уверены, что подросток психологически готов к большой учебной нагрузке.

28. А нагрузка очень большая?

Очень большая, и мы предупреждаем об этом родителей и ребят. Вы понимаете, ведь приходят в школу, как правило, отличники, ребята, у которых тройка — оценка редкая, а в первый год, особенно в первом полугодии, они троечники, и, увы, даже есть двоечники. И, конечно, происходит психологическая ломка: многие дети, да и родители начинают впадать в панику, родители требуют от детей только хороших оценок, а ребёнок не может, потому что он не справляется, ведь повышенные требования не только по математике и физике, но и по всем предметам. Когда в когти, извините, учителя попадает группа таких способных, интересных ребят, он, конечно, работает с ними очень интенсивно, загружает их, даёт им разную дополнительную информацию. С этим приходится бороться.

29. И что-нибудь вы делаете, чтобы ребята адаптировались?

Конечно, и работа психологов здесь большая: нужно научить детей учиться, работать с книгой, записывать лекции, составлять конспекты, уметь отдохнуть после уроков, т.е. целый комплекс всяких умений.

30. И в то же время, когда они приходят, у них образуется новый коллектив, они расстаются с коллективом в прежней школе...

Да, мы проводим с детьми специальные психологические тренинги, есть такая интересная театральная студия «Подвал», ребята там занимаются 2—3 дня. Педагоги-психологи из этого «Подвала» помогают нам формировать коллектив, ребята притираются друг к другу.

31. А к выпуску они цельный коллектив?

Уже к концу первого года складывается какой-то коллектив, появляются лидеры, и надо сказать, что ребята ценят школу не только, и подчас не столько потому, что здесь всеми любимые учителя и интересно учиться, но и потому, что складываются

очень дружные классные коллективы близких по интересам, по склонностям, по способностям детей.

32. А выпускники работают у вас?

Да, довольно много, и даже династии есть. Отец, например, ведёт научно-педагогическую работу, а сын — семинарские занятия.

33. А какие ваши выпускники стали известными учёными, преподавателями?

Примерно треть выпускников становятся кандидатами наук. Многие, например А. Р. Хохлов, профессор физфака, академик Большой академии, наш выпускник, и брат его, доктор физ-мат наук, тоже физик, тоже работает в МГУ, очень много преподавателей, профессоров крупных университетов в Штатах, в Англии.

Случалось, когда выпускники хотели собраться, начинался спор, где собраться, в Европе, в Москве или в Штатах. Потому что наши выпускники успешно трудятся по всему миру. И были случаи, когда они проводили две встречи: одну в Америке, скажем, в Бостоне, там очень много выпускников, другие собирались где-то в Европе, в Париже или Лондоне.

А предпринимательской деятельностью занимаются реже, всё-таки не та школа, хотя Пётр Авен, президент Альфа-банка, наш выпускник. Ещё несколько есть предпринимателей, банкиров и т.д.

34. А в Москву они приезжают?

Каждый год приезжают, очень много было выпускников, которые специально приехали на 45-летие, приезжают на какие-то научные конференции. Когда проводилась крупная конференция, посвящённая Колмогорову, очень много приехало выпускников, и все, конечно, приходили в школу, но в этом, естественно, ничего удивительного нет, и в других школах такое происходит.

Но школу действительно помнят и, как говорят выпускники разных лет, узнают друг друга везде по облику, по взгляду. Я думаю, это некое преувеличение, но тем не менее школьный значок, который мы выдаём по окончании, непременно носят, подчас орденов не носят, а школьный значок носят.

35. А детей своих приводят?

Часто в школе учится уже 3-е поколение, это хорошая традиция. Мы называем их «второшкольные» династии. Один второшкольник живет на Алтае и присылает к нам уже четвертого своего ребенка.

36. Вопрос о разгоне школы: что было и как это было?

Конечно, в силу специфики, в силу того, что школа набирала детей научной интеллигенции, здесь концентрировалось много любознательных детей, которые стремились дойти до сути, интересующих их проблем. Вот таких активных детей в плане интеллекта надо было учить, и, конечно, с такими трудно, — надо убедительно ответить на их вопросы, которые возникают ежедневно, надо честно ответить, а не сказать: это не твоё дело, вырастешь — узнаешь. Для таких детей требовались учителя, особенно учителя гуманитарных предметов, литературы, истории, которые могли бы ответить на их вопросы, были по-настоящему образованны и обладали достаточной смелостью, чтобы отвечать на эти вопросы.

А потом некоторые дети приходили домой и рассказывали: ух, мы сегодня читали Солженицына, ух, нам учитель такое рассказал, что нигде и не услышишь. Потом так случилось, что ЦК КПСС построил здесь три 14-этажных башни, в которых поселились сотрудники ЦК, инструкторы, зав. секторами, и, представьте себе, ребёнок пришёл домой и рассказал папе, работающему в ЦК, а по совместительству на Лубянке, какой урок давал учитель, на какие вопросы и как отвечал.

Постепенно складывалось мнение, что школа диссидентская, что школа ведёт себя идеологически неправильно. На самом деле так не было, просто учителя позволяли себе роскошь честно отвечать на ребячьи вопросы, и часто их версия расходилась с официально принятой. Это было на всех уроках, но особенно на уроках литературы и истории, в меньшей степени — географии.

В школе, например, работал учитель географии Макеев, который часть своей жизни отсидел в лагерях. Он, конечно, проявлял большую осторожность, но тем не менее было известно, что Макеев — участник восстания в Караганде, фигура несколько легендарная. Ну, какой бы дурак его взял на работу в школу, а вот я таким дураком был. И я себе позволял брать тех учителей, которых считал необходимым взять, стоило это делать или не стоило. Теперь я считаю, что стоило.

Постепенно у школы складывалась репутация диссидентского гнезда, хотя здесь не собирались люди, которые занимались подрывной деятельностью, учителя просто работали и учили детей так, как они считали нужным. Но горком партии выработал своё отношение к школе, в которой, например, учился сын известного диссидента Даниэля. Даниэль — не Даниэль, сдал вступительные экзамены — учись. Вёл он себя идеально, никак не демонстрировал свои взгляды.

Или был такой случай: уже перед окончанием школы в комитет комсомола пришёл парень и сказал: «Я хочу выйти из комсомола, сдать комсомольский билет». Это был грандиознейший скандал, в комсомол все вступали добровольно, рвались, считали за честь. А у него разногласия с комсомолом. Понимаете, время было какое.

А когда Даниэль писал выпускное сочинение, меня вызвали в райком партии, и я первому секретарю райкома объяснял, как и какие он там излагал мысли. Нет, ничего крамольного там не было, он выбрал свободную тему, очень умело написал, совершенно уйдя от политики, получилось хорошее сочинение, оценка «4». Вот это всё я секретарю райкома партии, Давыдову, объяснял, а он взял вертушку. Что такое вертушка, знаете? Правительственный телефон. И кому-то звонил и говорил, что всё в порядке, парень написал нормальное сочинение.

К такой школе, естественно, приглядывались, она была окружена вниманием. Одного выпускника, который уже стал студентом мехмата, вызвали и сказали: «Или уезжай на Запад, или поедешь на Восток». Только потому что он читал «Архипелаг Гулаг» Солженицына и активно знакомил всех с содержанием этой книги (нашлись стукачи, которые донесли).

В школе работал ярчайший учитель истории и литературы Якобсон, он был действительно активным диссидентом, он выпускал журнал «Хроники текущих событий», распространял листовки. В школе, кстати, он себя вёл совершенно лояльно, преподавал литературу и историю. Но сам факт его присутствия в школе вызывал соответствующую реакциюж, и была организована мощная партийная комиссия, проверили школу от подвала до крыши, что называется.

В комиссию вошли 30 человек: и директора школ, и инспекторы РОНО, и инструкторы райкома партии. Работала она месяца два, после этого была написана соответствующая справка, состоялось бюро райкома партии, на которое были приглашены директор, секретарь парткома, учителя, члены партии, а потом состоялся разгром школы: большая часть администрации школы была уволена, шёл вопрос об исключении из партии ряда учителей и сотрудников, и меня в том числе, но ограничились строгим выговором.

Я оказался без работы, но спасибо И. Г. Петровскому, ректору МГУ, он тут же позаботился, чтоб меня не тронули как директора заочной школы. Он вызвал меня, пытался спасти школу, выступил на заседании Президиума Академии наук.

Короче говоря, райком партии решил, и школа была разгромлена: пришел другой директор, получивший соответствующие указания, из школы за первое полугодие 1971 года ушли несколько сильных учителей, потому что работать стало очень трудно.

Меня через полгода буквально подобрал с улицы директор 45-й школы Мильграм. Ему тоже пришлось побегать, поуговаривать партийные органы, но директором заочной школы я оставался, Петровский сумел эту проблему решить.

Чтобы не поставить оставшихся учителей в сложное положение, я демонстративно обходил школу, что называется, за версту. Школа ещё бурлила, дети не хотели мириться с тем, что произошло, а часть учителей испытывала себя дискомфорт и готова была уйти.

Потом пришли другие учителя, для которых всё, что здесь делалось раньше, казалось неправильным. Потом школа была превращена в обычную муниципальную, с 1 по 10 класс, много случайных людей сменяли друг друга в качестве директоров.

А в 1992 году она стала лицеем, и кроме физ-мат направления, появилось ещё био-хим направление. Когда я вернулся в школу, между этими направлениями было напряжение, но в итоге было решено био-хим классы вывести в школу №192, там тоже организуют лицей. По-моему, успешно работают, многие ребята побеждают на олимпиадах. Был один лицей, а станет, уверен, два.

37. Какие у школы перспективы?

Тут не требуется кардинальной перестройки. Есть проблемы, в основном психологические, нужно думать о том, как работать с таким контингентом ребят. Сейчас подтвердилось, что новое направление работы с ребятами, — углубленное изучение информатики и программирования, появился очень интересный преподаватель, который возглавил эту работу. Это отличные от математики и физики формы работы, программирование — это, с одной стороны, высокий научный уровень, а с другой — навык работы на компьютере, это новое направление нужно осваивать.

И мы принимаем ребят или на физику-математику, или на информатику-программирование. Ребята выбирают сами, но потом можно перейти с одного отделения на другое.

38. У вас повышается или падает конкурс учеников? Известно, что и в стране, и в Москве существуют демографические проблемы, число учащихся некоторых возрастных групп

заметно уменьшается, но у нас пока конкурс сохраняется. Наши проблемы связаны скорее с недостаточной рекламой школы, а не с демографическими сложностями.

39. Ваши учителя занимаются только с вашими детьми или ещё с кем-то, может, как репетиторы?

Если как репетиторы, то это их дела, я в это по соображениям этическим не вникаю. Возражаю только, если репетируют наших школьников. Большая проблема — совместительство, учителя, чтобы прокормить семью, вынуждены работать в двух-трех местах, а это мешает общению с ребятами после уроков.

40. Вы работаете только с детьми или с учителями тоже?

У нас действуют семинары учителей по профильному обучению. Сейчас вводится профильное обучение, т.е. более серьёзное, более глубокое изучение предмета, которое для себя выбирает старшеклассник. Существует предпрофильная подготовка, и дети готовятся к углубленному изучению математики, физики, химии, гуманитарных предметов.

Мы предлагаем такие семинары учителям, которые хотят пополнить свои знания и повысить уровень преподавания математики, физики и информатики. Мы хотим создать семинары для учителей, которые будут готовить учеников к олимпиадам и проектной деятельности.

Впрочем, и нашим учителям тоже есть чему поучиться, например, как работать с отстающими, как организовать методическую работу, как готовить публикации.

Алла СМОТРИЦКАЯ (ныне Анна Левина),

ученица 1957—1963 гг., 5 «А» — 11 «В»

В апреле 1957-го года наша семья переехала в новый дом и, несмотря на окончание учебного года, меня тут же перевели в близлежащую школу-новостройку.

Помнится, перед входом в школьный двор разлилась огромная лужа. Кто-то положил в нее два кирпича. На них, широко расставив ноги, стоял высокий молодой человек с очень строгим лицом и по одному перетаскивал малышей через лужу в школьный двор. Так я первый раз увидела директора 2-й школы Владимира Федоровича Овчинникова.

Некоторые мои сверстники, прочитав первый сборник воспоминаний о 2-й школе, считают, что у нас всё было по-другому. Мне так не кажется. Школа та же. Описываемое время другое. Наша 2-я школа была порождением «оттепели» конца 50-х — начала 60-х. В воспоминаниях второшкольников конца 60-х она видится как оазис в пустыне застоя, который изо всех сил сопротивляется повсеместному «закручиванию гаек».

А тогда, в 57-м, было время, когда что-то вдруг стало позволено, и молодой директор 2-й школы себе позволил: во-первых, найти и пригласить на работу абсолютно неординарных учителей, у которых знание предмета и общая эрудиция выходили далеко за рамки школьной программы; во-вторых, не мешать им работать.

Первым из таких замечательных педагогов, с которым свела нас второшкольная жизнь, был учитель русского и литературы Исаак Семенович Збарский. Его главная особенность в том, что он был артист. Нет-нет, не актер, хотя начальное актерское образование у него было, а именно артист, настоящий художник. Он творил свои шедевры прямо на наших глазах в отведенные ему 45 минут. Он не учил нас русской литературе, а вовлекал в нее, делая нас сопричастными творческому процессу.

Только талантливому артисту под силу убедить 40 отнюдь не всегда романтичных подростков в реальности предлагаемых обстоятельств. Мы смеялись, грустили, думали вместе с учителем над судьбами литературных героев, и никогда не возникало ощущения, что он произносит повторяемый из года в год текст. То, что он делал на уроке, было только сейчас, только с нами и только для нас. Думаю, этому нельзя научить, это искусство, с таким даром нужно родиться.

Исаак Семенович не был диссидентом, охраняя нас от разочарования в окружающей жизни, он часто пытался найти рациональное объяснение не слишком высокоморальному поведению властей предержащих. Однако его талант художника не позволял скрывать от нас то, что он считал прекрасным, в угоду, как теперь говорят, политической корректности.

И звучали на его уроках стихи символистов и акмеистов, декадентов и футуристов, запрещенного Гумилева, непубликуемых Ахматовой и Цветаевой, гонимого Пастернака — в общем, всё то, что у составителей школьной программы, услышь они это, вызвало бы ужас. Общение с таким учителем и друг с другом в его присутствии было праздником.

Когда он предложил организовать в школе литературно-театральный коллектив — ЛТК, в желающих недостатка не было. Об ЛТК написано в первой книжке, думаю, напишут и в этой. Мне этот школьный театр запомнился атмосферой доброжелательности, когда, независимо от возраста и исполняемой роли, присутствию каждого были рады. В нашей школе часто складывались дружеские отношения между учениками разных параллелей. Думаю, начало этой традиции положил Исаак Семенович Збарский в ЛТК.

Через много лет после окончания школы я несколько раз встречалась с Исааком Семеновичем. Жалею, что мало. Боялась быть навязчивой. Он стал профессором, но так никогда и не постарел, не утратил своего оптимизма, интереса к людям. Он оставался замечательным рассказчиком и радовался каждому слушателю. И хотя общались мы редко, его неожиданный уход из жизни оказался серьезной утратой. Я вспоминаю об Исааке Семеновиче с радостью, но иногда так хочется ему позвонить...

Владимиру Федоровичу и Исааку Семеновичу мы обязаны появлением в нашей жизни удивительного учителя математики. Это произошло в 1959—60 учебном году. Директор предложил преподавателю литературы (!) пригласить на работу его школьного учителя математики Артема Артемовича Оганова.

Исаак Семенович любил рассказывать, как он пришел в школу, где работал его учитель, представился и сказал: «Вы меня, наверное, не помните, но я у Вас учился». «Ну почему же? — ответил Артем Артемович со своим неповторимым акцентом москвича, детство и юность которого прошли в Армении. — Я Вас очень хорошо помню, хотя Вы и не были украшением моего класса».

На предложение директора 2-й школы о работе ответил согласием не сразу, а сначала спросил в третьем лице: «Этот молодой человек понимает, что он делает?» Вопрос был далеко не праздный. Артем Артемович отличался принципиальностью и абсолютной бескомпромиссностью. Проблема отчета перед вышестоящей организацией о повышении показателей успеваемости перед ним не стояла. Его задачей было учить. И он учил, не считаясь с затратами усилий и времени. О его добросовестности рассказывают легенды, но при этом он требовал такой же добросовестности от нас. Немногие могли соответствовать его стандарту.

В основном он руководствовался двумя постулатами: «Чтобы решать задачи, нужно учить теорию» и «Я не готовлю вас в управдомы, которые красят крышу только к 1 мая». Это означало, что, вызывая к доске, он спрашивал не только вчерашний урок, но мог предложить доказать теорему, которую проходили полгода назад, а контрольные всегда давал неожиданно, чтобы держать нас в постоянной готовности. При этом его контрольные были такими, что после них городские и районные работы казались прогулками в парке после восхождения на Эверест.

У многих из нас в дневниках красовались тройки, двойки и даже колы, на нас сыпались едкие замечания Артема Артемовича, у директора школы был выговор за снижение успеваемости, но мы все равно дорожили нашим учителем, а Владимир Федорович, верный своей идее, не мешал работать настоящему педагогу.

О нашем отношении к Артему Артемовичу лучше всего говорит случай, происшедший с нами в выпускном 11-м классе. Из четырех 11-х классов в трех было меньше учащихся, чем положено. Из бюджетных соображений администрация школы должна была сделать из трех классов два.

Наш 11-й «А» был самый малочисленный, кроме того, у нас не было классного руководителя, а тут мы еще «удачно» провинились во время экскурсии. И решение показалось весьма логичным: разделить наш 11 «А» на две группы, одну присоединить к 11 «Б», другую — к 11 «В».

Преподавательский состав для нас оставался тот же, кроме учителя математики. Наш 11 «А» был единственный выпускной класс, где математику вел Артем Артемович. Ожидалось, что мы не будем рады расформированию, но улучшить свои оценки у другого преподавателя (тоже очень хорошего) не откажемся.

Однако принципиальность нашего учителя оказалась заразительной, и мы стали за него бороться. Ходили к районному начальству, писали письма, объясняя, что только с Артемом Артемовичем мы можем быть уверены, что к концу учебного года будем готовы к поступлению в ВУЗ. Нас поддержали родители, и администрация сдалась.

Расписание было составлено таким образом, что 4 раза в неделю наш 11 «А» на урок математики собирался вместе, и нас снова учил Артем Артемович, который хоть и оценил нашу преданность, но требований своих не смягчил, и мы снова трепетали перед неожиданными контрольными и вызовами к доске.

У меня сохранились выпускные фотографии. Их две. На одной часть нашего 11 «А» в составе 11 «В», а на второй 11 «А» в полном составе. В центре этой, второй, фотографии Артем Артемович, и подпись — классный руководитель. Его никто не назначал. Эта подпись была нашим признанием и нашей благодарностью.

Я была далеко не самой успешной его ученицей, но, поступив в технический ВУЗ, обнаружила, что моя подготовка по математике существенно лучше, чем у выпускников других школ. Он и меня научил, хотя это было трудно и ему, и мне.

В тот же год, что и Артем Артемович, в нашу школу пришел еще один преподаватель. Человек интеллигентный и эрудированный, Феликс Александрович Раскольников преподавал литературу в параллельном классе. Я никогда не была его ученицей, но с его именем связана значительная часть моей второшкольной жизни.

Феликсу Александровичу было поручено организовать школьную стенную газету, а меня назначили главным редактором. Естественно, он мною руководил, но делал это так деликатно, что у меня сохранилось ощущение совместной работы. Дело было поставлено широко. Создали 4 сменные редакции. Каждая должна была выпускать газету один раз в месяц. Таким образом, каждую неделю появлялся новый выпуск стенной газеты, занимавшей большую часть стены рекреационного зала. Мы назвали газету «Молодость», долго думали, но ничего лучше в голову не пришло. Сами же посмеивались: «1-й выпуск будет 1-я Молодость, 2-й — 2-я Молодость, и так до старости».

В первой книжке о нашей школе газета «Молодость» упоминается как формальный орган комсомольской организации, но тогда, в начале 60-х, наша газета была буйством неформальностей. Феликс Александрович не только не препятствовал, но и поощрял отклонения от общепринятых стенгазетных штампов. Никаких перепечаток из официальных газет, никаких «страничек юмора» с запылившимися остротами. В основном, в газете были материалы из школьной жизни. А так как жизнь эта была бурной, то в материалах недостатка не было.

К нам тогда приезжали Булат Окуджава, Наум Коржавин, участники литературного объединения «Магистраль». Любимый всеми ЛТК тоже был постоянным героем газетных материалов. После представлений мы обычно брали интервью у зрителей и участников спектаклей, ответы помещали в газете либо вместо рецензий, либо использовали как подписи к фотографиям. Большой популярностью пользовались газеты, выходившие после туристических походов. В таких выпусках всегда было много фотографий. Помню, как весело было придумывать к ним забавные подписи.

Если бы учителей можно было делить на «почвенников» и «западников», как писателей, то Феликса Александровича я бы отнесла к «западникам», во всяком случае, по его стилю организации работы редколлегии. Не опасаясь, что его обвинят в пристрастии к сенсациям, он помогал нам получать информацию о планах администрации.

Такой сенсацией стало шефство над школой Института точной механики и вычислительной техники. Планы касались создания в школе мастерских по монтажу блоков для ЭВМ, а позднее организации классов с обучением программированию. «Политехнизация нашей школы будет связана с самыми передовыми технологиями» — это ли не захватывающая новость для газеты?!

Феликс Александрович настаивал, чтобы газета была яркой, привлекала внимание броскими заголовками, карикатурами. Не могу удержаться, чтобы не похвастаться: постоянным автором этих карикатур был ученик 2-й школы Жора (Георгий) Франгулян, ныне известный скульптор, автор памятника Булату Окуджаве на Арбате.

Иногда на газетных листах появлялись дискуссии, таковые допускались даже между учащимися и преподавателями. Одну такую дискуссию я хорошо запомнила. Случилось это в момент кризиса в Карибском море. Не думаю, что многие из нас, 17-летних, ясно понимали, как близки мы были к катастрофе, но груп-

па старшеклассников ушла с уроков, чтобы участвовать в акции протеста около здания американского посольства в Москве против действий США.

Что это? Прогул, нарушение дисциплины или акт гражданской и политической активности? И вот из номера в номер в стенной газете появлялись письма учителей, выражавших скептическое отношение к истинному мотиву поведения учащихся, а иногда и откровенное возмущение, и ответы участников протеста, а также симпатизировавших им старшеклассников.

Учителя писали, что происшедшее не только банальный прогул, но и проявление гражданской и политической безответственности. Такого рода проблемы должны решать дипломаты и политики, а не группа удравших из школы подростков. Ребята на это отвечали, что имеют право на проявление эмоций, «которые потому и зовутся эмоциями, что их не всегда можно выражать в стакане со сливками». Последняя фраза почему-то запомнилась дословно (жаль, не помню автора). Кризис в Карибском море, к счастью, разрешился мирно. Наши дискутирующие к единому мнению не пришли, но наказан никто не был. Вот такая была в нашей школе демократия и свобода печати.

Мы не думали о том, как оценят нашу газету «наверху». Однажды нас пригласили на семинар редколлегий школьных стенных газет в райкоме комсомола. Мы пришли втроем: Феликс Александрович, Тоня Румынина (она была одним из сменных редакторов) и я. Как и все приглашенные, мы повесили на стену один из выпусков нашей стенной газеты и стали внимать ведущей семинар даме, инструктору райкома комсомола, наверное, по делам стенной печати (мне кажется, что в райкоме были инструкторы по всем вопросам).

Неожиданно для нас указанная дама подвергла нашу газету строгой критике, используя ее как образец того, как не надо делать газету. Я говорю «неожиданно», потому что мы вовсе не чувствовали себя инакомыслящими, нам просто хотелось, чтобы газета привлекала внимание и была интересной.

А у инструктора всё вызывало возмущение: «Газета неправильно оформлена, она слишком пестрая, материал расположен не строгими столбцами, как положено, а прерывается рисунками. И к содержанию есть серьезные претензии. Оно ограничено вашей школой. Нет общей политинформации, нет подборок из молодежных газет о жизни молодежи в нашей стране и за рубежом».

Для меня этот эпизод оказался значимым не тем, что изрекала райкомовская дама, а комментарием Феликса Александрови-

ча к ее выступлению. Когда мы вышли на улицу, унося раскритикованный выпуск стенной газеты, Феликс Александрович вдруг сказал, имея в виду инструктора: «У нее другой жизненный опыт, она училась в другой школе».

В этот момент я первый раз осознала, как же мне повезло, что мой «жизненный опыт» связан со школой, где меня окружают люди, встреча с которыми останется светлым пятном моей биографии. И это не только об учителях. Атмосфера 2-й школы была такова, что люди, с которыми мы сближались в ее стенах, остаются близкими на всю жизнь.

На одной из последних встреч Исаак Семенович, посмеиваясь над высокопарностью собственного сравнения, но вполне серьезно сказал: «История знает такой же случай школьного товарищества. Это случилось в начале 19-го века в Царском селе». Не с его ли легкой руки возникло название Лицей «Вторая школа»?

Овчинниковская Вторая школа иногда воспринимается как пароль. Встречаешь человека, о котором мало что знаешь, но он «от Овчинникова», значит, свой. Владимир Федорович сейчас восстанавливает то, что было им с такой любовью и мастерством построено, а потом разрушено перепуганными ревнителями застоя. У него очень трудная работа. Успеха Вам, Владимир Федорович! Будет здорово, если и для наших внуков Вторая школа станет паролем.

Наталья Васильевна ТУГОВА,

учитель литературы 1957—1971

завуч по воспитательной работе 1960—1971

О ВОСПИТАТЕЛЬНОЙ РАБОТЕ И КОЛЛЕКТИВЕ ЕДИНОМЫШЛЕННИКОВ

Начала я работать в школе № 2 в 1956 году, когда на пустыре, по адресу Ленинский проспект, 58а, построили стандартное пятиэтажное здание школы, серое и скучное.

Теперь вокруг чудесный сад с вишнями и огромными елями, поднимающими вершины до самой крыши, как бы символ расцвета школы. Сажали мы маленькие ёлочки и стерегли их каждую новогоднюю ночь от «браконьеров» — уберегли. К юбилею А. П. Чехова высадили 100 вишен. Некоторые из них зацветают и сейчас.

Судя по тому, что Владимир Федорович Овчинников снова директор «Второй», что способные дети из разных концов Москвы по-прежнему стремятся поступить во 2-ю школу, видно, что не все «ростки» выкорчеваны.

СПРАВКА

Приказом РОНО 1971 года прежняя администрация (4 человека) была уволена с формулировкой «за неумелое руководство и недостатки в идейном воспитании». А учителя постепенно разошлись, В. И. Камянов — в «Новый мир», В. А. Тихомирова — в «Квант», Т. Л. Ошанина — писать книги, З. А. Блюмина — в МИРОС, Л. П. Вахурина — завучем другой школы, Г. Н. Фейн — в Майнский университет (Германия), Ф. А. Раскольников — в Ми-

чиганский университет (США), Я. В. Мозганов — в Израиль, где создал аналог нашей школы, А. А. Якобсон — в Гарвардский университет (США), затем в Иерусалимский университет, но в 1978 году в тоске по Родине кончил жизнь самоубийством (писал, что готов быть дворником, но только в России).

ФИЗИКИ И МАТЕМАТИКИ

В 1960-х годах школа стала математической. Математику курировали и преподавали в разные годы профессора Университета И. М. Гельфанд, Е. Б. Дынкин, Ю. И. Манин, О. В. Локуциевский, Б. В. Шабат и другие, которые работали бесплатно, но их дети учились во 2-й школе.

Помню, как принимали новеньких под руководством первого профессора, пришедшего к нам из Университета Израиля Моисеевича Гельфанда. Конкурс в два математических класса был большой. Этим классам потом читались лекции по высшей математике прямо в школе. Семинары вели аспиранты, приглашенные профессором.

А с приходом талантливых физиков-специалистов мы получили звание физико-математической. Владимир Федорович привел в школу таких блестящих учителей, как Рудольф Карлович Бега (инженер) и Наум Матусович Сигаловский (военный инженер и теоретик).

В. Ф. Овчинников создавал нам благоприятные условия для работы. Добился разрешения на изменение сетки часов, появились сдвоенные часы для лекций и семинаров, но при этом добавил часы на физкультуру.

ГУМАНИТАРНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

Мы все понимали, что одаренным математикам необходимо широкое гуманитарное образование, которое обеспечивали тщательно отбираемые директором учителя литературы и истории.

О специфике преподавания гуманитарных предметов будущим математикам говорил И. М. Гельфанд, работавший в Университете и решивший готовить абитуриентов по разработанной им программе. «Литература даёт кругозор и способствует полёту фантазии, — говорил он нам, — ею надо заниматься неформально».

Так же считали и другие профессора университета: Е. Б. Дынкин, потом Ю. И. Манин, О. В. Локуциевский, Б. В. Шабат и др. Все они курировали два-три класса по 2—3 года. Разносторонне

образованные люди, любящие и понимающие детей, проводившие с ними много времени и во внеклассном общении.

Необходима была и серьезная внеклассная работа, расширяющая кругозор. Владимир Федорович назначил меня зам. директора по внеклассной работе, но тогда такой должности в школах не было. Я получала ставку пионервожатой, хотя у нас были только старшеклассники (7 классов в параллели). Я работала с классными руководителями и создавала систему самоуправления учащихся.

ФАКУЛЬТАТИВЫ

К 1971 году в школе было 16 факультативов, в работе которых принимали участие все учащиеся и учителя, и даже родители детей и члены их семей.

Факультатив по творчеству Блока вел Анатолий Александрович Якобсон — один из талантливейших учителей истории и литературы с обширными гуманитарными знаниями. Зал набивался полный, сидели ученики, учителя всех предметов и родители детей. Еще А.А. в течение двух лет раз в неделю вдохновенно и обстоятельно читал лекции учащимся о творчестве А. Ахматовой, Б. Пастернака и других поэтов, не входящих в программу.

Несколько лет читал лекции о А. С. Пушкине Валентин Семенович Непомнящий, тогда безработный, а сейчас ведущий пушкинист России. Он подходил к творчеству поэта с необычной точки зрения, прекрасно читал стихи под музыку Шопена.

Факультативом по современной литературе руководил уже сотрудничающий тогда в «Новом мире» Виктор Исаакович Камянов. Раз в месяц В.И. делал обзор толстых журналов: «Нового мира», «Знамени», «Иностранной литературы», «Юности», «Звезды», «Невы» и др.

Еще В.И. делал обзоры киноновинок. Так мы посмотрели на факультативе и обсудили фильмы «В огне брода нет», «Начало», «Чайковский», «Тени забытых предков», «Не промахнись, Асунта» и др.

Он проводил обсуждение прозы И. Грековой, У. Стайрона («Долгий марш»), Гранта Матевосяна («Буйволица»), В. Шукшина, немецкого писателя И. Бобровского (тогда упоминание этих имен было взрывоопасным).

Ребята и учителя охотно участвовали в дискуссиях, часто возглавляемых Германом Наумовичем Фейном. Диспуты проводились в разных формах. Например, А. А. Якобсон и Г. Н. Фейн на

сцене в зале к полному восторгу многочисленных слушателей спорили о романе «Что делать?» Чернышевского, т.е. отношение к нему было неоднозначным. Текст и философию автора оба знали великолепно, поэтому слушать было не просто интересно, а захватывающе. Все, кто присутствовал, знали потом Чернышевского на пять с плюсом. Приходили к нам на диспуты и ученики других школ. Еще Г.Н. читал лекции о творчестве Л. Н. Толстого для каждого выпуска.

В школе действовали три театра ЛТК — литературно-театральных коллектива. Одним руководил Исаак Семенович Збарский — талантливый учитель литературы и режиссер. Они ставили не только отрывки, но и пьесы целиком. Авторы пьес Назым Хикмет и А. Н. Арбузов приходили на премьеры спектаклей и участвовали в обсуждении.

Леонид Александрович Никольский замечательно работал с ребятами, обращаясь к классике и современной прозе.

3-й театральный коллектив возглавил Владимир Олейников, который устраивал представления со школьниками 6—8 классов. Сейчас он кинорежиссер в большом кино.

В ролях ребята раскрывались с новой стороны, мы больше узнавали об их внутреннем мире.

Событиями стали знакомство с Корнеем Ивановичем Чуковским (на его даче в «Переделкине» побывали все классы), беседа с Натаном Яковлевичем Эйдельманом (в школе). Посещение мастерской скульптора Димы Сидура, пение Булата Окуджавы в актовом зале школы (неоднократно), встреча с Фазилем Искандером, Арсением Тарковским, Анатолием Гелескулом, который читал произведения тогда неизвестного Лорки и иллюстрировал рассказ испанской музыкой, играя на гитаре. Запомнилась встреча с летчиком-Героем Советского Союза Галлаем. Клуб интересных встреч под руководством Т. Л. Ошаниной проводился раз в четверть на протяжении нескольких лет. Кто мог, тот и приглашал необыкновенных гостей. Был в школе Роберт Рождественский, который обиделся на, как ему показалось, несправедливую критику его стихов учениками и покинул зал.

Запомнился вечер, посвященный М. Ю. Лермонтову: «О чем думал и писал М. Ю. Лермонтов в 16 лет? О чем думаешь и пишешь ты?» Татьяной Львовной был приглашен Ираклий Андроников. Он поразился самостоятельности мышления, интеллигентности ребят. Он сказал, что с такой точки зрения никогда не рассматривал творчество Лермонтова. Засиделись до позднего вечера.

Происходило единение, основанное на общности интересов талантливых гостей, ярких и образованных учителей и умных, желающих всё впитать и осмыслить учеников. Всё глубоко, эмоционально, без скидок на возраст, с полным уважением. Все чувствовали радость проникновения и свою причастность к размышлениям авторов и ведущих, все «переселялись» в иную духовную сферу, всё становилось своим.

Закончу список наших замечательных гостей упоминанием кинорежиссера Александра Митты. Мы смотрели и обсуждали только что вышедший на экраны его фильм «Искремас» в большом зале Дворца пионеров, так как наш зал вмещал всего 300 человек. На просмотре присутствовал сам режиссер.

У нас была даже школа бальных танцев, которой руководили победители всесоюзного конкурса (жаль, не помню фамилий).

Удалось мне пригласить Хоречко, ведущего КВН для всей страны, который провел соревнование «веселых и находчивых» между выпускниками школы и учащимися в нашем актовом зале.

Сестры Туркины — пианистки Гнесинского училища были в жюри музыкального конкурса наших ребят.

Большую роль в создании коллектива единомышленников играла газета «Молодость». Руководил работой учитель литературы Феликс Александрович Раскольников. Выходила она раз в месяц на девяти ватманских листах, и всё делалось от руки. От каждого класса в ней были корреспонденты, фотографы. Обсуждались на ее страницах классные дела, печатались сочинения, стихи наших ребят. Ставились дискуссионные вопросы.

Вряд ли случайно пришел в школу представитель ЦК Комсомола, прочитал заметку, побеседовал с ее автором Валерой Храповым, со мной и отдельно с Владимиром Федоровичем. Не нашел критиканства, но за публикацию статей в дискуссии «Каким должен быть комсомолец?» директор получил замечание и требование — освободить меня от занимаемой должности, т.е. беспартийный учитель не мог руководить работой комсомольской организацией из 600 человек. В.Ф. меня снял, но через некоторое время вернул на работу, так он поступал несколько раз. К работе газеты подключилась родительница — корреспондент «Известий» Очаковская. Газета просуществовала до 1971 года.

Упомяну о школьном кинотеатре «Эллипс», созданном мной. По моей договоренности ответственные добровольцы из учеников брали в кинотеатре «Прогресс» ленты интересных фильмов и билеты (по 10 копеек), сами демонстрировали фильмы, а потом возвращали их вместе с собранными деньгами в «Прогресс». Пос-

ле просмотра шло увлекательное обсуждение. Мы посмотрели «Тени забытых предков» Параджанова, «Дорогу» Феллини, «Пепел и алмаз» Вайды, фильмы Куросавы и много других необычных дискуссионных фильмов.

Вторая часть работы факультатива происходила в кинотеатре «Иллюзион». Ходили туда по абонементам. Смотрели и опять обсуждали. Туда трудно было попасть, так как интеллигенция Москвы стояла в очереди, чтобы приобрести билеты на циклы фильмов Куросавы, Вайды, Антониони, Бергмана и других.

Эту деятельность продолжил учитель английского языка И. Я. Вайль. Он и после «разгона» школы доставал билеты на интересные ретроспективы.

Инициатива Владимира Федоровича — поручить отдельному человеку вопросы воспитания — дала хорошие плоды. Актовый зал всегда был полон, посещение добровольное, помимо учащихся, учителя разных предметов старались присутствовать на захватывающих дискуссиях.

ВМШ И ЗМШ

Огромную воспитательную роль сыграла созданная по инициативе профессора Е. Б. Дынкина и существующая до сих пор Вечерняя математическая школа (ВМШ). В неё приезжали со всей Москвы ребята, стремящиеся расширить свои знания по математике. Лекции читали аспиранты мехмата, а ученики 2-й школы работали ассистентами и получали опыт преподавания. В пятницу школа наполнялась юными математиками, а наши ребята учили их с удовольствием.

Потом появилась Заочная математическая школа (ЗМШ), директором которой был и остаётся В. Ф. Овчинников. В ней обучаются по переписке иногородние школьники. Опять наши дети выступали в роли учителей: они проверяли сотни работ, присланных из разных городов, и отсылали результаты. Работа велась под руководством аспирантов университета и наших учителей.

В те времена была трудовая практика в виде субботников, а работа в ВМШ и ЗМШ приравнивалась к ней и избавляла нас от бессмысленной траты сил на школьном дворе семисот учащихся. Я всегда требовала от райкома конкретных заданий с понятным результатом, чтобы не было профанации труда. Дети — проверяющие работы ЗМШ и ВМШ — получали большое удовлетворение от своей деятельности. Соединялась внеклассная работа с учебной.

Физические навыки мы получали тоже: сажали деревья на Университетском проспекте, были чернорабочими на стройках (в том числе при постройке бассейна за школой), а летнюю трудовую практику отрабатывали в колхозах и совхозах Крыма, Кавказа и Поволжья, совмещая ее с походами и экскурсиями.

КОМСОМОЛ

С созданием физико-математической школы контингент учащихся состоял в основном из старшеклассников, а значит, комсомольцев. Это была самая большая школьная комсомольская организация Москвы. Я стала создавать систему самоуправления, где были выборные представители от каждого класса. Актив школы вырос до 300 человек.

Формирование цельных личностей с демократическим мировоззрением, с чувством собственного достоинства, интеллигентных и образованных, а не просто математиков, — такая была цель. Поэтому активное участие в работе комиссий (секторов) комитета было естественным.

Учебную комиссию курировала я. В нее, как и в другие, входили представители всех классов. На заседании (раз в неделю) ответственный говорил не только об успеваемости и проверке тетрадей, но и о культурных мероприятиях (посещение Третьяковской галереи, музеев, выставок, театров, поездках в другие города). Работа комиссии побуждала к действию классы и классных руководителей.

Собрание старост (старостат) проводился раз в неделю в присутствии директора в его кабинете. Отчитывались староста дежурного класса и дежурный учитель. В. Ф. Овчинников хорошо знал ситуацию в школе, поскольку перед началом занятий и все перемены был среди учащихся (всегда подтянутый, спокойный, вежливый, но строгий, уважаемый учителями и учениками).

Каждый сектор комитета комсомола собирался в определенный день недели, всегда с учителями, часто в присутствии завуча или директора. А работа классных руководителей координировалась мной и директором.

Были политсектор, оргсектор, трудовой, спортивный и т.д. В разные годы секретарями комитета были Н. Немирова, Н. Кравчуновская, Д. Гельфгат, Л. Горелик. А последним в 1971 г. был В. Храпов. Овчинников добился, чтобы последний стал освобожденным секретарем и даже на окладе.

Комсомольские собрания (общие) проводились во Дворце пионеров, в присутствии всей школы с театральными паузами. Читали Маяковского, Чехова, Горького. Никакой регистрации не было. И так все шли с интересом и удовольствием. Обсуждали насущные вопросы, поэтому трудно было вовремя закончить собрание. Через три часа работы переходили в школьный зал, а там помещалось лишь 300 человек. (Комсомольцев было более 600, да еще учителя.)

Были случаи выхода ребят из комсомола, когда это слово, а не дела школы им не нравились.

ТУРИЗМ И ЭКСКУРСИИ

Владимир Федорович был во главе всех спортивных и туристских мероприятий и участником походов и слётов. Два раза в году вся школа с учителями и детьми выезжала за город (зимой на лыжах). Соревнования и игры непременно. Первым помощником в этой работе был Алексей Филиппович Макеев.

А.Ф. руководил туристическим сектором. Человек сложный, но талантливый учитель географии и хороший организатор. Он проводил перекрестные звездные походы выходного дня с занесением маршрутов на большую карту Подмосковья. Классы соревновались между собой кто больше километров прошел.

Подготовкой к общешкольным туристическим слётам, обсуждением соревнований и их проведением, ориентированием на местности, походными обедами, устройством палаток занимались также турорги классов.

Постоянными были классные турпоходы и поездки в каникулы. А.Ф. всегда ездил в очередной трудовой лагерь (в Жигули, Ялту, Абхазию) обычно руководителем. Бывало, вспылит из-за какого-нибудь нарушения дисциплины, выльет еду, разобьет ребячью гитару, накричит на учителей, а потом опять нормальный человек, обеспечивающий всех билетами, палатками, едой.

Первым большим событием был поход на Кавказ. Руководил им Овчинников. Шли через перевал Бичо в Сванетию, потом в Абхазию. И остановились лагерем под Сухуми, где по договоренности с местным совхозом убирали помидоры — отрабатывали обязательную летнюю трудовую практику. В отряде были три учителя: И. С. Збарский, Ф. А. Раскольников и учитель физкультуры П. Ю. Черненьков, была в походе корреспондент всесоюзного радио Лида Букасова.

Потом два класса с помощью учительницы английского языка Угримовой Татьяны Александровны и А. Ф. Макеева я вывезла в Ялту, где мы тоже работали в совхозе на прополке табака. А вторую половину дня знакомились с Крымом. Поднимались при участии местного спелеолога Петра Сергеевича Санькова на Ай-Петри, были на водопаде Учан-Су, посетили дворец, где проходила Крымская конференция во время Великой Отечественной войны, слушали экскурсовода в Никитском ботаническом саду, да и просто купались, а уехали через Севастополь, поклонившись погибшим участникам Великой Отечественной войны.

Другие классы несколько лет ездили в Жигули на Волге (с посещением Мамаева кургана), были в Горьком. Вместе с учителями (Тихомирова, Вахурина, Вайль, Вайсман, Бега и другие) были в Карелии, ездили в Суздаль, Владимир и, конечно, в Ленинград, где побывал каждый класс, — огромные впечатления.

Г. Н. Фейн свозил три класса в Ясную Поляну, сам был экскурсоводом во время прогулок по парку и в музее.

Запомнилась поездка по Северу с учителем истории Густавом Александровичем Богуславским — блестящим знатоком истории Севера, который мог рассказывать об иконах часами. Он потрясающе рассказывая об Исаакиевском и Казанском соборах, храме Спаса на крови в Ленинграде.

З. А. Блюмина, Т. Л. Ошанина и я договорились с администрацией театра Товстоногова в Ленинграде, чтобы мы в каникулы привозили ребят на спектакли. Смотрели «Горе от ума» с Юрским, Дорониной, где Молчалина играл Кирилл Лавров; «Историю лошади» с Лебедевым, «Мещан» и т. д. Классу Блюминой даже удалось побывать на репетиции одной из пьес и поговорить с артистами. Ошанинские ребята тоже беседовали с артистами после просмотра «Карьеры Артура Уи». Ленинградцев поразила эрудиция наших учеников, их свободомыслие, умение дискутировать.

Нет возможности перечислить все наши поездки. Главное в них то, что росло доверие между учениками и воспитателями, росли конкретные знания о жизни и культуре России, росла дружба между ребятами. «Переплетение» учеников и учителей в разных ролях вело к созданию дружного, построенного на уважении коллектива. Было стремление как можно больше сделать, сделать вместе, чтобы проявить себя с лучшей стороны, поддержать авторитет класса, авторитет любимой школы.

ВЫПУСКНИКИ

Выпускники любят школу до сих пор, считают время, проведенное в ней, счастливейшим периодом своей жизни. Они встречаются классами, навещают учителей, даже помогают нам, когда случается беда.

Когда Овчинникову понадобилась срочная операция на сердце, которую могли сделать только в Германии, кинулись помогать и бывшие учителя, и бывшие ученики.

Я болею несколько лет и всё время чувствую поддержку «бывших», вплоть до того, что Левин, не имея машины, на такси возил меня несколько раз в театр Фоменко, а Сницаренко возила на выставку художника (тоже бывшего второшкольника) Саши Константинова. Сама я не выхожу из дома без помощи.

ФОРМИРОВАНИЕ КОЛЛЕКТИВА ЕДИНОМЫШЛЕННИКОВ

На Ленинский проспект выходили 9-этажные кирпичные дома, добротные, с большими кухнями, а заселили их как общие квартиры, по две — три семьи вместе. Это были люди с окраины Москвы. В 6 «Б» классе, который мне достался в 1957 году, было 45 человек, из них 14 второгодников.

Директор школы Владимир Федорович Овчинников, окончивший исторический факультет МГПИ им. Ленина, до педагогического института учился в институте Стали и сплавов, это ему впоследствии пригодилось в физматшколе. Мы были с ним знакомы по Ленинскому пединституту, так как оба вели общественную работу. После окончания Пединститута его распределили в Калужскую область.

Человек активный, умный, спортивный был замечен партийным начальством, и его пригласили работать в обком комсомола, а потом перевели в ЦК комсомола в Москву. Работал хорошо. «Не было бы счастья, да несчастье помогло» — из-за разногласий с ЦК комсомола Овчинников отказался от престижной карьеры. Стал директором школы рабочей молодежи. Потом его назначали директором школы-новостройки № 2. Надо было оборудовать помещение, подобрать учителей.

Административный талант, такт, умение подбирать людей, смелость в принятии решений, образованность, интеллигентность, нравственная высота отличали Овчинникова. Поэтому за

годы кропотливого труда и появилась физико-математическая школа № 2.

Первым его помощником стал опытный, работоспособный, образованный и требовательный, прекрасный методист Рувим Ехананович Кантор — завуч. Они составили четкий перспективный план учебной работы школы.

Р.Е. посещал уроки всех предметников, и хотя сам был учителем истории, просматривал поурочные планы. После его посещения урока шёл серьезный методический разговор обо всех стадиях обучения: подготовка учителя, работа с классом, полученный результат. Он просматривал индивидуальные тетради учителя и давал очень дельные конкретные советы. А через месяц опять встреча. Что стало лучше, что не удалось. Он ничего не забывал и всегда отмечал, если преподаватель занимался самосовершенствованием. Кантор много давал учителям, и мы его уважали. Говорил он красиво и умно, всегда логично, убеждая в своей правоте. Имея такого директора и такого завуча, учителям невольно приходилось тянуться. А неподдающимся приходилось покидать школу. Так ежедневно формировался коллектив профессионалов.

ВОСПИТАТЕЛЬНАЯ РАБОТА

Поскольку контингент учащихся был очень трудным, директор решил, что для успешной воспитательной работы нужен еще один человек, и назначил меня, учителя литературы, завучем по внеклассной работе. Тогда такой должности еще не было, поэтому я получала ставку пионервожатой. В мои обязанности входила работа с классными руководителями, комитетом комсомола, а впоследствии организация различных внеурочных мероприятий.

Думаю, что выбор пал на меня из-за удачного проведения вечера Н. В. Гоголя. Класс, где я была классным руководителем, считался неподдающимся. Способ у меня был один: работать индивидуально, дать каждому поручение для выполнения общего задания. Тогда писали стальными перышками, а чернила носили с собой в чернильницах-непроливашках, так вот была даже ответственная за чернильницы — девочка из многодетной семьи и, мягко говоря, скромных способностей.

Побывала я у нее дома (посещала всех учащихся для знакомства с их бытом и семейными отношениями). Много детей, бедность, теснота. Понятно, почему девочка уже не первый раз остаётся на второй год.

Уважительное отношение, внимание к нуждам ребят помогали мне в работе. Я постепенно поняла, что являюсь не только учительницей, которая стоит над ними, но еще по-человечески я обязана помочь им реализоваться и, как говорится, выйти в люди. Грешно возмущаться, если дети не знают и не понимают любимую мной литературу, ведь я подобно им никогда не понимала и не знала физики, да и сейчас ничего не смыслю в работе компьютера и интернета.

Отношения постепенно налаживались, и настало время для большой совместной работы. К вечеру, посвященному Гоголю, мы готовились полгода. Участвовали все. Начали чтение отрывков вслух. Человек 15 читали прилично, остальных учила, оставаясь после уроков. Мы решили сделать оформление из больших листов ватмана. Кто не умел рисовать, тот расчертил листы на клетки, а затем восстановил изображение и т.д. Кто-то написал на ватмане цитаты.

Подобрали музыку и записали на магнитофон, а две девочки (помню только Красильникову) сыграли на пианино.

Украсили зал иллюстрациями и цитатами, взяли костюмы напрокат. Ребята выучили наизусть понравившиеся отрывки и читали их с волнением.

Участие принимали все, но в разной степени, в зависимости от способностей. Вечер вышел замечательный. Мы получили благодарность от директора и одобрение методиста Ленинского РОНО. Это была очень строгая и знающая Нина Михайловна Мухина. Получить ее похвалу было трудно. Это первая моя педагогическая удача во 2-й школе.

Вела я этот класс до 11-го включительно, кончали они уже математическую школу, правда, осталось человек 17, а выпускной экзамен сдавали 6.

А в школе мои подопечные прославили себя на общественно полезном поприще: сажали деревья на Университетском проспекте, так что, когда проходите по этой аллее, вспомните труд учеников 2-й школы; на носилках таскали кирпичи и строительный мусор, сажали деревья и кустарники вокруг школы. Это труд ребят 1957 года под руководством энтузиаста — учителя биологии Софьи (фамилию не помню).

Собирали металлолом, а за сдачу цветного металлолома получили денежную премию и, немного добавив, поехали всем классом во время каникул после 8 класса в Крым, в Ялту, где опять работали, только теперь уже на прополке табака в совхозе.

Ходили по горам, а спали в школе на полу. Вторая половина дня — экскурсии в Ливадийский дворец, где проходила Крымская конференция во время войны, в Воронцовский парк и дворец, где нас буквально поразила библиотека графа. Вот тебе и «полуневежда», как обругал его А. С. Пушкин! Удивительный парк, а ведь в Крыму вода — большая проблема.

Я им много рассказывала о войне, о партизанах, возила к землянкам, так как была два с половиной года в оккупации, знала многие тропы и имела связь с партизанами. Это в горах Романкош.

Взбирались на Ай-Петри, пили из Учан-Су, так как водопад летом почти пересыхает. А вечером купались в море.

Впечатлений было много. Целый месяц мы учились быть в коллективе и думать прежде о других, а потом о себе.

В зимние каникулы ездили в Ленинград. Это был первый выезд учеников школы № 2 в Питер. Весь день ходили по музеям, вечером гуляли по городу. Ездили в Пушкин, Павловск и ночевали в огромных комнатах интерната, где зимой всё пустовало. Заплатили повару, и он стал кормить нас два раза в день.

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК И ВЫПУСКНОЙ ВЕЧЕР. ТРАДИЦИИ

Традиция Последнего звонка сложилась не сразу. А последние годы это был настоящий праздник. Уходящие классы готовили небольшие комические сценки о том, что они сделали для школы. Кто-то отвечал за «Эллипс» — наш кинотеатр, кто-то — за «Молодость» — газету, кто-то — за клуб интересных встреч, кто-то — за туризм, кто-то — за работу общественно полезного сектора и т.д. А остающиеся классы принимали традицию по выбору. С шутками, интересным действом, иногда подарками-самоделками обещали продолжить дела выпускников, готовились к этому серьезно и весело. Происходило всё в центре зала, и в конце звенел последний звонок.

Выпускной вечер начинался с самого утра! Ребята в белых рубашках и часто коротких брюках (выросли) расписывались в книге аттестатов. Потом подходили 7 автобусов (по числу классов), и мы ехали на Красную площадь. Нас пропускали в Мавзолей Ленина первыми (об этом договаривались заранее). Автобусы ждали на Васильевском спуске. И мы ехали на пикник за город. Там играли, бегали, соревновались, пировали под открытым небом. И в 3 часа возвращались в Москву. Немногочисленные де-

вочки бежали в парикмахерскую, мальчики отправлялись домой припарадиться. А в 7 вечера все собирались в школьном зале. Говорили добрые слова учителям, и учителя выпускникам, танцевали. Так проходили выпускные балы в гимназиях до революции. А в 10—11 вечера расходились совершенно без сил, но счастливые.

Возникла традиция после вручения аттестатов идти пешком по Ленинскому проспекту, по улице Димитрова на Красную площадь. И обратно. Это начиналось часов с пяти, и шли вместе с учителями и администрацией. Было красиво: молодежь с цветами, белые платья, лирические песни.

Но после какой-то драки в день выпуска на Красной площади правительство запретило приходить туда. Кроме того, запретили пить шампанское на выпускных вечерах. И тогда мы пришли к празднику за городом, а на пикнике довольствовались бутылками с газированной водой и бутербродами.

Наши выпускники расходились по разным вузам, а память о медалистах оставалась на мраморной доске в актовом зале. Жаль, что ее сейчас нет. Мы хотели еще разместить портреты медалистов, но идее не суждено было сбыться — нас разогнали, а фотографии, уже заготовленные, пропали, пропали и альбомы, где отражалась жизнь школы год за годом.

ПЕДСОВЕТЫ

Мы знали, что все классные и внеклассные мероприятия делаются для развития духовного мира учащихся, для их самовыражения в лучшем смысле этого слова, а не для дикарского самоутверждения подросткового возраста.

Об этом свидетельствуют и педсоветы по воспитательной работе, и ответы учителей в специальных анкетах, сыгравших большую роль в создании единой системы воспитательной работы.

Педсоветы проводил В. Ф. Овчинников. К ним готовились серьезно. Это не были отчеты, но обстоятельный разговор о методах и принципах преподавания, о перегрузке учащихся, т.е. большое число талантливых учителей с трудом унимали свою прыть, считая, что знания именно в их области приоритетны. Я не говорю о математике и физике, т.е. это имело основания, но о литературе, истории, географии. А отчеты об успеваемости по классам проводились завучем на совещаниях, и очень оперативно.

Педсоветы по воспитательной работе тщательно продумывали. Присутствовали на них все учителя, а не только классные руководители.

Мною была составлена анкета для учащихся. Через классных руководителей она дошла до ребят, а потом, после обобщения, результаты обсуждались на педсовете.

АНКЕТА ДЛЯ УЧАЩИХСЯ

1. Чем увлекаешься вне школы?

2. Какие факультативы посещаешь? Что тебя в них привлекает?

3. В каких общественных мероприятиях, проводимых после занятий, принимаешь участие?

4. Что в них интересного? Что надо изменить?

5. Какие недостатки ты видишь в работе комитета комсомола школы?

6. Твои предложения.

7. Интересной ли жизнью живет твой класс? Что именно тебе кажется интересным?

8. Что надо изменить. Твои предложения.

9. Как проходят классные часы? Сколько их было? На какие темы?

10. Кто из учителей пользуется особым авторитетом и почему?

Ответы учащихся дали возможность понять, что и как делают классные руководители и другие учителя. Что привлекает ребят и приносит желаемые результаты, а где надо что-то менять и корректировать.

Для другого педсовета мной была составлена и потом обобщена анкета учителя. У меня сохранилось несколько ответов, но по их содержанию можно понять, сколь серьезное внимание уделяли учителя принципам воспитания. Эти ответы приводятся в приложении.

НОВЫЙ 1971 ГОД

Из всякого мероприятия мне хотелось устроить событие, чтобы все дети с удовольствием участвовали.

Новогодний праздник. Каждый класс отвечал за организацию выбранного по вкусу развлекательного участка. Всем надо было «зарабатывать» тугрики (вымышленную валюту) и на них покупать, что захочется. Помню некоторые «развлекаловки».

Была в одном классе «Чайная». Стоял большой самовар, огромный заварной чайник, сахар-рафинад и сахарная голова.

«Залу» украсили гирляндами из сушек и баранок, расшитыми полотенцами. Одним из половых был Женя Юрченко. В белом фартуке, с полотенцем через руку, с ожерельем из сушек он кричал: «Пора чая, бублики горячие». И разносили на подносе чай. Посетители — ребята и учителя — с удовольствием включились в игру и за тугрики пили чай из блюдец вприкуску.

В другом месте была рулетка, тогда об этом и не слыхали. Аппарат хозяева сделали сами. Выигравший получал подарок с полки. (Подарки целую неделю собирали по всей школе.) «Хозяева» во фраках, цилиндрах рекламировали свой товар.

Можно было взять выигранные тугрики и зайти в «клуб эрудитов», где проходила викторина, «подзаработав» там, пойти в тир — пострелять из игрушечных пистолетов в цель.

А если хочешь, посети «поэтический клуб» и прими участие в конкурсе чтецов или знатоков стихов декадентов, тогда уже разрешенных. Угадав автора, «заработав», пойди в «Картинную галерею», где, указав авторов и название картины (репродукции), получи еще тугрики, с которыми войдешь в театр. Цветная шутливая афиша зазывает тебя туда, где идёт бесконечный водевиль, скомпанованный «артистами» Никольского. Если есть еще валюта, то тебя ждет театр-раёк в актовом зале (с фокусниками и балагурами) и т.д.

Но самая большая очередь образовалась перед «комнатой страха». В кабинете биологии чего только не напридумывали ребята. Темнота. Только череп освещается изнутри. Какие-то муляжи мышц и костей животных и человека неожиданно освещались и двигались, плавал червяк в колбе, звуковое оформление, крики птиц и животных, вой и хохот мартышек, уханье совы, барабанный бой. Визгу и смеха было много.

Когда мы с Владимиром Федоровичем перед вечером обходили все «заведения», директор строго сказал: «Эту комнату придется закрыть, т.е. эксперименты с электричеством в школе недопустимы». Но Ирина Абрамовна Чебоксарова, а это она со своим классом навыдумывала, упросила сохранить «комнату», исправив кое-какие вольности в освещении, ребята с Рудольфом Карловичем присоединились к просьбе. Учительница клялась ни на минуту не выходить из класса, что и выполнила. Да еще и мужа своего профессора Николая Николаевича попросила посидеть с ней для подстраховки.

Все кабинеты оформлялись по теме, костюмы «хозяев» сооружались заранее. И содержателям «заведений» тоже хотелось везде побывать, что они и делали.

Ученики должны были явиться в маскарадных костюмах или, по крайней мере, в масках. При входе в школу один из классов сочинял костюмы экспромтом из цветной бумаги и лент, красок, купленных заранее.

Лучший костюм получал приз.

Школа ходила ходуном.

Да, один класс загодя готовил эти тугрики — квадратик картона с потешной печатью. В каждом «заведении» был куратор — классный руководитель. Вот такой Новый год.

Кстати, когда нас разгоняли в 1971 году, то помянули этот праздник как антисоветский способ развлечения.

ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ

Каждое мероприятие, проведенное в школе, заканчивалось подведением итогов. Например:

Решение комитета комсомола о вечере встречи с выпускниками от 8 февраля 1964 года.

Объявить благодарность ученикам 11 классов с занесением в личное дело:

1. Всем участникам КВН.

2. За организацию и подготовку КВН: Домагадскому Борису, Лопатину Евгению, Исаеву Николаю, Абрамовой Ирине.

3. Жюри КВН: Молчановой, Каледкину, Рычаговой, Карельсону, Поливанову.

4. За оповещение выпускников: Белостоцкому, Соколовой, Бондаркову, Дашкевич, Остапенко.

5. За организацию и проведение дежурства: Олейник, Любочской, Храмцову, Пермякову, Берлин, Ловандовской, Семеновой, Формозовой, Орлову, Ханькову, Дмитриеву, Чумаковой.

6. За оформление этажей: Козлову, Зенину, Оленеву, Горячеву, Короткову, Кучасову.

7. За музыкальное оформление: Оселедько.

8. За оформление зала: Исаеву.

9. За составление викторины: Поливанову, Шуру, Розенфельду, Севастьянову, Карнельсон, Сингуру.

Комитет ВЛКСМ (Культмассовый сектор)

Завуч по воспитательной работе Н. В. Тугова

Из содержания этого решения видно, как готовились мероприятия. Поручение было дано 11 «Г», но привлечены к работе ребята и из других классов, поименно отметили исполнителей и уча-

стников, как всегда, полный зал. Весело и интересно «наши проводят вечер встречи». А «наши»-то — все.

Конечно, и учителя хотят встретиться с выпускниками. А учителя, помогающие ребятам, были отмечены в приказе от имени директора и завуча.

РАЗГОН ШКОЛЫ

К 1971 году авторитет школы всё возрастал. Наши ученики занимали первые места на олимпиадах по математике, физике, биологии, литературе и истории. Выпускники поступали в «сверхвузы», в частности МГУ (на мехмат, физфак, биофак, химфак, психфак, журфак), Физтех. Но в «сверхвузы» принимали только русских, евреев не допускали до науки. В МАИ, МИФИ, МГИМО тоже поступали успешно, но после проверки КГБ. Наши дети были приучены вести себя с чувством собственного достоинства, а вузовскому начальству это не нравилось. Секретарь парткома МГУ Ягодкин много раз грозил прикрыть этот рассадник вольномыслия — школу № 2.

В партийной жизни Москвы произошли изменения: первым секретарем МГК партии был избран Гришин, а заместителем его стал Ягодкин. В конце марта из РОНО по распоряжению райкома партии пришла «авторитетная» комиссия из 30 человек и инспектировала учебную и идейно-воспитательную работу в школе. Проверяли работу комитета комсомола, ходили на уроки, посещали внеклассные мероприятия.

Как я уже писала, у нас было 16 факультативов, 2 театра (Збарский уже не работал), дискуссионный клуб, встречи с интересными людьми. В это время мы в очередной раз были в Переделкине и беседовали с Львом Копелевым — прототипом Рубина из книги Солженицына «В круге первом». Говорили о его работе в «шарашке», где талантливые зэки-изобретатели готовили аппарат, который по телефонному голосу мог определить говорящего. Он читал нам неопубликованные стихи Рильке в собственном переводе.

Посетили скульптора Вадима Сидура (1924—1986, крупнейший представитель авангарда) в его мастерской у Крымского моста. В школе была Елена Сергеевна Булгакова1, читал свои стихи Арсений Тарковский, а Фазиль Искандер читал отрывки из новых

1 Жена Михаила Булгакова, прототип Маргариты из "Мастера и Мар-

произведений. На методическом объединении словесников приглашенный Паперный — специалист по творчеству Чехова — дискутировал с нами по поводу «Черного монаха». Все было очень интересно, и кто-то из проверяющих часто присутствовал при этом. С марта по май нас проверяли, ходили на все уроки и внеклассные мероприятия, беседовали с учителями и учениками и пришли к выводу: обучение на высоком уровне, большая воспитательная работа, но идейная направленность ее, «дух» школы, интересы учащихся и т.д. не соответствуют требованиям. Но сверху отчет не приняли, и начались посещения экзаменов.

Наступало время летних каникул. Учителя не соглашались идти в отпуск даже после профсоюзного собрания, на котором опять «не вскрылись» сверхъестественные недостатки, необходимые Ягодкину. Комиссией была написана разгромная справка и вопрос о 2-й школе был вынесен на заседание бюро райкома КПСС.

Вызвали на бюро в райком партии директора, парторга Нину Юрьевну Вайсман, профорга Валерию Александровну Тихомирову и других сотрудников школы. Руководила операцией уничтожения школы секретарь Райкома Архипова. На столе лежали листки с проектом решения: «Директора В. Ф. Овчинникова освободить от занимаемой должности, объявить ему строгий партийный выговор, освободить от занимаемых должностей завучей Тугову Наталью Васильевну, Фейна Германа Наумовича, Блюмину Зою Александровну».

Почти все учителя решили покинуть школу в знак протеста, но Владимир Федорович попросил этого не делать, надеясь сохранить традиции и дух школы. Директора послушали, но постепенно разошлись в течение 2—3 лет. В итоге в школе остались из прежних 50 учителей 4—5.

Многие из родителей пытались защитить школу: Викентий Матвеев — газета «Известия», Горшков — командующий Военно-морскими силами, академик Келдыш. Ответ один: это дело политическое.

Два учителя школы: Макеев Алексей Филиппович и Круковская Клавдия Андреевна — писали доносы, об этом нам сказали на комиссии, да и сами они не скрывали.

Круковская была человеком с комплексами. Учила она неплохо, но, конечно, не могла сравниться с учителями математики, физики, литературы и истории. Видимо, завидовала. С ученика-

ми говорила резко и никакой самостоятельности не допускала, что противоречило духу школы. Ученики ее не любили.

У Макеева была трудная судьба и сложный противоречивый характер. До школы № 2 он отбыл срок в лагере. Как писал А. И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ», он предал зачинщиков в большом восстании лагерей. Сам же Макеев объяснял нам, что этим спас жизни тысячам людей, т.е. воспрепятствовал введению танков. Но потом он предал школу № 2, а через несколько лет повесился.

Но не из-за этих доносов нас покарали. Это были первые шаги Гришина на новом посту, шумное дело ему было необходимо.

В. Ф. Овчинников остался работать в ВЗМШ. Блюмина устроилась сама. Фейна направили в школу у Белорусского вокзала.

А меня — в 118-ю школу, забытую Богом и людьми, где было всего 5 хороших учителей и никому не нужные, малообразованные дети (за редким исключением). Учителя не справлялись с учащимися, и директор очень обрадовалась, увидев во мне опору. Там я проработала 5 лет.

Я же хотела устроиться в районе, где жила. Два месяца я ходила из школы в школу. Везде, узнав, что я учитель литературы, да еще завуч, с удовольствием брали меня на работу. Но когда я приходила на следующий день оформлять документы, передо мной извинялись и говорили, что учителя уже взяли. Даже в библиотеку меня не допустили. А в конце августа опять направили в 118 школу. В райкоме партии сказали: мы зла на вас не держим, что вы 2 месяца не подчинялись. Идите и работайте.

Когда 1 сентября я пришла на службу, меня ждала приятная неожиданность: весь двор был заполнен второшкольниками разных выпусков — и море цветов. На крыльце стоит Агеева Т. П., инструктор Райкома партии. Мы поздоровались, и она мне сказала, что пришла проведать, как меня примут в новой школе. Аборигены в недоумении: кого это так встречают? Два урока Агеева просидела в кабинете директора и, увидав, что забастовки нет, пошла докладывать начальству. Первое время мне было трудно морально, а потом работа захватила, но внеклассной деятельностью я не занималась.

А после первого дня занятий я пошла во 2-ю школу. Во дворе и на улице выпускники. Ко мне с вопросами: «Как Владимир Федорович? Где Владимир Федорович? Где Фейн? Где Блюмина?» Несколько учеников подошли ко мне с огромным пакетом: «Мы хотим видеть директора, у нас для него подарок».

Я зашла в школу. Меня сразу окружили взволнованные учителя. «Ну, как?» Я позвонила В.Ф. и рассказала, что происходит в школе. Он объяснил мне, что ему не следует сейчас встречаться ни с кем, сочтут это демонстрацией. Я пересказала это коллегам и ребятам, но расходиться никто не хотел. И всё-таки бывшие ученики (Женя Юрченко и Юра Збарский и др.) поймали на улице Владимира Федоровича и вручили ему подарок. Они заказали в музее архитектуры Москвы макет нашей школы с садом и гаражом и преподнесли ему с волнением.

Я хочу закончить словами благодарности ученикам, соратникам-учителям и Владимиру Федоровичу Овчинникову. Благодаря его таланту руководителя, уму и такту в 50—70 годы XX века свершилось такое явление, как школа № 2. Он дал возможность сотням людей реализовать себя, раскрыть свои способности и наполнить жизнь творчеством, взаимным уважением и любовью друг к другу, стремлением к знаниям и самосовершенствованию.

Я желаю всем здоровья, удачи в жизни, а Овчинникову здоровья и новых творческих побед в работе Второй школы, теперь уже лицея.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ УЧЕНИКОВ

7. Где Вы учились? Где преподавали до 2-й школы?

Я закончила МГПИ им. Ленина (Московский государственный педагогический институт) в 1950 году. Поступила туда из-за любви к литературе, а во время удачной практики в одной из школ Москвы под руководством проф. Голубкова решила стать учителем.

Во время практики мне надо было проходить в 6 классе пейзаж из какого-то произведения Л. Н. Толстого. После войны, бомбежек, голода ни меня, ни учеников это тогда не интересовало, и я решила связать художественное описание в литературе с живописью, которой в то время увлекалась, часто бродя по музеям Москвы с замечательным гидом Германом Наумовичем Фейном.

Я приносила в класс репродукции пейзажей великих художников и показывала детям, как смотреть картину, говорила о своеобразных средствах живописи у разных мастеров и попутно обращалась к творческим приемам Л. Н. Толстого.

Потом просила учеников написать небольшое сочинение о том, что им понравилось, слабым помогла, подсунув репродук-

ции, подталкивая к размышлению. Наклеили картинки на ватманские листы, под репродукциями каждый переписал свой опус. И повесили всё это в классе. Работу выполнили все.

Затем я повела ребят в Третьяковскую галерею посмотреть подлинники, но допустила ошибку, заказав экскурсовода. Лекция не была адресована ученикам 6 класса. Голос звучал тускло и безразлично, дети скисли и стали растворяться в других залах.

Этот опыт научил меня на все оставшиеся 40 лет учительской работы: лектора надо выбирать или вести занятия самой, подготовившись заранее, что я и делала и в Музее изобразительных искусст, и в «Ясной Поляне», и в квартире Чехова на Садовой, и в «Царском селе» Петербурга, и в квартирах Достоевского Москвы и Ленинграда, и во 2-й школе, и в 38-й английской, где работала последние 20 лет.

Занималась всем вышеописанным во время классных часов и во внеурочное время, т.е. это входило в содержание педагогической практики, так что я с первых шагов соединила воспитание и образование. Дети у меня делали всё, но индивидуально, причем я стремилось ничего не навязывать.

Урок и вся практика прошли хорошо, мне объявили благодарность, поставили «5» и предложили поступать в аспирантуру, но мечта не осуществилась, т.е. я была в оккупации во время войны, а в те годы это было клеймо позора, да еще и дочь «врагов народа». Но я не жалею, потому что была счастлива все 40 лет, работая учителем. И частица этого состояния доставалась сотням моих учеников и десяткам коллег.

До 2-й московской я работала учителем в вечерней школе г. Ялты (там жила с 1939 до 1955, исключая 4 года института 1946—1950), преподавала немецкий язык. Затем перевели меня в женскую школу № 5, где уже по специальности занималась русским языком, литературой и логикой (тогда был такой предмет в программе) в 5—6-7 классах два года до отъезда в Москву. Полгода учила детей в московской школе № 1 (8 и 9 классы).

2. Как Вы попали во 2-ю школу?

Во 2-ю школу я попала в 1957 г. по приглашению В. Ф. Овчинникова, с ним была знакома еще в институте.

Предложила мне обратиться к Владимиру Федоровичу его жена Ирина Григорьевна (в девичестве Зельдич), с которой я была дружна еще в институте (она училась на литфаке). Нас объединя-

ла общая судьба изгоев: отцов наших расстреляли в 1938 году, матери прошли тюрьмы и ссылки.

Я родилась на Соловках и до 1939 года была с мамой в ссылке (Уральск, Севастополь, Свердловск, Казань). Без дома и вечно голодная. Ирину растила тётя, дорого заплатив за то, что приютила дочь «врагов народа» (ее бросил муж). Родители наши и мы с Ириной теперь реабилитированы. И нам прибавили к пенсии по 90 руб.

И. Г. Овчинникова — умный и образованный человек, хороший учитель. После школы в течение 30 лет работала в «Известиях» корреспондентом. Вопросы нравственности, справедливости, проблемы воспитания, чувство долга и чести, профессионализм — ее темы. Мы до сих пор дружим семьями, уже 50 лет.

До 1962 года в школе учились дети из соседних домов, — переселенцы из бараков. Впоследствии местные дети нападали на второшкольников, а мы регулярно вставляли стекла. В моём 6 «Б» классе было 47 человек. Из них 14 второгодников. Окончили же математическую школу (первый ее выпуск нового качества) человек 6.

3. Как приходили учителя во 2-ю школу?

Новые преподаватели в школе появлялись по-разному. Я привела Г. Н. Фейна, Ф. А. Раскольникова, З. А. Блюмину и В. И. Камянова — моих друзей по пединституту; всех прочили в аспиранты, но борьба с космополитизмом1, это выбрасывало людей «на обочину» — «Не было бы счастья, да несчастье помогло», — привела их во Вторую. Власти решили, что пункт № 52 не страшен для детей, а до других сфер деятельности евреев-гуманитариев не допускали. В. Ф. Овчинников, рискуя многим, взял их на работу.

Феликс Александрович «завлек» Т. Л. Ошанину3 и А. А. Якобсона; И. Е. Сивашинский (которого неоднократно соблазняли работой в МГУ, но он был верен школе) пригласил Н. Ю. Вайсман. Всё это совершалось после собеседования с директором.

Сам Владимир Федорович пригласил Р. К. Бега — инженера по образованию, немца по происхождению, и Н. М. Сигаловского — военного специалиста, пострадавшего во время Неделинской катастрофы — взрыва ракеты.

1 Была такая форма позора и клейма, когда человека обвиняли в низкопоклонстве перед Западом.

2 В анкетах пятым пунктом указывалась национальность.

3 Ныне Т. Л. Успенская-Ошанина.

Физики В. А. Тихомирова и Г. А. Ефремова попали в школу по распределению после окончания пединститута по просьбе Овчинникова, обратившегося к зам. министра просвещения (который хорошо относился к школе).

Профессора Университета предлагали свои услуги, т.е. у нас учились их дети. Так сложилось очень сильное объединение математиков и физиков — теоретиков и практиков.

Как пришли в школу И. Е. Сивашинский, Я. В. Мозганов и Л. Я. Зорина, З. М. Фотиева, всегда четко выполнявшая все требования, и милейшая интеллигентная Т. И. Олегина, не помню.

Люди, которых В. Ф. Овчинников брал на работу, должны были быть профессионалами в лучшем смысле слова, интеллигентами с чувством собственного достоинства, любящими детей, увлеченными альтруистами, личностями. Владимир Федорович умеет распознавать и привлекать таких людей.

4. То, что школа физико-математическая, не мешало вашему предмету?

В 60-х годах уже работали сильные математики — Израиль Ефимович Сивашинский, Артем Артемович Оганов, Леонид Михайлович Волов (позже пришли Маргарита Михайловна Сидорова и Нина Юрьевна Вайсман). На педсоветах обсуждался вопрос о целях преподавания, проводились методобъединения с обсуждением роли разных предметов в физматшколе. Уже тогда к названию школы прибавляли «с литературным уклоном». А когда в школу пришли такие асы, как Г. Н. Фейн, В. И. Камянов, Ф. А. Раскольников, З. А. Блюмина, Т. Л. Ошанина, то гуманитарная жизнь 2-й школы забурлила. Короче говоря, ученикам физмат классов нужна была усиленная гуманитарная подготовка, поэтому словесникам работать во 2-й школе было интересно.

5. Вы совмещали работу во 2-й школе с другой деятельностью, скажем, научной или литературной?

Ни о какой другой деятельности я не помышляла.

6. Расскажите о вашем педагогическом опыте во 2-й школе.

До 2-й школы никакой сложившейся методики преподавания у меня не было, кроме убеждения, что мой предмет связан с воспитанием нравственности и эстетическим образованием. Мои методы формировались в течение всей жизни.

Программа была стандартной, но неплохой, я и сейчас бы 90% из нее перенесла в современную школу. Отступать от программы строго запрещалось, но я, как и другие словесники, ста-

ралась сделать ее насыщеннее, переместить акценты. Например, «Поднятая целина» трактовалась мною как произведение, обличающее коллективизацию, раскулачивание, а поняла я это из рассказов моей крёстной, бывшей «кулачки».

7. Как Вы составляли программу? Чем она отличалась от стандартной программы?

Меняла расчасовку: на «Молодую гвардию» полагалось 6 ч. (у меня — 2), я хорошо помнила 1-й вариант книги, где никакого руководства партии нет, да и в моей личной жизни была Надя Лисанова, которую повесили в Ялте немцы за вывешенное 7 ноября красное знамя во время оккупации, в которой я была 2,5 года. Их было три девочки, двух так и не нашли. А меня допрашивали и в гестапо, и в КГБ, т.е. я была в одной комсомольской организации с Надей до войны.

На «Любовь Яровую» — 6 ч. (у меня одна лекция); на Пушкина полагалось 21 ч.; на Толстого — 20, а я занималась ими по полгода, за что всегда получала выговоры от РОНО, хотя методисты относились ко мне с большим уважением и приглашали меня читать лекции по методике в другие школы.

Был случай: по инициативе пединститута им. Ленина мой 10 «А» класс участвовал в диспуте, посвященном творчеству Льва Толстого, и наши ребята одержали победу над студентами 3-го курса!

8. Какие были у Вас приемы изложения материала?

Начинала я тему с лекции о писателе. Затем тратила первый урок на чтение ярких и характерных для данного автора отрывков или стихов, иногда внепрограммных, чтобы заинтересовать детей.

Впоследствии на 1-м уроке и стихи, и биографию по желанию стали рассказывать и читать учащиеся, даже вести уроки. Поначалу я комментировала сообщения, а в дальнейшем комментировали его дети (по определенному плану) с моим заключительным словом.

Умение анализировать ответ товарища вознаграждалось пятеркой. Обсуждали сообщение все, т.е. отказ от комментариев означал «2» в журнал; повышалась активность и внимание к существу ответа. А неподготовленность к уроку не каралась, об этом дети сообщали мне сами перед уроком, объяснение причины я не требовала.

Ученики занимались этой работой с удовольствием. Появлялись определенные навыки, нужные не только для ответа, но и сочинения, учились на чужих ошибках и успехах, появлялась речевая культура.

Вторым этапом было изложение. По Толстому их было 4 (по каждому тому). На все я писала рецензии. За это я тоже всю жизнь получала выговоры от РОНО: несоответствие вида работ в старших классах. Писали без книг, один урок. Мне надо было проверить, что поняли, что увидели, как оценили дети прочитанное.

Темы индивидуальные для каждого, соответственно его развитию и способностям. Кому «Первый бал Наташи», а кому «Князь Андрей на Аустерлицком поле». Не успевшие прочитать к сроку, а отводилось 2 недели, читали в процессе изучения произведения и писали изложение после уроков.

Потом и стихи стала спрашивать после уроков в индивидуальном порядке, уделяя большое внимание художественности чтения (по Пушкину — 10 стихотворений, по Блоку — 5 и т.д.) Выбор стихов самостоятельный, оценки шли в журнал. Но главный вид работы — это монологический ответ (доклад) на 45 минут на тему, приготовленную самостоятельно по выбору. Все остальные выступали с комментариями, где в помощь давался план разбора ответа.

9. Как Вы устанавливали контакт с классом?

Основной «приём» — дружелюбие, признание индивидуальности каждого ученика. Здесь я поняла, что учитель не над классом, а рядом с детьми. Каждый талантлив по-своему. Многие учащиеся знают математику и физику блестяще, а я физику не понимала никогда. Даже в литературе, например, Лена Лозовская, мама которой была секретарем Корнея Ивановича Чуковского, знала «Серебряный век» лучше меня.

Я работаю для них, мне надо поднять знания класса до моего уровня, а мой нравственный и жизненный опыт — моё преимущество. Я не должна ущемлять слабых или малоподготовленных то ли из-за лени, то ли из-за семьи, то ли из-за брака в работе учителей школ, из которых они пришли. Ведь мы собирали ребят со всей Москвы. Раньше многие дети были первыми, а во Второй появились и «попервее». Надо помочь им адаптироваться и проявить себя в литературе.

10. Как Вы прививали ученикам любовь к своему предмету?

Главное признать, что все — личности. Терпимость, изучение психологии ребенка и уважение к нему. Индивидуальная работа с каждым с помощью рецензий, субъективных отметок, персональных заданий и личных бесед, вовлечение в жизнь класса и школы и т.д. К сожалению, не всегда это удавалось. И, конечно, владение материалом — подготовка к каждому уроку с прочтением произведений заново, т.е. иные времена, другие ученики и сама меняешься.

Еще — посещение мемориальных музеев, московских театров, помимо программных пьес стремились попасть на интересные премьеры. И поездки в Ленинград: «Царскосельский Лицей», Невский проспект, квартиры А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, Ф. -М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, А. А. Блока и др., Русский музей, Эрмитаж, театр им. Г. А. Товстоногова, Петропавловская крепость, г. Пушкин, г. Павловск.

Произведение не будет воспринято, если не будет сопереживания. Мне надо было видеть глаза каждого. Если у кого-нибудь появлялся отсутствующий взгляд, я начинала нервничать и искать другой подход к этой части урока. Ученики не исполнители, а участники всегда и во всём.

Для меня писатели и их герои — живые люди с гаммой чувств и противоречий, но находящиеся на неизмеримой высоте таланта и миропонимания, психологического опыта, который можно медленно и тщательно рассмотреть. В их произведениях всегда неожиданный, но подспудно ощущаемый ключ к решению сложных актуальных проблем. «Как же я раньше этого не замечала?» — удивлялась я при каждом новом прочтении.

Надо было это передать, вовлечь детей в мир автора, что давалось огромной затратой душевных сил, полной самоотдачей.

11. Как Вы поощряли успешных и наказывали нерадивых учеников?

Выражением удовлетворенности или огорчения на моем лице. Я не умела этого скрывать. Н.В. — так я именовалась. Ученики боялись огорчить Н.В. Я какое-то время не смотрела на расстроившего меня, об этом рассказывали выпускники, приходящие ко мне до сих пор.

Я могла поставить «5» за примитивную работу, в рецензии указав на шажок по сравнению с предыдущими успехами, и «4» за блестящую работу, если в ней не было шага вперед. Дети не обижались, зная мою «объективность».

12. Как Вы общались с учениками, которые хорошо знали ваш предмет, но чем-либо не нравились Вам (характер, внешность, манера говорить)? И наоборот — с теми, кто предмет знал плохо, но импонировал вам в человеческом плане?

Некоторым, раздражавшим меня, я (по глупости) говорила это вслух. Например, 1 сентября я иду и вижу девочку с распущенными волосами (тогда это считалось немыслимым), говорю ей: «Пойди и приведи себя в должный вид, это же школа, а не

спальня». Вхожу в 9 «Б», она сидит за партой в том же виде. Прошу ее выйти и причесаться. Это была Лена Лозовская. В середине урока кто-то из преподавателей заглядывает в класс и просит успокоить плачущую в туалете девочку. Я выхожу, это Лена. Прошу извинить меня. На другой день косички заплетены, мои первые слова: «Прости меня, Лозовская, я тебя публично оскорбила и при всех прошу прощения за бестактный поступок».

Через пару дней на учительском столе нахожу книгу К. И. Чуковского, на первой странице написано: «Спасибо, что Вы есть. Я никогда не встречал учителя, публично попросившего прощения у ученика». И автограф. С этого постыдного для меня поступка началась дружба с Корнеем Ивановичем, короткие беседы за обеденным столом, т.е. хозяин всегда много работал, и интересные встречи в Переделкине с его многочисленными почитателями: И. Ильиной, А. Тарковским, Е. Евтушенко, Л. Копелевым и др., участие в кострах — молодой Костя Райкин, Рина Зеленая, Зиновий Гердт... Обязательно привозила ребят каждого выпуска. И мы шли за огромным «дедушкой Корнеем», стремящимся поскорее убежать за письменный стол, а нас отправить на дачу Л. Пастернака.

А с Кларой Израилевной Лозовской и Леной мы любим друг друга до сего дня (хотя живут они теперь в Бостоне).

Внутренне я сторонилась детей, которые мне не нравились. Это мой педагогический брак. Когда хватало душевных сил, старалась помочь им и приласкать. Понятно, что тем, кому я симпатизировала, то же самое доставалось легче.

13. Бывали у Вас любимые и нелюбимые классы?

Были особенно любимые классы. Это почти всегда, где я классный руководитель (непосильное соединение классного руководства с работой учителя и завуча). С этими детьми проводила много времени и много индивидуально работала. Узнавая ребят, я их больше любила, на это уходило много сил. Нелюбимых классов не было.

14. Был ли директор реальным лидером учительского коллектива или были другие «неформальные» лидеры?

Директор был реальным лидером учительского коллектива. Всегда подтянутый, аккуратно одетый, никогда не повышающий голоса, тактичный, не сказавший никому грубого слова, с уважением относящийся к учителям и ребятам, но не «добрячок», образованный, с чувством собственного достоинства, смелый в при-

нятии неординарных решений, умелый руководитель, дающий возможность преподавателям проявить индивидуальность (но мы всегда чувствовали его молчаливое одобрение или неудовлетворенность), а ответственность за промахи перед высоким начальством бравший на себя, он до сих пор для нас является авторитетом и другом. А неформальными лидерами были многие учителя.

15. Возникала ли «цеховая» конкуренция между предметниками, т.е. считали, скажем, математики, что их предмет важнее литературы?

Конкуренция, но здоровая, возникала между «цехами», и строилась она на взаимном уважении и стремлении сделать свой предмет нужным и значимым в сознании учеников. Побеждали инициативные, альтруисты, самоотверженно отдающиеся работе.

16. Происходил ли обмен опытом между учителями, (обсуждение программ, требований, методов преподавания)? Сталкивались ли мнения на этой почве (плохая программа, не те требования, неправильные методы) ?

Обмен опытом осуществлялся взаимным посещением уроков, обсуждением удач и неудач в беседах, на методических объединениях, где корректировались программы, методы преподавания. Мы приглашали даже специалистов со стороны для консультаций. Например, с интересом слушали Паперного, знатока творчества А. П. Чехова, когда появились разногласия в трактовке той или иной темы (например, «Черный монах»). Мы не были молчаливыми слушателями, спорили. Всё было очень интересно и полезно.

Татьяна Львовна Ошанина, я и Феликс Александрович Раскольников заманивали к себе на урок завуча Германа Наумовича Фейна, если что-то у нас не ладилось, просили его почитать сочинения учащихся. Феликс «осаждал» всех, прося помочь ему в оценке письменных работ, т.е. считал, что на «5» не знает никто, он сам — на «4», а ученики?..

Если же возникали конфликты, разрешались они мирно. Так В. И. Чиркова (очень милый человек) и Г. И. Кротова (хороший специалист) ушли по собственному желанию, поняв, что их знаний не хватает для работы в матшколе — они были специалистами по среднему звену, а нашим контингентом стали 8—9-10.

И. С. Збарский тоже ушел сам, поняв, что допустил большую ошибку, обучая лишь лекционным путем, в чём он был мастером

высшего класса, упустив необходимость отработки монологических ответов детей, не проверяя их работы с текстами и не давая навыков сочинения. Правда, через некоторое время он стал консультантом в институте методов обучения, профессором, но это другая форма деятельности.

А. В. Музылев перегружал учащихся, требуя дополнительных знаний по филологии, которые ребята могли приобретать, только сидя в Ленинской библиотеке; это вызвало тревогу администрации Ленинки: подросткам тогда таких книг не давали. Вызвали меня для объяснения, но мои беседы с учителем не дали результатов. Я думаю, и эти «отклонения» для некоторых ребят не были бесполезными.

Но А. В. Музылев допустил непедагогичное поведение во время туристической поездки в Нижний Новгород, поэтому директор предложил ему уволиться по собственному желанию, предоставив мне сообщить об этом Саше, что нами было выполнено.

Ушел из школы и Анатолий Александрович Якобсон — диссидент, когда его вызвали в КГБ и предложили уехать на Запад или Восток, он, чтобы не подводить школу, уволился по собственному желанию.

17. Был ли учительский коллектив дружным? Если да, то в чём это выражалось?

Учительский коллектив был очень дружным. Это выражалось в участии почти всех и во всём. Дружили в школе, после школы, семьями, помогали друг другу. Была радость общения.

18. Случались ли увольнения учителей на почве «несовместимости» с педколлективом? И, наоборот, случалось ли, что РОНО хотел учителя уволить, а педколлектив отстоял?

Случай увольнения по приказу РОНО, а вернее, райкома партии, был один — «разгон» 2-й школы. И коллектив учителей, и заступничество нескольких родителей и друзей школы (ректора МГУ академика И. Г. Петровского, профессора и секретаря парткома МГУ Р. В. Хохлова, академиков В. А. Энгельгардта и Л. В.Келдыша) не смогли нас отстоять. Всем отвечали: дело политическое.

Я уже рассказывала, как Овчинников по требованию Райкома дважды снимал меня с должности зама по воспитательной работе (не член партии, дочь «врагов народа», бывшая в ссылке, в оккупации, космополит). Но потом на свой страх и риск меня восстанавливал, так было до 1971 г.

19. Вам удавалось сохранять дистанцию с учениками во время внеклассного общения?

Я не знаю, как удавалось сохранять дистанцию с учениками, но она была.

20. Как Вы справлялись с классным руководством?

Я всё время была классным руководителем. Никогда никакого формализма, поэтому от детей шла ответная волна любви и уважения, что вдохновляло меня. Не жалела сил и времени. До сих пор мне звонят выпускники из разных городов мира и вспоминают нашу работу с благодарностью.

21. Что важнее, учебная или воспитательная работа?

Воспитательная работа для меня всегда на 1-м плане, даже во время уроков. Учителя 2-й школы к воспитательным мероприятиям относились по-разному. Некоторые считали их «вторичными» по отношению к обучению, хотя активно участвовали во внеклассных мероприятиях. Я старалась втянуть классных руководителей в серьезную внеурочную работу (Г. А. Ефремову, Р. К. Бега, Я. В. Мозганова, З. М. Фотиеву и др.). Иногда через комсомольский актив, а это около 300 человек. Другие считали воспитание приоритетным, например Т. Л. Ошанина.

22. Кто должен заниматься воспитанием, семья или школа?

Нельзя недооценивать то или другое. Семья и школа должны воспитывать в едином ключе. Положение ребёнка дома, обстановка любви и требовательности, подражание родителям играют главенствующую роль в формировании личности.

Роль школы состоит в самоутверждении подростка. Мнение сверстников и влияние посторонних взрослых неоспоримо, а иногда и пагубно. От этого и спасала 2-я своим микроклиматом.

23. Случались ли разногласия между учителями по поводу воспитания учеников?

Серьезные разногласия по поводу воспитания между учителями бывали, но разрешались они по-дружески, а на педсоветах спорили с должной аргументацией.

24. Приходилось ли Вам воздействовать на детей с помощью родителей или директора?

Официально среди учителей случаи неправильного поведения детей не обсуждались, обсуждались только в приватных беседах.

Но при экстраординарных событиях (выпивки и драки в классе, прогулы) директор при моём участии в присутствии классных руководителей, а иногда и родителей, говорил строго, не повышая голоса, о неблаговидном поступке. Этого было достаточно.

Воспитательные методы: беседа с глазу на глаз, личный пример, разговор с привлечением литературных и исторических примеров и другие, о них писала выше.

С родителями говорила только индивидуально, без детей, стремясь выяснить у них причины замкнутости, или пассивности, или озлобленности ребенка, сама же отмечала только позитивные качества. Этот приём много раз доказывал правильность выбранной мной линии общения для всех участников.

Как классный руководитель, я обязательно посещала детей на дому, чтобы понять, в каких условиях и атмосфере они живут. Уходила, наполненная чужим опытом, иногда огорченная увиденным. Со многими завязывалась дружба, кое у кого бывала впоследствии на свадьбах.

25. Как происходили переводы учеников из одного класса в другой?

Перевод ученика в другой класс, где я не работаю, не практиковала. Это случалось лишь по рекомендации учителей математики, там, где работали профессора, если ребенок был очень слаб. Но однажды мы попробовали переформировать состав учащихся, выделив слабый класс, и поняли, что это неудачный опыт.

26. Где Вы работали после 2-й школы?

Меня направили в 118 школу на улице Крупской. По прошествии 5-летнего срока «ссылки» меня приглашали на должность директора школы-интерната, методистом в институт усовершенствования учителей, но я пошла в английскую школу № 38 учителем, где плодотворно отработала 20 лет, используя и углубляя навыки учебно-воспитательной работы 2-й школы.

27. Что такое феномен 2-й школы?

О нем говорили многие. Добавить могу то, что большинство выпускников, как мне кажется, сумели адаптироваться к современным условиям: они активны, сами определяют свою судьбу, не ждут подачек, а успехами в работе добиваются положительных для себя результатов, умеют ладить с людьми, держатся с достоинством, имеют хорошие семьи, заботятся об образовании детей.

Конечно, есть и «сломленные», но ведь это не «Царскосельский лицей», где 30 детей воспитывались и обучались в течение 8 лет. Мы выпускали по 200 человек, которые всего 2—3 года были второшкольниками в переполненных классах.

Считаю, что во «2-й» действительно была создана особая атмосфера, способствующая обучению и воспитанию личности. Детей научили думать, работать творчески и видеть хорошее в окружающих людях.

При создании «идеальной» школы я бы почти всё перенесла из «2-й», но добавила бы свободное время, только не знаю, где его взять. Необходимо усилить изучение языков (о чем мы мечтали с В. Ф. Овчинниковым, но нам не дали это осуществить), организовала бы факультативы: «История мировой культуры», «Религии мира», «Этикет», «Ораторское мастерство», «Клуб по интересам», «школу танцев» (она у нас существовала всего 1 год).

28. Какие недостатки были в системе 2-й школы? Что бы Вы изменили и как?

Одним из недостатков «2-й» была плохая работа завхоза и классных руководителей по соблюдению правил чистоты, небрежное отношение детей к мебели, дверям (то, что столы, стулья и двери были плохого качества, не является смягчающим обстоятельством). Вытесненные к тому времени деревянные парты гигиеничнее и добротнее «сопливой» мебели, сделанной из опилок. От любого резкого движения мальчика-подростка (а девочек было всего 5—6 в классе) они разваливались.

Не разрешила бы учителям работать с отдельными учащимися во время перемен: дети и преподаватели должны отдыхать, а классные комнаты проветриваться. Мы пробовали для разрядки выпускать ребят во двор, увеличив перемены, но тогда грязь заполняла коридоры и классы, а на уроках сидели взмыленные сорванцы.

Мы слишком увлекались творчеством, а бытовую сторону жизни упускали.

29. Как Вы объясняете прочные и теплые связи второшкольников в течение десятилетий?

Прочные и теплые связи между второшкольниками — взрослыми и детьми, а также их родителями, я объясняю микроклиматом уважения; индивидуальным подходом к особенностям учителей и каждого ребенка; духовным уровнем учителей, влиянием талантливых людей, дававших импульс к самосовершенствованию.

А еще тем, что учителя пережили репрессии, расстрел близких, войну, антисемитизм, космополитизм, культ личности, — сле-

довательно, страх, унижение, голод, а также идущие рядом с этим доброту и помощь незнакомых людей, альтруизм и героизм, чувство собственного достоинства, — и всю эту гамму чувств передавали нашим подопечным.

Мы помогли им в их стремлении к духовному и интеллектуальному развитию, научили уважению к личности, независимо от возраста и положения, научили «душу трудиться» и при этом объективно оценивать результаты труда. Научили понимать красоту, видимую и невидимую.

ОТВЕТЫ УЧИТЕЛЕЙ НА АНКЕТУ

Мною были составлены вопросы и проведено анкетирование учителей по поводу воспитательной работы. Сохранились несколько анкет. Привожу их, собирая вместе ответы учителей на один и тот же вопрос. Отвечающие:

Бега Рудольф Карлович — учитель физики, классный руководитель.

Вайсман Нина Юрьевна — учитель математики, парторг школы.

Камянов Виктор Исаакович — учитель литературы, руководитель факультатива по современной литературе и кино.

Вахурина Людмила Петровна — учитель истории и обществоведения.

Ошанина Татьяна Львовна — учитель литературы, классный руководитель, организатор школьных вечеров.

Тихомирова Валерия Александровна — учитель физики, классный руководитель, профорг школы.

7. В чём заключается воспитание на уроке?

Р. К. Бега. В культуре самого процесса обучения. В нетерпимости к нарушителям этики общения (по форме и содержанию).

Н. Ю. Вайсман. Учитель воспитывает, прежде всего, своей личностью. Независимо от предмета всегда есть возможность формировать систему взглядов на каждом уроке, развивать чувство прекрасного, вкус, прививать культурные навыки (в том числе и гигиенические) и многое другое.

8. И. Камянов. В правде. Правда освещения материала. Искренность в общении с учениками.

Л. П. Вахурина. С помощью предмета и своего жизненного опыта помочь учащимся разобраться в своих мыслях и чувствах и убедиться в вечности моральных ценностей.

Т. Л. Ошанина. Важна атмосфера на уроке, отсутствие страха при неудачах. Не развивать тщеславие, а развивать веру в себя, в свои возможности, чаще хвалить детей. Четко должна быть поставлена цель, чтобы учились сосредотачиваться на главном. Больше давать индивидуальных заданий. Поощрять творчество, инициативу, доводить до конца начатое. Учить слушать других. Сделать процесс обучения радостью.

В. А. Тихомирова. Показать на конкретных примерах из жизни физиков, в чем состоит работа ученого. Четко организовать работу учащихся и учителя на уроке и дома.

2. Как добиться сознательной дисциплины?

Р. К. Бега. Всё зависит от того, что понимать под дисциплиной. Если это 40 манекенов, то нужно сделать урок и предмет в целом формальным и запугать учеников сложностью материала и экзаменов. Если это 40 человек, шумящих по поводу метода решения задачи, то это дисциплинируется любовью к предмету учителя и его умением сделать предмет любимым и для учеников.

Н. Ю. Вайсман. Развитием интереса к своему предмету. Созданием такой атмосферы на уроке, когда не работать невозможно. (Тщательно готовиться к уроку).

В. И. Камянов. Увлекательностью преподавания. Эрудицией учителя.

Л. П. Вахурина. Только интересом к предмету, ярким и глубоким содержанием урока, новизной и необычностью анализа фактов и эмоциональной личной оценкой происходящих событий.

Т. Л. Ошанина. Заинтересовать. Влюбить в учебу, вырабатывать уважение к предмету и учителю. Индивидуальное отношение к каждому ученику и его потребностям. В границах возможного использовать преподносимые знания для внутреннего и внешнего воспитания. Делать критические замечания только наедине.

В. А. Тихомирова. Заинтересовать работой на уроке и организовать по возможности индивидуальный подход к каждому ученику.

3. Каковы Ваши педагогические принципы?

Р. К. Бега. Доброжелательность, справедливость, взаимная требовательность, нетерпимость к ханжеству.

Н. Ю. Вайсман. Стремление выявить максимальные возможности каждого ученика. Довести до каждого изучаемый материал. Развитие творческой активности и самостоятельности.

В. И. Камянов. Никакой мифологии. Вводить учеников в скрытый мир художника. Уважение к личности ученика.

Л. П. Вахурина. Подход к воспитанию с оптимистической гипотезой, опираясь на лучшие черты личности. Ученик таков, каким его видит воспитатель, воспитанник выдаёт то, что от него ждут. Учитель обязан повышать ежедневно свой профессиональный уровень. Педагогический такт, уважение ученика.

Т. Л. Ошанина. Смотреть каждому в глаза и верить, что он всё может, помочь реализовать себя, научить каждого быть счастливым. Доказать, что при внимательном отношении к слову, услышав и поняв его, укрепляется мир в душе и радость в коллективе. Важно чувство свободы в хорошем смысле слова.

В. А. Тихомирова. Отличное владение материалом, желание передать свои знания детям и уважительная требовательность к учащимся.

4. В чём своеобразие воспитательной работы в нашей школе?

Р. К. Бега. Уважение личности учащегося. Интеллект учителей. Более высокий уровень интересов школьников и как следствие этого — иные проблемы.

Н. Ю. Вайсман. Стремление каждое дело сделать нужным и интересным, не формальным. Наши ребята не терпят фальши, формализма и равнодушия. С большой охотой откликаются на интересные и содержательные дела.

В. И. Камянов. Мы имеем дело а) с ребятами, применяющими, прежде всего, математическую логику; б) с ребятами развитыми и не принимающими примитива.

Л. П. Вахурина. Демократия, уважение личности ученика. Доверительное отношение учителя и учащихся. Отсутствие командного тона. Создание учительского коллектива единомышленников.

Т. Л. Ошанина. Учителя в большинстве своём сильные и интересные личности. Разнообразие личностей и мероприятий дают возможность выбора для самореализации. Демократизм, такт, свобода творчества. Счастье и самоотдача учителей, «живущих» школой и ее успехами. Вольное общение в походах. Чувство товарищества среди учителей и между учителями и воспитанниками.

В. А. Тихомирова. Отсутствие шаблонных требований, интерес учащихся к предметам, неформальное участие в летних трудовых лагерях, турпоходах и поездках.

5. Что надо еще сделать? Что изменить?

Р. К. Бега. Недостатком воспитания считаю не очень уважительное отношение школьников к результатам и продукту труда

людей, не занятых в сфере науки (ремесленников). Потребительское отношение (во многих случаях) к школе. Честь школы — понятие, не поддержанное отношением к школе.

Н. Ю. Вайсман. Нужна система мероприятий по воспитанию навыков культурного поведения (во всём — не просто вежливости, но и нетерпимости к беспорядку и грязи в школе, уважительное отношение к товарищам и взрослым).

В. И. Камянов. Одобряю усилия по линии эстетического воспитания.

Л. П. Вахурина. Слишком много даётся знаний.

Т. Л. Ошанина. Надо как-то помочь ученикам выбрать время на собственные раздумья, самовоспитание.

В. А. Тихомирова. Не одобряю потребительское отношение учащихся к школе.

6. Чем и как Вы можете помочь в воспитательной работе?

Р. К. Бега. Чем могу, стараюсь помочь. Прежде всего, своим отношением к предмету, ученикам, школе. Принимаю участие во всех спортивных и туристических мероприятиях в учебное и каникулярное (в том числе летнее) время.

Н. Ю. Вайсман. Люблю искусство, особенно музыку. С радостью помогу в организации музыкальных мероприятий. Участием в турпоходах.

В. И. Камянов. Я создал и руковожу факультативом по современной литературе и кино.

Л. П. Вахурина. Принимаю активное участие в туристической и трудовой работе школы. Езжу во время летних каникул в трудовые лагеря. Сама ходила с учащимися по достопримечательным местам Подмосковья с посещением музеев: Абрамцево, Мураново, Суханово, Останкино, Кусково, Архангельское, Троице-Сергиевская Лавра, Новый Иерусалим, Клин и т.д. И дальше буду помогать политинформаторам комитета комсомола подбирать интересный материал и компактно излагать его.

Т. Л. Ошанина. Осторожным и вдумчивым отношением к каждому ребенку. Приглашать в школу ярких и талантливых гостей. Помогать в организации тематических вечеров. Принимать участие в интересных делах школы и турпоходах. Стараюсь сделать ребят счастливыми и воспитать в них чувство ответственности.

В. А. Тихомирова. Высоким профессиональным качеством работы. Требовательным отношением к учащимся. Продолжать туристическую работу.

Исаак Семенович ЗБАРСКИЙ,

учитель литературы 1957—1970, художественный руководитель и главный режиссер ЛТК 1958—1970

ЛТК. ЛИТЕРАТУРНО-ТЕАТРАЛЬНЫЙ КОЛЛЕКТИВ

23 февраля 1958 года, к юбилею Советской Армии группа учащихся нашей школы поставила несколько сцен из пьесы Бориса Горбатова «Юность отцов». Вряд ли кому-нибудь тогда могло прийти в голову, что так начнется одна из самых ярких страниц истории Второй школы. Но удачный вечер, где особенно выделялось исполнение ролей Аллой Подгаец и Рудиком Быковым, вызвал у нас мысль: «А что если продолжить работу?». И вот перед нами сухая статистика: за время существования ЛТК поставлено 13 спектаклей, прошедших 52 раза. Членством в ЛТК мог гордиться 151 ученик нашей школы.

Александр Ведерников, герой одного из самых любимых наших спектаклей «Годы странствий» А. Н. Арбузова, спрашивал: «Куда уходят дни?» — А куда им уходить?... Хорошо прожитый день и после нашей смерти жить остаётся, — отвечают ему. Думается, что вместе с ЛТК многие вспомнили бы о хорошо прожитых днях и даже годах. Было, конечно, всякое, и плохое тоже, но светлого было намного больше, а со временем помнится только хорошее. И сейчас мы вспоминаем это время как годы радости и даже счастья.

К. С. Станиславский как-то сказал: «Театр — это не игра в бирюльки! Это серьезное занятие, а сейчас и дело народное...». И

если школьный театр давал нам возможность делать зрителей чище, лучше, умнее, то он делал при этом такими же самих исполнителей. Тем более что театр — дело коллективное. Поэтому в аббревиатуре «ЛТК» мы считали самой главной букву «К» — коллектив. Правда, участники первых вечеров не сразу осознали себя как коллектив, как что-то постоянное. И вначале себя элтековцами еще не называли.

В те годы подряд шли значительные юбилеи: 150-летие Н. В.-Гоголя (1959), 100-летие А. П. Чехова (1960), 50 лет со дня смерти Л. Н. Толстого (1960). Поэтому следующими работами были гоголевский вечер (сцены из «Ревизора» и «Женитьбы»: тогда стали участниками Галя Киселева, Саша Беницевич, Володя Якубович и другие).

Между «юбилейными» были поставлены сцены из «Легенды о любви», на премьере которой присутствовал автор пьесы Назым Хикмет. Эта работа привела к нам Люду Воробьеву, Таню Короткову, Сашу Горбунова.

Этапным стал очень объемный чеховский вечер (сцены из «Дяди Вани», «Трех сестер» и «Вишневого сада»). Этот спектакль привел в коллектив Люду Демченко, Мишу Литвинова, Валю Гефтера, Витю Иванковского, Наташу Салынскую, Аллу Смотрицкую, Таню Гаршину, Сашу Крючкова, Лину Кантор, Лену Петрову, Валеру Шиляхина и др.).

Яркий вечер Маяковского дал нам Женю Райскую, Лену Андрианову.

Шестой работой ЛТК стал нашумевший тогда толстовский спектакль, показанный даже по центральному телевидению. Большие сцены из «Анны Карениной», «Воскресения» дали возможность многим исполнителям проявить явные актерские способности, но особенный успех выпал на долю «Живого трупа» с его второй — «цыганской» — картиной.

В пьесе Толстого точно указаны все песни, которые исполняет цыганский хор. Попытка получить эти песни в Малом театре, где тогда шел «Живой труп», была безуспешной, и тогда мы решились пойти к цыганам — в театр «Ромэн». К великому нашему удивлению нас принял сам главный режиссер театра С. А. Баркан, который не только предложил Н. Сличенко, Р. Удовиковой и другим замечательным актерам передать нам текст и ноты песен, но и исполнить их для нас.

Несколько раз мы репетировали в самом «Ромэне», а на премьеру в школу приехали режиссеры и актеры театра, которые при обсуждении сказали, что мы, конечно, не цыгане, но исполняем

цыганские песни лучше, чем в Малом театре. Удивительное было впечатление, когда на всех этажах школы поклонники ЛТК распевали «Канавелу», «Час роковой», «Шэл мэ вэрста», «Величальную» и, конечно, «Не вечернюю».

Дружба наша с театром продолжилась, и на 30-летие «Ромэна» делегация ЛТК поздравила наших друзей не только адресом, но и исполнением «Величальной» с таким текстом:

Что может быть торжественней, Чем этот юбилей. Его встречаем песнею, Рожденной у друзей.

И в этой песне слышится Нам добрый ваш привет, И пусть вам легче дышится Еще хоть триста лет.

Хор наш поёт припев любимый Средь знакомых шефских стен. Процветай же, наш родимый, Дорогой театр «Ромэн»!

Забавно было то, что еще долгое время В. Ф. Овчинникову звонили представители различных предприятий с просьбами продать им билеты «на цыган».

Вместе с Толстым в коллектив влились Люда Ларионова и Миша Солонин, Сергей Чекмарев и Борис Мельников, Наташа Пригожина и Таня Андрианова (история которой заслуживает отдельного рассказа), Володя Лернер и Петя Денисов, Света Куфтина и Люда Рубина, и еще многие другие.

После большого успеха толстовского спектакля школу покинули выпускники, среди которых было много членов ЛТК. Хотя некоторые из них и продолжали работать в коллективе, пора было думать о пополнении. Коллектив был на подъёме, и новый, седьмой, спектакль не мог оказаться «ниже» предыдущего. Надо было брать новую высоту.

В начале 1961 года я случайно встретился с выдающимся драматургом А. Н. Арбузовым и рассказал ему о школьном театре и о том, что ЛТК предполагает начать работу над его пьесой «Годы странствий». У этой пьесы была сложная театральная судьба: официальная критика ее не жаловала, герой пьесы Ведерников, по мнению критиков, не соответствовал канонам образцового советского человека.

Алексей Николаевич заинтересовался, дал свой телефон и попросил прислать ему текст сокращений. Он был очень удивлен, когда узнал, что школьники хотят ставить пьесу целиком. Он даже сказал, что, может быть, придёт к нам на спектакль.

Впервые ЛТК начал работу не над фрагментами, а над большой и трудной пьесой, да еще предстояло, возможно, играть перед автором таких прославленных произведений, как «Таня», «Город на заре», «Иркутская история» и многие другие. Коллектив работал над «Годами странствий» полгода.

За это время сильно укрепилась и буква «Л» (литература) в названии нашего коллектива: в школе прошли вечера Булата Окуджавы, в которых принимал участие автор, встреча с поэтическим объединением «Магистраль», встреча с Людмилой Владимировной Маяковской, сестрой поэта, занятия с А. Т. Парфеновым по японским хокку и др.

Но все, конечно, ждали премьеры новой работы, которая состоялась 30 ноября 1961 г. «Годы странствий» мы играли до 14 апреля 1962 года, ЛТК дал 13 спектаклей.

Самым важным «экзаменом» для коллектива был спектакль 31 января 1962 года, на котором присутствовали А. Н. Арбузов, А. Н. Богачева-Арбузова, работники Центрального детского театра и многие другие. Сохранились записи того времени, в том числе и запись выступления Алексея Николаевича Арбузова на обсуждении спектакля.

Во время спектакля А. Н. Арбузов говорил жене: «Только сегодня я понял, что эта вещь — еще не написанная. И у меня уже нет той чистоты, чтобы ее написать». После сцены «Дороги» он попросил свою книгу и с огорчением сказал: «Надо же было снять такую реплику. Нужно ее восстановить в последующих изданиях». Вообще было видно, что он сильно поражен неожиданным для него впечатлением: он как-то всё не мог в себя прийти от неожиданности и даже сказал при всех: «Я сегодня понял, что «Годы странствий» еще не сыгранная пьеса». На своей книге он написал: «...с благодарностью за чудесный вечер на спектакле «Годы странствий» во Второй школе на Юго-Западе. Жму руку А. Н. Арбузов».

Он особо выделил Мишу Солонина — Ведерникова, сказав о нем: «Из него вышел бы профессиональный актер», помолчал и добавил: «Но не нужно, чтобы вышел», Таню Гаршину — Люсю. Еще похвалил Киселеву — Зинку Толоконцеву, Нину Краузольдт — Галину и Сашу Крючкова — Прохожего. (Вот Саша действительно стал не только профессиональным актером, но и заслуженным артистом России).

Приведем некоторые фрагменты из выступления Арбузова на обсуждении спектакля: «Вот мне рассказывали, каких вы драматургов хороших ставили: и Чехова, и Толстого. И потому я вас благодарю, что вы меня поставили. Уж очень хорошая компания. Спасибо вам! И в вашем кружке удивительный серьёз, который подкупает очень. Я провел здесь такой хороший вечер. Вы должны очень любить своего руководителя и быть ему благодарными, потому что, мне кажется, он вас делает счастливыми и сделает вас еще счастливыми не один раз. За это и я ему благодарен... В профессиональных театрах актерам свойственно уводить зрителя от идеи к игре, поэтому у вас преимущество в том и состоит, что в вашем спектакле есть какая-то чистота мысли. Она недостаточно, может быть, сыграна, как ее могли бы сыграть люди, которых учили 4—5 лет мастерству актера, тогда, конечно, вы играли бы более мощно. Но в смысле существа внутреннего вы на верном пути. Это бесспорно...». Это пожелание выдающегося драматурга, который и сам руководил театральной студией, утвердило нас в выборе пути.

На районном театральном смотре, где был показан спектакль, присутствовали главный режиссер театра «Ромэн» С. А. Баркан, зав. лит. частью театра В. В. Любинский, драматург С.Л. Лунгин, актер студенческого театра МГУ Шестаков, представители районной педагогической общественности. Работа была оценена весьма высоко. Особенно выделяли исполнительниц женских ролей: Гаранту, Беницевич, Краузольдт, Киселеву. Из «мужчин» отметили исполнение эпизодической роли Прохожего Сашей Крючковым, который в «Живом трупе» исполнял роль Феди Протасова.

Вместе с постановкой спектакля «Годы странствий» в ЛТК появились Нина Краузольдт, Галя Степанова, Фая Кукляева, Элла Жигаленкова, Вика Шелунцова, Лариса Сиденко, Алик Лукин, Алик Нетунаев, Володя Посохин, Володя Борисенко

Успех этого спектакля вызвал у известного переводчика В. В. Рогова желание поставить на нашей сцене пьесу совершенно уникальную, которая никогда не шла на русской сцене — трагедию Софокла «Филоктет». Постановка эта требовала совсем иной «техники» и в чтении стиха, и в пластике, и в оформлении спектакля (кстати, одну из ролей в ней играл Жора Франгулян, ныне широко известный скульптор, создавший памятник Булату-Окуджаве на Старом Арбате). Ставил спектакль В. В. Рогов, ему помогала Р. Розина. Интересно сыграл в спектакле новый в ЛТК исполнитель С. Шелов.

Следующей работой ЛТК был спектакль по пьесе А. Н. Арбузова «Город на заре», который был сыгран 7 раз. На одном из спектаклей присутствовал А. Н. Арбузов, который одобрил и эту работу уже знакомого ему коллектива.

Коротко перечислим завершающие историю ЛТК работы: «Ш в квадрате» («Смуглая леди сонетов» Б. Шоу и «Много шума из ничего» В. Шекспира); инсценировка романа М. Анчарова «Теория невероятности». Эти постановки заслуживают более подробного рассказа, но сейчас не хватает времени.

Хотелось бы остановиться на основах работы нашего коллектива. Приведем здесь некоторые выдержки из основополагающих документов ЛТК.

Устав ЛТК

(Литературно-театрального коллектива школы №2)

— Школьный театр — это прежде всего школа, а потом уже театр. Это школа через театр. Наша формула: «физик» + «лирик» = человек будущего.

— Нет бездарных людей (принимать всех).

— Нет незаменимых людей (сегодня Федя Протасов, завтра Прохожий и всегда рабочий сцены).

— Все делают всё.

— Театр — это коллектив. Буква «К» — это наш принцип.

Организационные принципы

— Принимать участие в работе ЛТК может любой успевающий ученик школы. Получивший несколько двоек отстраняется от репетиций до исправления.

— Членом ЛТК становится каждый участник законченной работы коллектива. Прием в ЛТК проходит на общем собрании коллектива в день премьеры.

— Членство в ЛТК почетно, вечно и накладывает на члена ЛТК определенные обязательства.

— Уронивший честь коллектива исключается из него решением общего собрания.

— Ушедший из школы остается членом ЛТК.

— Участник работы, не сообщивший заранее о неявке и сорвавший репетицию или (что невероятно) спектакль, отстраняется от работы.

— Форма одежды члена ЛТК — черный свитер с белым воротничком, черные брюки.

— Всей деятельностью ЛТК руководит бюро, избираемое на общем собрании в начале учебного года.

— Всё руководство ЛТК выборное и добровольное.

— Членами бюро являются директор ЛТК, главный режиссер, очередные режиссеры и их помощники, председатель бюро ЛТК, главные специалисты: осветитель, звукооператор, зав. реквизитом, художник, костюмер, гример, казначей.

— Обязанности и права членов бюро ЛТК определяются утвержденными «Правилами работы ЛТК».

Правила работы ЛТК, права и обязанности членов ЛТК

— Каждый член ЛТК может принять участие в любой работе коллектива, доказав это право своим трудом.

— Член ЛТК может быть избран на любую должность в коллективе с его добровольного согласия.

— Члены ЛТК принимают участие в распределении ролей, в утверждении состава спектакля, активно обсуждают результаты работы.

— На репетиции не опаздывают и с них не уходят без особого разрешения. Курить во время репетиции разрешается только режиссеру.

— Член ЛТК сохраняет лучшие традиции коллектива, заботится о его авторитете, привлекает в него новых членов. Он знает историю ЛТК, уважает своих товарищей, всегда помогает в работе своему дублеру по роли, не испытывая зависти и ревности.

— Член ЛТК помнит, что на сцене его первая забота — о партнере, что зритель смотрит не отдельных исполнителей, а спектакль ЛТК, за который все участники несут равную ответственность.

— Член ЛТК не забывает слова одного замечательного актера: «Самовлюбленный человек никогда не станет путным человеком, а тем более актером».

Особые правила

— Главный режиссер и очередные режиссеры спектакля решают все творческие вопросы окончательно.

— Распределение ролей, утвержденное режиссерами, не обсуждается и не должно вызывать обиды члена ЛТК. В ЛТК не бывает суфлеров.

— Гордясь своим коллективом, член ЛТК должен уважать труд товарищей по искусству.

— Доброе отношение к чужой работе — закон для члена ЛТК.

Многолетняя практика работы в ЛТК подтвердила, что эти правила не были декларацией о намерениях, а действительно определяли атмосферу в коллективе.

Примером этого отношения к своему коллективу было письмо Александра Храмцова с грифом «Полевая почта 86747 — «В»:

«...Наконец я попал на место постоянной службы... Привезли меня в самую Германию. Здесь довольно приличная библиотека. Когда увидел собрание сочинений Шекспира в 8 томах, у меня засосало под ложечкой. Сразу бросился искать Шоу, но начальство меня остановило. Вы не представляете себе, как хочется побывать хоть на одной репетиции ЛТК.

Татьяна Карташова мне написала, что ЛТК ставит «Ш в квадрате». Это очень здорово. Обязательно пришлите мне фотографии первого спектакля. Очень приятно будет увидеть знакомые физиономии. Очень вас попрошу. При первой возможности передайте мои наилучшие пожелания всем старым членам ЛТК, а новичкам передайте, что если они будут любить наш родной ЛТК так, как любили его мы, то получится отличный спектакль. В том, что найдутся хорошие исполнители, я не сомневаюсь, т.е. во Второй школе можно найти что угодно и кого угодно... Передайте мои наилучшие пожелания Владимиру Федоровичу.

Ну пока, всё. До свиданья. Саня. (30 октября 1964 г.)»

Письмо прочитали на общем собрании ЛТК. Ответили Сане.

Спектакль «Ш в квадрате» стал одним из самых ярких в ЛТК. В нём приняли участие такие заметные члены ЛТК, как Саша Усов, Роксана Балицкая, Толя Куприянов, Оля Воейкова, Жора Пасторе, Миша Лесов, Ия Окунева, Володя Бусленко, Юра Збарский, Марк Гельштейн, Витя Тумаркин, Яша Хейфец, Саня Даниэль и др.

Саша Храмцов был прав: во Второй школе можно было найти что угодно и кого угодно. История ЛТК это подтверждает.

Репертуар ЛТК

Художественный руководитель и главный режиссер Исаак Семенович Збарский

Автор и название спектаклей

Дата

Дано

1.

Б. Горбатов, «Юность отцов»

23.02.1958

1

2.

Н. Гоголь, сцены из «Женитьбы» и «Ревизора»

осень 1958

2

3.

Назым Хикмет, сцены из «Легенды о любви», присутствовал автор

15.11.1959

1

4.

А. Чехов, сцены из пьес «Три сестры», «Дядя Ваня», «Вишневый сад», «Предложение», «Медведь»

февраль 1960

1

5.

В. Маяковский, сцены из комедий «Баня» и «Клоп», стихотворения

25.05.1960 25.05.1962

1 1

6.

Л. Толстой, сцены из «Воскресения» и «Анны Карениной» (1-й акт), «Живой труп» (2-й акт)

14.01.1961

8

7.

А. Арбузов, «Годы странствий», прогон 30.11.1961, 31.01.1962 присутствовал автор

10.12.1961—14.04.1962

13

8.

Софокл, «Филоктет», постановка В. Рогова

16.06.1962

1

9.

А. Арбузов, «Город на заре»

31.05.1963

7

10.

Б. Шоу, «Смуглая леди сонетов»

22.05.1965

1

11.

«Ш в квадрате» (В. Шекспир, «Много шума из ничего», Б. Шоу, «Смуглая леди сонетов»)

30.12.1965

9

12.

М. Анчаров, «Теория невероятности»

05.05.1967

6

13.

А. Арбузов, «Мой бедный Марат»

17.06.1967

1 прогон

Людмила Петровна ВАХУРИНА,

учитель истории, 1958—1972

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ УЧЕНИКОВ

В школе № 2 я начала работать в декабре 1958 года, менее чем через год после открытия школы. Школа была самой обычной и лишь усилиями В. Ф. Овчинникова и его единомышленников она стала знаменитой физико-математической школой «с литературным уклоном» — как тогда шутили.

Но и в обычную школу в 1958 году было непросто попасть учителю истории: вакансий не было. По предложению инспектора РОНО я месяц бесплатно работала помощником инспектора, даже однажды вместо зав. РОНО вела прием населения, что было весьма забавно. Через месяц подневольного труда я от инспектора по кадрам получила информацию о вакансии на 10 часов истории в школе № 2. Меня это устраивало, т. е. я воспитывала годовалую дочку.

Мне было 25 лет, когда я пришла во 2-ю школу. В. Ф. Овчинников был на 5 лет старше, но мне он показался очень взрослым, серьезным, даже суровым, и я долго его побаивалась. В. Ф. Овчинников объяснил мне ситуацию с 10-ю часами вакансии. У учительницы истории, уходящей на пенсию, 28 часов, пенсионерке можно иметь только 18 часов, 10 часов Владимир Федорович может передать мне.

Владимир Федорович предупредил меня о тяжелом «наследстве»: дисциплины в классах на уроках истории нет никакой, историю дети не знают и не любят, 6-е классы, которые мне передают, — самые тяжелые в школе, а я нигде не работала, опыта нет, и, если не справлюсь, буду за километр обходить все школы и никогда не стану учителем.

Я закончила в 1957 году истфак МГУ, где педагогику читали полгода, методику преподавания истории и вовсе не читали, студентов готовили к научной работе, школьного курса истории мы

не знали, достаточно сказать, что для дипломной работы мне пришлось прочитать английскую газету «Justice», подшивку за пять лет, и много литературы на английском языке, т. е. никаких источников на русском языке для написания дипломной работы не было. Как видно, это к преподаванию истории в школе не имело никакого отношения.

У меня не было возможности подготовиться к первому уроку. В середине декабря я пришла в школу для оформления на работу, завуч школы Р. Е. Кантор сообщил, что учительница истории заболела, и отправил меня давать уроки в 6-е классы, которые я должна была вести с 10 января, после каникул.

Моего появления в классе дети не заметили, они сидели на партах, под партами, бегали, швырялись чем-то и т. п. Голос у меня слабый, я и не пыталась что-либо сказать, т. е. всё равно бы не услышали. Когда дети меня заметили, они от удивления поутихли: незнакомый человек, да и молчит почему-то.

Выбрав момент относительной тишины, я произнесла: «Еще немного потише, тогда, может быть, вы услышите что-то интересное». Дети совсем утихли от неожиданного обращения, и я, напрягая память и опираясь на еще не выветренные университетские знания древней истории, начала о чем-то рассказывать. Как потом я узнала, под дверью стоял завуч, готовый прийти на помощь. Он не понимал, почему стало тихо: моего голоса он не слышал.

Как видно: никакой методики, ничего, кроме интуиции и детских воспоминаний об уроках, проведенных на задней парте у моей мамы — учительницы биологии, которая, не повышая голоса, умела усмирять трудные классы мужской школы.

Уроки учителя истории старших классов, завуча школы Р. Е. Кантора, приводили в восторг и порождали комплексы. Мне казалось, я никогда не достигну такого мастерства; но методика преподавания в старших и младших классах различна, так что практически я ничего не могла почерпнуть.

Печатные методики меня не совсем удовлетворяли. Методика преподавания вырабатывается из своего личного опыта. Часто при наличии фактических знаний урок без детальной подготовки, на подъеме, на эмоциях и импровизации получается лучше, чем при тщательной разработке урока.

Недаром Ф. А. Раскольников после данного урока писал план этого урока. Так часто поступала и я: после урока записывала ход удавшегося урока со всеми методическими приемами.

Самое главное для хорошего урока — чтобы ребятам было интересно, их мысль должна работать, они должны делать «свои»

открытия и не замечать, что учитель подвел их к этим открытиям. Дети должны преисполниться уважением к себе, почувствовать, что они умны, сообразительны; если ученик после урока подходит к учителю и просит назвать книги, которые можно прочитать по теме урока, то можно считать, что цель достигнута.

Все годы, что я работала во 2-й школе, я получала образование в Исторической и Ленинской библиотеках. Университетского образования для преподавания во 2-й школе было недостаточно. Пользуясь знакомством с работниками Исторической библиотеки еще со студенческих времен, я проникла в помещение, где были каталоги, недоступные рядовым читателям, выписала шифры стенограмм процессов 30-х годов, заседаний ЦК большевистской партии (без купюр) и многих других интересующих меня исторических источников и книг.

В моем сознании сложилась совсем другая история нашей страны... Я уже не могла преподавать по лживым учебникам. Было страшно. Правдивые уроки Толи Якобсона, которые я посещала, укрепляли меня, но Толя давал историю до 1917 года, а я давала и до, и после. Приходилось раздваиваться, прибегать к двойным стандартам. Половину урока я рассказывала историю нашей страны со словами: «Положите ручки, закройте тетради и слушайте, как было». Вторую половину урока: «Возьмите ручки, откройте тетради, пишите, как будете отвечать на экзамене». Я уже не могла отойти от подобного преподавания даже после того, как за издание «Хроники текущих событий» арестовали Якобсона, даже после того, как В. Ф. Овчинников сказал мне, что в КГБ есть письмо о моем преподавании. Кто-то из родителей «бдил».

Сережа Шугаров, открывший новую звезду и принятый в МГУ без экзаменов, на ежегодных встречах выпускников 11 «Ж» класса шутливо шантажировал меня: «Людмила Петровна, а тетрадочка цела». Дело в том, что С. Шугаров сидел за первой партой, а я, увлекаясь рассказом, отходила от стола в проход между партами, оставляя Шугарова за своей спиной, и он записывал первую часть урока.

У меня не было учеников, к которым я испытывала антипатию, я любила всех, кто хорошо или плохо учился, все они были очень интересными. Дети хорошо чувствуют, когда их любят, и отвечают тем же. У меня был ученик Ваня Сербинов, троечник по всем предметам, умный и добрый мальчик. Я стала выяснять причины его троек, оказалось, что он — увлекающийся человек: то он часами пропадал в зоопарке, то заинтересовался спелеоло-

гией и ходил по пещерам. Некогда ему было каждый день делать уроки, но он впитывал все, что давала школа, знания оседали в нем, он просто не мог сразу, не подготовившись к уроку, сориентироваться, но, когда он поступал в Физтех, он все экзамены сдал на пятерки.

Если детей «любимых и нелюбимых» не было, то классы любимые были. Особенно любимы были мои первые — класс, который я вела с 6-го по 11-й, с которым ходила в многодневный поход, класс, где учились Паша Поливанов, Женя Сингур, Ира Алексеева, Света Гивенталь, Вера Горкина, так могу перечислить почти весь класс. Я знаю судьбу многих из них, знаю их детей и внуков.

Очень любила класс 11 «Ж», где учились Марина Мдивани, Женя Бунимович, Наташа Зорина, опять могу вспомнить почти все имена. Классным руководителем 11 «Ж» был Я. В. Мозганов, я была классным руководителем 11 «Д», в этом классе собрались яркие индивидуалисты, они были интересны каждый сам по себе, но вместе они не составляли целое, напрасны были мои усилия сдружить ребят совместными поездками по музеям Подмосковья в каждое воскресенье сентября и октября.

В 11 «Ж» была атмосфера дружества, теплоты общения, лицейский дух. После школьного выпускного вечера обычно классы разъезжались по квартирам, где гуляли до утра. 11 «Ж» пригласил меня на квартиру Риммы Генкиной за месяц до торжества, я очень хотела пойти туда. Мой 11 «Д» молчал, и я надеялась, что мои индивидуалисты не соберутся отмечать окончание школы на чьей-то квартире. Так и случилось, но после окончания школьного вечера часть 11 «Д» класса решила прогуляться по Ленинскому проспекту и пригласила меня на эту прогулку, а недалеко от школы стояли машины, которые должны были отвезти приглашенных учителей к Римме Генкиной. Я не знала, что делать, подошла к Рудику Бега, учителю физики, и попросила его что-нибудь придумать, он тоже был приглашен отмечать окончание школы с 11 «Ж».

Я не могла не пойти гулять по Ленинскому проспекту с 11 «Д», где я была классным руководителем. Тоскуя по 11 «Ж», я двигалась со своим классом в сторону магазина «Москва», у магазина, как из-под земли, появился Рудик и, обращаясь к моему классу, выпалил: «Ребята, извините, но Людмила Петровна пойдет со мной».

Превозмогая неловкость от двусмысленного заявления, радуясь свиданию с любимым 11 «Ж», я пошла с Рудиком к машине,

ожидавшей учителей, едущих отмечать окончание школы, а их было немало: классный руководитель Я. В. Мозганов, учитель словесности Ф. А. Раскольников, завуч Г. Н. Фейн и пушкинист В. С. Непомнящий, приходивший два года в школу каждую пятницу читать А. С. Пушкина и толковать о нем.

Нередко после пушкинских пятниц В. С. Непомнящий, я и ребята из 11 «Ж» никак не могли расстаться и шли, беседуя, от школы до Октябрьской площади, расстояние, преодолеваемое на транспорте за полчаса.

Как это назвать? Обучением? Воспитанием? Мы просто жили интересной жизнью, сопереживали, сочувствовали, познавая то, что не дано было познать ученикам многих московских школ, обсуждая то, что считалось крамольным, запретным.

Помню, Саша Степанов, рассказывая о мятеже левых эсеров, заметил: «Если б победили левые эсеры, они большевиков назвали бы контрреволюционерами». В какой еще школе ученики могли мыслить нестандартно на уроках истории?

Каждый день в «окна» я посещала уроки литераторов и историков и получила образование на этих уроках большее, чем в МГУ, где был полугодовой курс советской литературы.

Этого образования хватило, чтобы устраивать литературные вечера в школе № 425, куда я перешла работать после разгона школы № 2.

О школе № 2 были высокого мнения чиновники РОНО разных районов Москвы. В РОНО Ленинградского района инспектор по кадрам, узнав, что я работала во 2-й школе, предложил мне место завуча по воспитательной работе, хотя перед тем, как сделать это предложение, спросил: «Это вас разогнали?»

В школе № 425 девочки 10-х классов, с которыми я готовила литературный вечер, спросили меня, почему я не преподаю литературу. Мой ответ «я — дилетант» их удивил, поскольку литературу им преподавали на таком уровне, что мои знания, полученные на уроках словесников 2-й школы, казались им верхом познания.

Вечер я приурочила ко времени, когда директриса школы № 425 ушла на месячную учебу, оставив меня и. о. директора; я опасалась, что директриса запретит вечер. На вечере звучали стихи Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Мандельштама.

После возвращения директрисы военрук доложил ей о «крамольном» вечере в словах: «Там были стихи Пастернака, который написал «Доктора Живаго». Остальных поэтов не назвал, возможно, не слышал о них.

Директриса ответила военруку, заговорщицки подмигивая мне, не потому, что поддерживала, а затем, чтоб погасить скандал: «Пастернака реабилитировали, разве Вы не знаете? Да-да, реабилитировали». Жаль, что не было рядом хоть кого-то из второшкольников, способных оценить комизм ситуации.

В. Ф. Овчинников, безусловно, был лидером коллектива. Он был гениальным организатором, умеющим сосредоточить в школе великолепные кадры, он превратил школу из обычной в физико-математическую, создал коллектив единомышленников из учителей, каждый из которых был Личностью.

Когда изменился состав учащихся и в школу со всей Москвы съехались способные дети, учителям, начинавшим работу в обычной школе, надо было перестраиваться, либо, пополнив свои знания, соответствовать новому составу учеников, либо уходить. Я не помню, чтобы кому-то из учителей администрация предлагала уйти, учителя сами уходили, когда понимали, что их знания недостаточны для новой 2-й школы. Им на смену приходили прекрасные физики, математики, словесники.

В коллективе 2-й школы не было склок, подсиживания, сплетен. Неформально складывались отношения между администрацией и учителями. В обычных школах учителя не любят, когда администрация посещает уроки. Я не думаю, что в любой другой школе мог состояться такой разговор между учителем и завучем: Т. Л. Ошанина просит Г. Н. Фейна:

— Герман, приди на урок, у меня ничего не получается.

Г. Н. Фейн после посещенного урока успокаивал Т. Л. Ошанину, разбирая ее урок и показывая, что всё у нее получается.

После 2-й школы я работала в нескольких школах и посещала многие школы, работая инспектором РОНО.

В учительской обычно учителя расслаблялись разговорами типа: «Где достал, сколько стоит?». Во 2-й школе во время перемен я подобных разговоров не слышала, учительская превращалась в дискуссионный клуб, где обсуждали все вопросы, которые нас волновали, в том числе и вопросы преподавания.

Ежемесячно В. Ф. Овчинников, привлекая родителей учеников, устраивал встречи с интересными людьми за круглым столом, монолог приглашенных сменялся дискуссией.

2-я школа была «островом свободы». В 1970 году выпускник школы Володя Иванов сказал, что после 2-й школы трудно находиться в другом коллективе: задыхаешься. Вот так же задыхалась и я, где бы ни работала после 2-й школы.

Работа во 2-й школе была моим вторым университетом, после 2-й школы никакая работа в области образования не была страшна, я с легкостью бралась за любую предложенную работу, работала заместителем директора по учебно-воспитательной работе, инспектором РОНО, совмещая административную работу с преподаванием истории.

Хотя нас «рассеяли», работники 2-й школы продолжали собираться по чьим-либо дням рождения, нам хорошо было вместе, мы свободно беседовали по любым вопросам.

Ежегодно, пока не разъехались по разным странам, собирались и выпускники, они всегда приглашали учителей на свои встречи.

Всем второшкольным коллективом учителей провожали в Канаду Ф. А. Раскольникова, хотя у его подъезда дежурили люди в штатском и наблюдали: кто и на какой этаж идет.

Г. Н. Фейна уже провожали поодиночке. Я в то время работала инспектором РОНО, и Г.Н. встретил меня вопросом: «Не боитесь?» Я ответила: «Боюсь» — и вошла в его дом пообщаться перед отъездом в ФРГ.

До сих пор мне непонятно, каким образом я попала в инспектора РОНО. Я прошла собеседование в райкоме партии и поехала на утверждение в Мосгороно. Члены коллегии Мосгороно, изучив мою трудовую книжку, не могли не заметить причастность к «крамольной» школе.

Заместитель заведующего Мосгороно Шило предложил мне заочно «проинспектировать» 2-ю школу. Это был удар под дых. Понимая, что меня после оценки работы 2-й школы не утвердят и что терять мне нечего, я начала давать самую положительную оценку работы администрации и учителей, с гордостью отмечая, что высокую квалификацию учителей 2-й школы заметили многие организации, так В. А. Тихомирова принята на работу в журнал «Квант», В. И. Камянов — в редакцию «Нового мира».

Выслушав мой эмоциональный монолог, Шило сказал, что работать инспектором я не могу, т. е. не могу объективно оценивать работу школы. Я собралась уходить, когда завгороно Асеев задал озадачивший меня вопрос: «С чего Вы начнете инспектировать школу?» Без должного почтения я ответила: «Вас тоже нигде не обучали работе завгороно. Научились. И я научусь». Асеев улыбнулся и попросил подождать в коридоре, через некоторое время мне объявили, что я утверждена.

Мое недоумение не развеялось и после телефонного разговора с друзьями из 2-й школы. Юра Гаврилов, учитель истории, выслушав мой рассказ, объяснил утверждение в должности инспектора тем, что, если я отказалась «катить бочку» на 2-ю школу, значит, за мной кто-то стоит, кто — они не знают, на всякий случай — лучше утвердить, чем не утвердить.

В. И. Камянов, выслушав мой рассказ и суждение Ю. Гаврилова, заметил: «Все проще. Они заскучали на коллегии и решили развлечься, а вопрос был решен, как и всегда, заранее».

Я пошла работать инспектором Волгоградского РОНО с двумя донкихотскими идеями: способствовать назначению В. Ф. Овчинникова директором одной из школ района, собрать всех учителей, ушедших из 2-й школы и заново создать школу, подобную 2-й школе; вторая идея — спасти неординарную школу, если таковая окажется в районе.

Первую идею не удалось воплотить, В. Ф. Овчинников отказался возглавить неродную школу, хотя тогда ему не было и 50-и лет. Районное начальство уговорило Владимира Федоровича вернуться во 2-ю школу директором, велика его любовь к родному детищу, если он стал вновь директором 2-й школы в возрасте 75 лет.

Вторую идею — «спасти школу» — претворить удалось, и это, пожалуй, единственно полезное дело, совершенное на должности инспектора РОНО.

В Волгоградском РОНО не любили директора школы № 825 В. А. Караковского, который был умнее и талантливее всех работников РОНО, вместе взятых. В. А. Караковский — словесник, его уроки мне напоминали уроки словесников 2-й школы, уроки были прекрасными. Однако методист РОНО во время фронтальной проверки школы уроки В. А. Краковского оценил как «хорошие» вместо «блестящие». Придирчиво и необъективно оценивалась работа В. А. Караковского как директора школы, и вообще РОНО хотел устроить разнос.

Как инспектор школы № 825 я должна была написать справку по фронтальной проверке, исходя из справок всех работников РОНО, участвовавших в проверке. Справки эти были необъективно плохими. Я написала заново всю справку по фронтальной проверке, опираясь на свои знания о работе школы.

Зав РОНО не утруждал себя чтением справки перед тем, как она зачитывалась на коллегии РОНО. Воспользовавшись этим, я поставила всех перед фактом, я зачитала не ругательную, а восторженно положительную справку. Хотя члены коллегии РОНО покрывались красными пятнами от возмущения, они не могли

позволить себе препирательство в присутствии администрации, парторга и председателя месткома школы № 825. Дело было сделано, досталось мне потом, но школу № 825 от несправедливого разноса я уберегла.

Из РОНО я ушла работать завучем в школу по месту жительства. Во всех школах, где я работала после 2-й школы, я вела просветительскую работу. Я знакомила учащихся с писателями и поэтами, о которых они не слышали, читала стихи поэтов 20-х годов XX века, от меня ребята узнали о Бабеле, Булгакове, Платонове. После посещенных мною уроков литературы, на которых учителя делали революционера из А. С. Пушкина, я читала ребятам «Отцы пустынники».

Дух 2-й школы жил во мне все последующие после разгона школы годы. Я рассказывала старшеклассникам других школ о школе № 2, о необыкновенных словесниках, о необычных факультативах по литературе.

Я рассказывала о Толе Якобсоне, на факультатив которого по поэзии 20-х годов собиралась чуть не вся школа, да и из других школ приходили. Актовый зал был полон учениками, учителями, родителями, сидели на окнах, стояли в проходах, двери в Актовый зал были открыты с двух сторон, и стояла такая тишина, что ученики могли слушать Якобсона из вестибюля школы, ведь актовый зал не вмещал всех желающих.

Если Якобсона любили за знания и восторженные речи, то В. И. Камянова — за знания и образную речь. Недаром ребята записывали его афоризмы.

Толя Якобсон совершил оплошность: не делал записи в журналах в соответствии с государственной программой. Районное начальство не могло стерпеть того, что Якобсон знакомил ребят с творчеством писателей, не предусмотренных программой. Толю разжаловали из словесников в историки.

Лекции Якобсона по истории были четки и глубоки. Иногда он позволял себе высказывания вроде «черносотенная реакция началась в 1905 году» и тихо добавил: «и неизвестно, когда кончится». Я взглянула на лица ребят, хотела определить их реакцию, по лицам я увидела воспитательную значимость тихо произнесенных слов.

Один из уроков Якобсона посетила районный методист Искольская, при разборе урока учитель и методист говорили на разных языках, взбешенный Якобсон ворвался в кабинет завуча Г. Н. Фейна и, захлебываясь от негодования, кричал: «Она (методист) — сера, как тундра, она темна, как сталактитовая пещера».

Г. Н. Фейн тоже не выдержал разговора с Искольской, он указал ей на дверь и запретил появляться в школе. Скандал. В. Ф. Овчинникову пришлось нелегко, в РОНО надо было улаживать и заглаживать содеянное, но он всегда защищал свой коллектив.

Обучение и воспитание во 2-й школе были одинаково важными и основывались на взаимоуважении учителей и учеников. Устанавливалась духовная связь между учителями, учителями и учениками.

Особенно это было заметно во взаимоотношениях с классами Н. В. Туговой и Т. Л. Ошаниной, где они вели литературу, для ребят они были Учителями, и, хотя прошло 35 лет после разгона школы, бывшие ученики до сих пор вхожи в их дома и сохранили потребность общения с ними. Это и есть лучший Памятник той школе, которую мы любили.

Раиса Ивановна БЕГА,

жена Р. К. Бега, учителя физики 1961—2002 гг.

СЕМЬЯ, ШКОЛА, ТЕЛЕВИДЕНИЕ, «СЕЛИГЕР » И «ПОБЕДА» РУДОЛЬФА КАРЛОВИЧА БЕГА

Что там в дыму и печали? «Прошлое, — мне отвечали, — Там драгоценные тени, Ангелы там пролетели».

Что лее мне делать с тенями, С теми далёкими днями, Что отпылали, как в домне? «Помни, — сказали мне, — помни».

Лариса Миллер

О необыкновенной маме Рудика почти весь наш поток МАДИ знал уже с первого года обучения: он очень ею гордился. Через несколько лет мне посчастливилось познакомиться с Валентиной Михайловной. И это знакомство в значительной степени повлияло на наши с Рудиком дальнейшие отношения. А было это так: в гостеприимный дом № 1 на Тишинской площади меня с сокурсниками случайно привела «учебная необходимость». Встретила нас обаятельная, доброжелательная, стильная женщина. «Девчонистая» — сразу пронеслось в голове. Возникла взаимная симпатия, а затем дружба, в которой я никогда не разочаровалась.

Не заметить Рудика уже на первом курсе МАДИ, даже в преимущественно мужском коллективе, было невозможно. Его вы-

деляли взрывной темперамент, артистичная раскованность, обаяние и манера одеваться, заключавшаяся в полном безразличии к одежде.

В его манере одеваться явственно присутствовал, как сейчас говорят, китч. Объяснялось это его приоритетами: спорт, искусство, изобретательство, а также необходимость сохранять экономическую независимость — в семье был отчим. После занятий на дневном отделении МАДИ он бежал преподавать электротехнику в среднюю школу № 60. Постоянный недостаток времени, однако, не мешал творческой деятельности.

В МАДИ Рудик пребывал минимально допустимое время, решая все проблемы в характерной для него молниеносной манере. Каждый раз, случайно столкнувшись со мной в коридоре, он полушутя — полусерьёзно спрашивал меня, когда я выйду за него замуж. Ухаживать за девушками, приглашать их куда-либо у Рудика не было времени: можно было только сразу и «под венец». От таких скоропалительных решений его периодически удерживали дедушка или рассудительный друг детства Миша Суховский и его обаятельная жена — Лерочка.

В институте я дружила с Наташей Дворкиной, замечательным человеком, чьё истинное призвание — помогать ВСЕМ с позиций своих высоких нравственных стандартов. Она моментально взяла шефство надо мной и моей интеллектуальной подругой Олей Пинон, и не позволяла никому из ребят излишнего проявления любезности и внимания.

Кстати, в дальнейшем, сын Оли — Матвей Романенко — был одним из лучших учеников Второй школы, закончил с отличием Физтех. В «перестроечное» время с Матвеем, к несчастью, случилась беда...

Но это будет позже. А тогда мы с Рудиком перед зимней сессией, когда все были заняты своими проблемами, как-то незаметно совместили встречу Нового Года и помолвку в ресторане «Прага». Атмосфера красоты, доброжелательности, уважения, близость мироощущений, наверно, особенно способствуют расцвету романтической влюблённости, которая, случается, перерастает в долгую и искреннюю привязанность.

Вообще интересна история всей семьи мужа. Этимология фамилии Бега — французская. Предки — переселенцы времён противостояния католиков и гугенотов. Гугеноты, бежавшие из Франции, часто селились на юге Германии. По этому поводу друг Рудика Миша Суховский часто шутил о «недобитом гугеноте».

Отец Рудольфа — Карл Максимиллиан, подданный Германии, уроженец Франкфурта-на-Майне, в 1929 году приехал в Москву,

откликнувшись на приглашения Советского правительства к иностранным специалистам. Старший брат Карла Ксафе был членом Тельмановской партии и с приходом нацистов к власти поплатился за это жизнью. Отчасти это послужило толчком для переезда в Советскую Россию.

В начале 30-х годов Валентина Михайловна, выпускница Художественного училища, проходила практику по промышленному дизайну на предприятии, где работал Карл. Незнание языков не помешало их общению, даже без приставленного к иностранному спецу переводчика. Взаимное влечение молодых людей было столь велико, что вскоре всё завершилось браком.

В начале 30-х годов Валентина Михайловна, после окончания Художественного училища, сначала стажировалась, а затем работала художником в Большом театре. Ей особенно удавалась акварель, хотя с одинаковым успехом она писала маслом и слыла отличным колористом, что и было унаследовано Рудиком. Многие, наверное, помнят какой окрас он подобрал для своей «Победы».

Иногда для пополнения семейного бюджета мама Рудика подрабатывала тапёром — сопровождала игрой на пианино немые фильмы в кинотеатре «Форум». Её гордостью было непосредственное участие в 1936 году в разработке вариантов звёзд для Спасской, Боровицкой, Троицкой и Беклемишевской башен Московского Кремля. Этой работой руководил главный художник Большого Ф. Ф. Федоровский.

Воспоминания Рудика об отце смутные: сильные руки, посещение праздничных торжеств, подарки, которыми он всех одаривал после поездок в Германию. А соседи по дому № 1 на Тишинской площади ещё долго вспоминали добрыми словами Карла Бега за то, что ему удалось осуществить прокладку водопровода и канализации в трёхэтажном доме. Сейчас это трудно представить, но дом, построенный более 200 лет назад, в начале 30-х годов прошлого века был лишен элементарных удобств. Ближайшие «удобства» были в центре сквера Тишинской площади.

С началом Второй мировой войны Карла арестовали и посадили в Бутырскую тюрьму, где, продержав 8 месяцев и не найдя в его работе и поведении ничего предосудительного, выслали в Германию. Необычно мягкий приговор был, очевидно, вынесен под влиянием недавно подписанного пакта Молотова-Риббентропа.

Из Франкфурта-на-Майне Карл присылал посылки, которые не «рекомендовалось» получать или согласно существовавшим правилам следовало выкупать, уплатив чрезвычайно высокую пошлину. По почте поступил и вызов на въезд его семьи в Герма-

нию. Последнему категорически воспротивились родители Валентины Михайловны. За их патриотизм вся семья была «вознаграждена» специально приставленным здоровенным «дядькой», присматривавшим за ними в чувашской эвакуации, куда они уехали вместе с труппой Большого театра.

Примечательно, что последнее письмо из Германии, к ужасу получателей, пришло через два месяца после начала Великой Отечественной войны. «Бдительный» контроль над семьёй, тем не менее, не помешал побегу 10-летнего Рудика в закрытую Москву, где он вместе с дедушкой тушил на крышах зажигательные бомбы.

Для Рудика всегда очень важен был его «Тишинский» период жизни. Настоящим главой большой семьи был дедушка — Михаил Давидович. Эстет, всегда окружённый людьми искусства и просто интересными личностями. Вместе со своей хлебосольной красавицей женой Прасковьей Моисеевной он любил устраивать на Тишинке грандиозные вечера с розыгрышами, шаржами, обильными кулинарными фантазиями. Гостями, как правило, были художники и коллеги из Большого.

На меня Михаил Давидович произвёл впечатление рыцаря из средневековья, и неудивительно, так как он принадлежал старинному грузинскому княжескому роду. Но ни он сам, ни Рудик не придавали этому значения. Однажды мы с Рудиком, заглянув к нему в кафе в высотке на Красной Пресне, где он был директором, наблюдали следующую картину: дедушка в одиночку поднимает из подвала громадные железные бочки с какой-то снедью, а рядом стоят несколько атлетически сложенных женщин и вздыхают. На наш немой вопрос Михаил Давидович отвечает: «Они ведь женщины!» А было ему тогда уже далеко за 80. Работал он до 90 лет, а прожил столько, сколько сам захотел.

После окончания МАДИ Рудик преподавал физику в школе № 98 на Красной Пресне. Эти годы примечательны двумя событиями. Первое — Рудик разработал и установил в школе автомат по продаже конфет. В те далёкие времена, когда только начали появляться автоматы с газированной водой, «конфетопродавальная» машина привлекала множество любопытствующих и на некоторое время стала местной достопримечательностью.

Второе обстоятельство оказалось более существенным. Рудику потребовалось окончить курсы в Институте усовершенствования учителей, в котором он уже во время учёбы начал преподавать и стал методистом. Институт оказался тем счастливым местом, где судьбе было угодно свести его с известным в то время Владимиром Фёдоровичем Овчинниковым, который пригласил

Рудольфа на работу во Вторую школу. По словам мужа, Владимир Фёдорович со своими соратниками создавали, как тогда верилось, школу будущего, где царит физическая и интеллектуальная гармония и во всём исповедуется свобода мнений.

Вокруг этой творческой идеи, как мне помнится, царил необыкновенный подъём и энтузиазм, захватывавший каждого, кто был втянут в эту орбиту. Всё было так ново, прекрасно и так соответствовало мироощущению мужа, что он с благодарностью откликнулся на предложение Владимира Фёдоровича. На протяжении последующих 40 с лишним лет Вторая школа стала творческой мастерской Рудольфа, которой он был всегда верен. А тогда — бесконечные споры о будущем школы и методиках преподавания предметов, предвкушение великих свершений и почти родственная общность единомышленников...

Одним из первых и ярких представителей «одержимых» физиков мне вспоминается, пришедший из академической науки Наум Матусович Сигаловский. Его ученики любили так, что ввели даже новую единицу измерения: «Один Матус, два Матуса»... Рудик и Наум Матусович очень жарко спорили, и когда споры особенно накалялись, Наум Матусович звонил мне, жаловался на мужа и называл его «тёщей»... Потом всё входило в своё русло. Рудик всегда почитал его и до конца дней интересовался его судьбой в Америке, радуясь намерениям Наума Матусовича создать там школу по типу Второй.

Вскоре в школу пришли очаровательные, юные и талантливые выпускницы института — физики Лерочка Тихомирова и Галочка Ефремова, с которыми у Рудика сложились прочные творческие и дружеские отношения. Он всегда ценил их индивидуальность и эрудицию.

До 1964 года в школе работал друг детства Михаил Аркадьевич Суховский, затем он ушёл в Курчатовскую школу преподавателем химии. О его пребывании в школе до сих пор напоминают посаженные им с учениками серебристые реликтовые ели.

В школе часто проводили удивительные поэтические и музыкальные вечера, «капустники». На этих вечерах, помнится, блистала грациозная и остроумная Татьяна Львовна Ошанина, очень интересно выступал Феликс Александрович Раскольников и многие другие. Там я познакомилась с Натальей Васильевной Туговой, которую Рудольф всегда считал самой красивой женщиной на свете.

В конце 60-х одной из ипостасей неуёмной творческой деятельности Рудольфа стало телевидение. Этому предшествовало реше-

ние заняться написанием диссертации, чтобы впоследствии создать школьный учебник физики, т.е. существовавшие его почему-то не устраивали. Похоже, тогдашнее его желание может осуществиться уже в текущем тысячелетии усилиями его соавторов и любимейших учеников, которыми он всегда гордился: маститыми учёными Иваном Хлюстиковым и Владимиром Лебедевым.

В аспирантуре в качестве научного руководителя ему предложили знаменитого Пёрышкина, автора многих учебников физики. После нескольких дискуссий выяснилось резкое расхождение точек зрения научного руководителя и будущего аспиранта, и они, недовольные друг другом, расстались.

В это время был создан Институт Телевидения, и Рудольфа пригласили туда в аспирантуру. Одновременно на Центральном Телевидении открылась Третья учебная программа, в которой была предусмотрена и физика. Работа на телевидении полностью захватила Рудика, а о написании диссертации он уже и думать перестал.

Передачи в те годы шли «вживую», их ведущие практиковали применительно друг к другу незапланированные вопросы и розыгрыши, чем значительно оживляли утверждённый сценарий, а ученики у школьных телевизоров наблюдали, как ведущие выходили из сложных ситуаций.

Учебное телевидение тех лет потребовало от Рудольфа все его таланты и умения. Как автор передач, он не только составлял сценарии, но сам готовил рисунки и схемы, подбирал звуковое оформление, готовил демонстрационные опыты и нестандартное оборудование, каковым была, например, миниатюрная пушка, самым настоящим образом стрелявшая ядрами в ходе эксперимента.

Вспоминается эпизод передачи, когда Рудольф с ассистентом, актёром ТВ, в ходе дискуссий о законе сохранения импульса, должен был стрелять из детского пистолета шариком от настольного тенниса. Актёр весьма могучего сложения артистично ловил шарик рукой. Неожиданно Рудольф заряжает тот же пистолет тяжёлым стальным шаром и целится ассистенту в лоб... Оператор успел выхватить широко раскрытые, полные ужаса глаза ассистента. Специально так изобразить страх было бы невозможно! После выстрела, в полном соответствии с законом сохранения импульса, тяжёлый шар медленно выкатился из дула и упал в подставленную ладонь. Последовало ехидное замечание Рудольфа: «А Вы утверждали, что знаете закон сохранения импульса!»

Всего Рудольф создал и выпустил в эфир более 40 учебных телепередач, последние из которых «Оптические приборы» и «Теп-

ловые двигатели» были в эфире в 1987 году. Были ещё и просто учебные фильмы и диафильмы.

В начале 70-х годов в школе произошли известные события, уход Владимира Фёдоровича, а вместе с ним — большинства учителей. Вначале на место директора райком партии назначает Евгения Геннадиевича Смирнова. Как затем выяснилось, — порядочного, интеллигентного человека, которого, как и следовало ожидать, вскоре «ушли». Школа продолжала жить, но уже в несколько ином виде: исчезли былые энтузиазм и роскошь общения, в которой ученики и учителя просто купались.

Рудольфу Карловичу предлагают работу в ведущих математических школах, но он отказывается, борется за прежнюю школу и постоянно надеется, что всё это рано или поздно должно закончиться. Как ни покажется странным, но предложения работы поступают до сих пор (2006 г.)...

А в те, ещё счастливые годы, начала 70-х, у нас появилась «Победа», ставшая впоследствии одним из символов Второй школы. Новая жизнь старого автомобиля началась с момента, когда в её честь был произнесён блестящий спич известной журналистки и телеведущей Ирины Григорьевны Овчинниковой, закончившийся словами: «За Победу над «Жигулями»!»

На следующий же день автомобиль был разобран Рудольфом до последнего винтика. Вновь собранная машина значительно отличалась от оригинала и внешне, и внутри. Автомобиль постоянно совершенствовался. В торжественных случаях, бывало, ученики украшали его цветами и лентами. В начале 90-х годов, не без моего нажима — каюсь! — на смену «Победе» пришла новая машина. По этому поводу муж философски заметил: «Жена считает, что раньше она украшала машину, а теперь машина должна украшать её».

Где мы только не побывали благодаря «Победе»! Вспоминается поездка по побережью Кавказа. Близился закат, когда мы подъехали к кемпингу для иностранных туристов около Сухуми, куда, как было принято, своим гражданам «нельзя!». Нам удалось уговорить охрану позволить там переночевать, мотивируя просьбу отсутствием опыта поездок в горах ночью.

Утром, во время завтрака, мы помогли туристам выбрать, наконец-то, желаемые блюда, т.е. языковой барьер сильно осложнял им отдых. За такую помощь нам милостиво позволили выполнять функцию переводчика и дальше. Вечером того же дня Рудик, набив до отказа свою «Победу» иностранцами, тайно организовал столь вожделенную для них поездку в ресторан

«Эшери». Этот ресторан находится в горном ущелье, под открытым небом, с журчащей горной рекой и сидениями, вырубленными в скалах.

Ресторан был переполнен посетителями, среди которых лениво бродили с отрешённым видом разномастные собаки, которых почему-то никто из местных не замечал. Далеко за полночь, пьяненькие и весёлые, мы возвратились в кемпинг, где нас уже поджидали бдительные «товарищи». Они отвели Рудольфа в «помещение» и начали допрашивать, намекая на возможные неприятности. Но южане не были бы южанами, если бы у них гостеприимство не ценилось больше любой политики. Они поинтересовались, кто за всё это заплатил? Когда Рудольф ответил, что, естественно, он сам, тон сразу же изменился, и они великодушно простили ему этот «проступок». Расстались мы друзьями...

«Победа» служила хозяину своеобразной визитной карточкой. Однажды мы поехали за грибами, удалившись от Москвы километров на 180. Грибы собирали несколько часов, а когда вернулись, были приятно удивлены, увидев ожидавших нас у машины, на опушке дикого леса, выпускников Второй школы.

На протяжении десятилетий, с середины 60-х годов, стали традицией летние поездки на рыбалку с условным названием «Селигер». Первые поездки были действительно на Селигер, а затем на озёра Пено, Белое, реки Волгу и Великую и др. В поездках участвовали второшкольники: ученики, учителя и их близкие, нередко, до двадцати человек. Вот только некоторые участники поездок: Игорь Яковлевич Вайль, Валерия Александровна Тихомирова, Нина Юрьевна Вайсман с мужем Яковом Михайловичем, Феликс Александрович Раскольников, супруги Суховские, Валерий Васильевич Татаринов с женой Натальей Сергеевной...

Удивительные встречи происходили на Селигере. Однажды утром, взглянув в сторону озера, Рудик заметил «Черномора». Мы как зачарованные наблюдали за медленно выходящим из озера человеком могучего телосложения, с головой обрамлённой длинными вьющимися волосами. Лучи восходящего солнца, пробивавшиеся сквозь размётанные волосы, образовали светящийся нимб. На груди пришельца блестел большой крест на мощной изящной цепи. «Черномором» оказался священник Александр Мень, который приплыл к нам с соседнего острова познакомиться. Оказалось, что уже на протяжении многих лет в начале июля в город Осташков съезжались со всего Советского Союза священники на неофициальный съезд. Затем некоторые оставались на Селигере отдыхать. По вечерам мы встречались у общего костра

и бесконечные разговоры перерастали в диспуты. Многое нам удалось узнать от о. Александра и о многом задуматься.

С нами отдыхали ученики Рудика — два аспиранта философского факультета МГУ, активно дискутировавшие. Мы наблюдали, как аргументированно, быстро и убедительно о. Александром опрокидывал основополагающие коммунистические доктрины. Мне неизвестна дальнейшая судьба этих философов, но помнится, что ничего убедительного в защиту официального учения они представить не смогли. Как подытожил Рудик, в этих дискуссиях идеалист Мень выглядел большим материалистом и рационалистом, чем защитники «единственно верной» материалистической философии.

После поездок на «Селигер» мы очень подружились с неподражаемым и всеми любимым Игорем Яковлевичем Вайлем и замечательными, талантливыми супругами Вайсман. Однажды мы с Игорем отправились в кинотеатр «Ударник». В те времена на последних сеансах обычно демонстрировался иностранный фильм с не нашими страстями и нашим синхронным переводом.

Переводчик, после бурных сопереживаний перипетиям фильма и ещё больше от количества выпитого, всё чаще начинал вступать в полемику с героями кинокартины, забывая о переводе. Игорь Яковлевич решительно направился в кабину переводчика. Вскоре, под аплодисменты зала, Вайль продолжил перевод своим чётким, незабываемого тембра голосом. Как он рассказывал нам позже, штатный переводчик при виде Игоря в панике бежал, предположив, что за ним уже «пришли». Администрация кинотеатра предлагала Игорю большие гонорары за работу у них, но ему это было не интересно.

Игоря очень любили ученики. Муж рассказывал, как однажды, когда он проходил мимо кабинета английского, его насторожила необычная тишина. Заглянув в кабинет, увидел, что Игорь плохо себя чувствует, а весь класс, не шелохнувшись, молча сопереживает.

Вайль был участником большинства поездок на «Селигер», хотя к палаточной жизни был совершенно не приспособлен. Однажды, у озера Пено мы заняли очень «выгодную» исходную позицию — разбили лагерь на пересечении всех «стратегических» дорог местных рыбаков и отдыхающих. С нами был устрашающего вида добрейший доберман Суховских. Таким образом мы культивировали у местного населения острое нежелание находиться по соседству с таким псом. Но не тут-то было! Игорь Яковлевич уходил на дальние подступы к лагерю и всем встречным объяс-

нял, что на берегу живёт страшного вида собака, но бояться её не следует, т.е. она очень добрая и т.д. И так всегда и во всём...

Игорь Яковлевич периодически занимался английским языком и с нашим сыном, тогда учеником 45-й школы. Вадим, мне кажется, унаследовал от своего отца ген творческой любознательности, закончив параллельно с английской и музыкальную школу № 6 на Балчуге. Но гуманитария из него не получилось. Он поступил в МИФИ, работал в «ящике», учился летать. В начале 90-х закончил Хартфордский университет (США), получил степень МБА. Сейчас совмещает научную деятельность (наверное, ген матери) с коммерческой.

Среди лучших друзей Вадима — также второшкольники — семья Мельниковых. Александр — выпускник, а его жена Алёна — преподаватель.

Долгие годы нас связывает дружба с семьёй Вайсман. Глава семьи — Яков Михайлович, несмотря на свою чрезвычайную занятость (он был коммерческим директором Тольяттинского автомобильного завода ВАЗ), находил возможность отдыхать вместе со всеми на «Селигере» и быть гостеприимным хозяином в своём доме на Ленинском проспекте. Яшенька обладал многими талантами: сочинял стихи, играл на гитаре, аккомпанируя Ниночке, создавая в доме особенно уютную, дружественную атмосферу.

У Рудольфа было так много учеников, что нам редко удавалось посетить театр, кинотеатр, выставку без того, чтобы не встретить знакомых. Причем, иногда и в другой стране. Об двух таких удивительных встречах мне бы хотелось рассказать.

Около МГУ сломалась машина, конечно же, не «Победа», которая не имела обыкновения ломаться. Нам требовалась помощь. Стоило Рудольфу зайти на территорию университета, как тут же он встретил Катю Воропаеву (Лоза). Катя, со свойственным ей энтузиазмом, отзывчивостью и энергией, тут же нашла своего сослуживца с «Мерседесом», который чрезвычайно спешил по делам и, постоянно твердя — «Только из-за большого чувства восхищения Катей!» — нас выручил. Моё благословенное знакомство с Катей продолжается и по сей день, постоянно поддерживая и радуя меня.

Вторая история, произошедшая в Псковской области, в районе реки Великой. Вечер. Рудольф у костра со своими друзьями. Идёт неторопливая беседа. Вокруг лес, тишина. До ближайшей деревни — километров 12. Вдалеке слышен двигатель мотоцикла, в свете тусклой фары медленно пробирающегося по грунтовой

дороге. Вдруг — шум, удар... Рудольф с друзьями немедленно направляются в ту сторону. В кювете в сгущающейся темноте с трудом различаются контуры мотоцикла и лежавшего под ним мотоциклиста. Стоял сильный запах «огненной воды». Рудольф наклонился поближе, стараясь оценить состояние пострадавшего. Мотоциклист уже мирно спал «укрытый» своим транспортным средством и работающий на холостых оборотах двигатель совершенно ему не мешал. Неожиданно он проснулся, взглянул на спасателей и произнёс «Р-р-р-удольф Карлович, п-пжалуста, п-пставьте мотоцикл весьма ровно». Рудольф, будучи сам в молодые годы заядлым мотоциклистом, привычными движениями исполнил просьбу, и ночной путешественник тут же скрылся в темноте. Все возвратились к костру и продолжили прерванный разговор. Вдруг кто-то спохватился: «Рудольф, откуда тебя знает мотоциклист?» — «Это мой ученик!» последовал невозмутимый ответ.

И вот грянула перестройка, и началась жизнь ценою жизни. За свою мечту нужно было бороться. Появилась реальная надежда на восстановление Второй школы. О накале страстей тех времён свидетельствует тот факт, что некоторые оппоненты Рудольфа Карловича до сих пор (2006 г.) не могут остыть. Знаменательно, что первая машина, появившаяся у учителей Второй школы, была именно «Победа».

И вот директором Второй школы становится Александр Кириллович Ковальджи. Затем возвращается в школу Владимир Фёдорович Овчинников.

Наша внучка Ирочка, став второшкольницей и проучившись в 8 и 9 классах, затем закончила экстерном 10 и 11 классы и в 16 лет поступила в Медицинский институт на бюджетное отделение. Были колебания между медициной и географией. Нетрудно догадаться, что одним из любимейших учителей, наряду с классным руководителем Ириной Владимировной Белой1 и учителем биологии Натальей Владимировной Митиной, был преподаватель географии Александр Ильич Алексеев. На примере внучки ещё раз убеждаюсь, сколь велика роль личности педагога в выборе профессии.

С некоторыми замечательными выпускниками и учителями, в том числе и «новой» Второй школы, я познакомилась в трудный для меня 2002 год. Низкий поклон Кате Дроздовой (Лактионовой), Нине Переслегиной, Егору Силину, Сергею Ивановичу

1 Ныне Селивановой

Васянину, Александру Кирилловичу Ковальджи, Владимиру Фёдоровичу Овчинникову, ученикам и родителям тогдашнего 9-го класса, где Рудольф Карлович был классным руководителем.

Мне посчастливилось в этой жизни: судьба свела меня с мужественным романтиком — Рудольфом Карловичем.

Ребята одного из последних выпусков Рудольфа Карловича оставили ему слова, которыми мне бы хотелось завершить эти воспоминания:

Дорогой Рудольф Карлович!

Мы очень благодарны Вам за то, что Вы учили нас физике! За эти пять лет мы узнали много нового и интересного, полюбили физику как науку.

Регулярные лекции и семинары были незаменимы для нас. Многие из нас поступили на Физфак. Немалую роль сыграли в этом и Вы. Спасибо Вам за это! За Ваше усилие, за трату времени и сил на наше обучение. Обещаем Вам, они не пропадут даром!

С благодарностью, 11 «В» 2001 г.

Надежда СМИРНОВА (Харина)

1962—1964 гг., 9—11 «Е», председатель ЛТК

В 1961 году я оканчивала 8 класс, наша любимая школа № 556 на Пятницкой улице закрывалась из-за малой численности учеников, и возник банальный вопрос: куда пойти ещё поучиться? Моя подруга Наталья Берштейн уговорила посмотреть одну физико-математическую школу, куда принимали только отличников.

Что меня тогда сподвигло потащиться с ней к черту на куличики, на окраину Москвы в набитом 28-м автобусе — не знаю. Не знаю, почему я записалась в эту школу. Может быть, меня поразило само здание школы, необычное для того времени, множество 9-х классов (их было восемь: шесть классов будущих радиомонтажников и два — программистов; для поступления в последние нужно было ещё сдавать экзамен по математике), может, отлично оборудованный монтажный цех на втором этаже, где у каждого ученика было свое рабочее место, освещенное диковинной для нас в то время неоновой лампой. А может, и то, что после полета Юрия Гагарина в космос мы все мечтали стать физиками, математиками, программистами...

Но я благодарна судьбе за то, что мне подфартило учиться во Второй школе. Мы получили в ней знания, которые открыли двери во все ВУЗы. В наши дни не принято было заниматься дополнительно с преподавателями на дому, если кто и практиковал это, то тайно, боясь презрения товарищей. Я, заурядная троечница, смогла спокойно поступить сначала в «Менделеевку», а затем без «спецподготовки» в Институт иностранных языков им. М. Тореза (Немецкий язык, правда, повторяла на подготовительных курсах).

Забавная история приключилась со мной на вступительном экзамене по математике в химическом институте. Я сдала письменную работу через 20 минут, собралась уже уходить, но меня вернул присутствовавший на экзамене и явно испуганный молодой аспирант: «Пожалуйста, напишите подробное решение задач. Откуда Вы взяли ответы на них? Еще подумают, что я Вам их подсказал».

А это была наша обычная школьная «десятиминутка» плюс задача по геометрии: Зоя Михайловна Фотиева в начале урока, чтобы настроить наши мозги на рабочий лад, диктовала десять примеров, и на решение каждого из них отводилась одна минута. За это время можно было лишь в голове «поиграть формулами» и написать конечный результат. Примеры, которые после коллективного обсуждения на перемене решал весь класс, заменялись

новыми. И запоминались надолго, так как могли «выплыть» неожиданно в очередной «десятиминутке». Редко кто из гениальных учеников получал за эти работы четверки, счастьем был трояк. Но мы не огорчались из-за отметок: та же Зоя Михайловна иногда нас утешала: «Ваши тройки — это пятерки в других школах. Моя цель — сделать так, чтобы вы все поступили в институт. И я добьюсь этой цели, несмотря на ваше сопротивление».

Удивительный коллектив преподавателей собрал наш директор Владимир Федорович Овчинников (которого, кстати, ни один ученик нашего выпуска иначе как по имени-отчеству или по фамилии не называл и не называет и к которому все до сих пор относятся не только с уважением, а с глубочайшим почтением). Это было созвездие личностей, сверкавших на фоне двух-трех идейных неинтересностей, которые, к слову, тоже были хорошими, знающими свой предмет преподавателями.

На последнем вечере встречи Владимир Федорович сказал: «Я долго выбираю учителя, но уж если он начал у меня работать, я ему не мешаю». Ни разу за время нашего пребывания в стенах школы не устроил он неожиданный «набег» на урок, не слышала также, чтобы он требовал от учителей предоставить ему на рассмотрение планы уроков и прочей никому не нужной писанины. Может, он это и делал, но без особого ущерба для нервной системы педагогов.

Наш директор — не только сам отличный преподаватель и «мастер по кадрам», но и чудесный организатор, который любое дело решает тихо, спокойно, без паники, продуманно и основательно. Так мне кажется. Четыре года тому назад, когда Владимир Федорович вернулся в директорское кресло, школа напоминала грязный обшарпанный сарай. А сейчас она опять засияла после ремонта чистотой и уютом. В ней приятно учиться и работать. Это тоже важно для успешного приобретения знаний.

В 1962 году был первый выпуск школы-одиннадцатилетки. 11-й класс ввели для профессионального обучения школьников. Идея нужная и полезная, но директора школ не знали, не умели, не понимали, как правильно организовать учебный процесс, и все это превратилось в какие-то УПК, в лучшем случае в пошив носовых платков и вытачивание молоточков неизвестно для чего, в мытье полов и окон в офисах, в бесцельное и волнующее для шефов (как бы чего не натворили) шатание по производственным цехам; короче — в формальность и потерю школьниками года жизни. В результате эксперимент уже в 1965 году прикрыли и снова вернулись к 10-летнему образованию. А жаль.

У нас же в школе было все по-другому. На втором этаже шефы из Института точной механики оборудовали для нас производственный цех по самому последнему «слову техники». Пятница — день практики. Два урока теории и 4 — творчества, именно творчества, так как мы сами должны были под руководством опытных мастеров правильно расположить детали и провода сначала на чертеже, а затем и на монтажной плате, все аккуратно, без грязи и лишнего олова припаять.

И за эту работу ребятам, которые получили разряд радиомонтажника, платили деньги. Вы представляете, какой это был стимул для них! Некоторые не вылезали из цеха и после занятий. А Леня Годзиковский, устраиваясь после школы на работу, на вопрос кадровика: «Вы радиолюбитель?» — гордо ответил: «Нет, профессионал!» Ведь в 18 лет третьим-четвертым разрядом из шести возможных могли похвастаться немногие!

Теорию нам преподавали также шефы. Какие замечательные лекции читала нам по радио- и импульсной технике (последнее только-только начали преподавать в институтах) наша любимая Маргаритка (я забыла ее отчество и фамилию)! Точнее, не читала, а рассказывала просто и понятно обо всем новом, что только-только начинали применять в вычислительных машинах.

Этими школьными конспектами пользовались мои друзья и на старших курсах института; а я сама в годы студенчества в гуманитарном ВУЗе, когда хотелось произвести впечатление на знакомых студентов-технарей, рисовала схему мультивибратора или объясняла преобразование последовательного кода в параллельный. Было забавно видеть изумленные лица мальчиков. Я лишь небрежно заявляла: «Ах, да я же окончила Вторую школу!». А как пригодились эти знания мне как переводчику!

В 2006 году моим одноклассникам исполняется 60 лет. Мы иногда встречаемся, и никто из них не жалуется на скучную и неинтересную жизнь. Многое видели, кое-что сделали, чего-то достигли. Но, думаю, все они согласятся: самые счастливые годы для нас не студенческие, а те, что мы провели в стенах Второй школы.

Жизнь бурлила в школе, каждый день происходили какие-то события: поет Булат Окуджава, читается поэма опального Андрея Вознесенского «Треугольная груша», проходит встреча с Ираклием Андронниковым; организуется поход на лыжах, поход без лыж... Театры, музеи, выставки, кино, спектакли школьные, опасные вылазки в церковь на Крестный ход и тут же демонстрация протеста у Китайского посольства, классные вечеринки в школе и у кого-то дома под контрабандную музыку Э. Пресли,

Биттлз и пр., шатание по Ленинским горам, по Москве — и на фоне всего этого серьезная учеба в школе с воскресным посещением Ленинской библиотеки.

Нас не обременяли домашними заданиями, никто не проверял наши тетрадки, не ругали за прогулы. Мы первое время как бы обрадовались, что можно безнаказанно прогуливать, и прогуливали, но быстро поняли — себе дороже: придется весь пропущенный материал сдавать после уроков, а Зоя Михайловна Фотиева, например, домой не торопится, и, чтобы получить желанный «трояк» по математике, нужно будет не одну, и не две задачки на зачете решить. Все знания мы получали на уроках, на интересных уроках любимых и нелюбимых учителей, и там не было скучающих учеников. Нас постоянно заставляли думать, что говоришь, что и зачем делаешь; думать над прочитанным, читать между строк....

Урок физики. В класс не входит, а влетает наш очаровательный изящный 27-летний Рудик (Рудольф Карлович Бега, который, как и мы, пришел работать в школу в 1961 году) и с ходу начинает пытать нас, в него влюбленных (это я о себе) и поэтому вызубривших наизусть заданный на дом параграф. «А почему трамвай не может ездить от переменного тока? — Скажи! Неправильно! — Ты скажи! Ерунда! — Ты! Так, уже теплее! — Что? Об этом ничего не написано в учебнике? Как это? Дай посмотрю! А вот здесь (в тексте) разве не об этом? А, поняли, наконец! ДУМАЙТЕ, товарищи, когда читаете, ДУМАЙТЕ!»

Урок немецкого. «А ПОДУМАЙТЕ-ка, ребятки, и попробуйте перевести стихотворение Гейне с немецкого на русский, сохранив его размер и как можно точнее передав содержание», — призывает нас живая и всегда улыбающаяся Галина Николаевна (Зверева?).

Урок литературы. Тема — футуристы. Я заявляю, что не люблю Маяковского. «А почему? — спрашивает Исаак Семенович Збарский. — Какие его стихи тебе не нравятся? Это стихотворение знаешь? А это? А это? Э-э, да ты его не читала совсем! Конечно, что не знаешь, то не любишь! Вот если бы ты с цитатами смогла мне доказать, что он плох... А так мы и поспорить с тобой не можем. Неинтересно». Исааку Семеновичу неинтересно со мной, невеждой, и меня это задевает. Я читаю толстенный том Маяковского, зубрю непонравившиеся стихи и ДУМАЮ, почему же я его не люблю. А на следующем уроке начинается словесная баталия между теми, кто «за» и «против», а дирижирует с последней парты довольный зачинщик Збарский, изредка останавливая слишком

разгорячившихся ораторов или подливая масла в затухающий огонь... И опять тихий призыв: ДУМАЙТЕ, ДУМАЙТЕ...

Другой сдвоенный урок литературы. В классе тишина. Звонок на первую перемену, на вторую — никто не шелохнется. Все следят за лицедейством Исаака Семеновича. Он читает стихи запрещенных и непечатаемых поэтов: Мандельштама, Цветаевой, Гумилева... Я запоминаю их сразу и на всю жизнь: «В том лесу белесоватые стволы выступают неожиданно из мглы...». Звонок на следующий урок. Мы забыли о времени. Нас выпихивают из кабинета ученики другого класса. Исаак Семенович извиняется перед ними, торопит нас. Мы опаздываем на математику, Зоя Михайловна сердится: «Что он вам такое интересное рассказывает, что вы и про перемену забываете?» — «Про «Мать» Горького», — дружно врем мы.

Продолжение урока литературы — репетиции ЛТК. На школьный спектакль «Годы странствий» я, заядлая театралка, член редколлегии Актива Центрального Детского Театра, пошла в 9-м классе «за компанию», но он потряс меня не меньше, чем постановки гастролировавшего тогда в Москве Товстоноговского театра. Какое талантливое музыкальное сопровождение сделали ученики 11-го класса: после первого «мирного» действия в абсолютной темноте раздается голос Б.Окуджавы: «Вы слышите — грохочут сапоги» — и мороз по коже, и предчувствие чего-то страшного, затем стрельба, разрывы снарядов... А как играли школьники-артисты! Мы плакали и страдали вместе с ними. Мы обожали их. Каждый мечтал стать участником этого коллектива, но туда «вход» был только по приглашению — от Исаака Семеновича Збарского.

Но мне повезло: я два года гордилась званием председателя ЛТК; и мы поставили «Город на заре» Арбузова, и спектакль имел не меньший успех у зрителей, чем «Годы странствий», и я испытала на себе славу и любовь соучеников и нескрываемую ненависть некоторых учителей, особенно химички, которая, не имея возможности в то время досадить Збарскому, отыгрывалась на мне. (Зато химию я знала лучше всех в классе!) И ничто не могло меня заставить пропустить хоть одну репетицию спектакля.

На собраниях ЛТК царила особая дружеская и творческая атмосфера: мы серьезно работали над ролями, шутили, смеялись, пели, обсуждали свои личные проблемы и проблемы общественные, спорили и в спорах учились уважать не только себя, но и окружающих, терпимо относиться к инакомыслию; мы могли спокойно говорить, что думаем, а думали мы не всегда согласно «Ко-

дексу строителей коммунизма», хотя и были настоящими идейными комсомольцами, готовыми пожертвовать всем ради светлого будущего нашей Родины (я, например, верила, что мы коммунизм построим, только не могла точно определить, как он должен «выглядеть»).

И душой нашего ЛТК был, естественно, его руководитель — Учитель, которому мы верили и доверяли. И. С. Збарского я вспоминаю сидящим за пианино и встречающим очередного входящего ЛТКовца песней, посвященной только ему, этому юному дарованию. По песне можно было определить, кто пришел. Когда я входила в зал, все дружно начинали орать «Из окон корочкой несет поджаристой...».

А к Новогоднему вечеру готовились «капустники», которые смело можно назвать прообразом современных «Кукол» Шендеровича в масштабе школы и которые вызывали возмущение некоторых преподавателей, по их требованию официально запрещались директором и безнаказанно проводились. Мы тогда не знали, что началась «оттепель». Мы об этом недавно узнали.

А в 1966 году одного моего знакомого студента, продемонстрировавшего наш школьный «капустник», выгнали из комсомола и пединститута... А в школе работали не только умные люди. Там работали еще и «методисты по химии», идейные коммунисты, готовые отстаивать свою «честь» и за стенами школы. Как Владимиру Федоровичу удавалось их, бунтующих, усмирять и как ему от них доставалось — знает только он. Но «капустную бригаду» не наказывали, не грозили выгнать из школы и даже не журили.

Еще нужно обязательно упомянуть, что основным предметом в наши дни была не физика, не математика, которые можно было прогуливать, а физкультура! Никаких поблажек! Мальчикам 24, а девочкам 16 отжимов от пола, 100 прыжков со скакалкой; гимнастика на брусьях, бег на время и через барьеры... Сколько нас, учеников одиннадцатого класса, условно переведенных с двойкой по этому предмету, скакало по залу и болталось на шведских стенках после основных уроков?!

Директор — лицо школы. Это он подбирает кадры, создает команду единомышленников. С возвращением В. Ф. Овчинникова началось возрождение Второй школы. И пусть ничто и никто не мешает новому поколению преподавателей, среди которых, как я знаю, немало выпускников Второй школы, учить их думать; пусть никакие силы не смогут заставить их впасть в уныние; пусть наша школа никогда больше не переживает длительного периода застоя!

Татьяна Львовна ОШАНИНА

(ныне Успенская-Ошанина), учитель литературы 1962—1972 гг.

ВТОРАЯ ШКОЛА

Что такое Вторая физико-математическая школа, с литературным уклоном?

Для меня это, прежде всего, — свет. В течение почти десяти лет он заполнял меня и заполнил так, что я смогла пережить трагические моменты моей жизни и трагедию интеллектуальной, нравственной России, когда один за другим уходили и уходят из жизни, из любимых профессий, из российской культуры необычайно талантливые, умные, образованные и совестливые люди. Этот свет и сейчас, через много десятилетий, не даёт мне оступиться, впасть в депрессию, вселяет надежду: может быть, каждый из нас ещё окажется нужным России?!

А тогда, в 1962 году, после тяжкого детства — войны, голода, холода, бесприютности, после пяти лет работы в другой школе Вторая явилась фактическим началом моей жизни — интеллектуальной, духовной и душевной. Это как после приступа астмы: никак не можешь вздохнуть, и вдруг распахнулись створки, клапаны внутри, и воздух хлынул в тебя, и омыл, и явилась жизнь с ее красками, звуками. Открылись способности, которым раньше негде было проявиться, обострился вкус к постоянной работе души и ума: узнать, разобраться, открыть, осуществить.

Как ткалась атмосфера, рождавшая свет и эту новую жизнь, трудно обозначить словами.

Многие из нас вдруг ощутили в себе таинственные токи, течения, силы, которые ожили, забурлили и, если сказать громкими

словами, открыли путь. И, естественно, когда много творческих энергий выплёскивается одновременно, создаётся совершенно непредсказуемый, особый, сложный мир, иногда неуправляемый и не поддающийся рациональному исследованию.

Вместе с тем это и не анархия, и не сумбур, ибо каждое действие, каждая мысль подчинены высшей задаче, никогда не сформулированной, подсознательной: созиданию особого типа личности, образованной, свободной от догм, способной любить.

Совсем другой вопрос: как школа подготовила людей к жизни в советском обществе и в период Перестройки? Все ли, попав из тепличных условий в лживую и античеловеческую действительность, сумели выжить? Этот вопрос требует исследования.

Внешне, как во всех школах, наша жизнь складывалась из уроков, внеклассной работы, личных взаимоотношений.

Но сплетен и склок в нашей школе не было. Никого не интересовало, кто как одет, кто с кем куда пошёл, кто что сделал не так... Видели и слышали только суть каждого: что — на душе, что понял, что узнал, что создал, кому помог понять и создать...

Учителя всех параллелей любили и уважали друг друга. Вместе ходили в походы, вместе бывали на вечерах и слушали лекции в актовом зале. Это и литераторы (А. Якобсон, 3. Блюмина, Ф. Раскольников, Н. Тугова, Г. Фейн, В. Камянов), и математики (И. Сивашинский, П. Масарская, Н. Вайсман...), и физики (Р. Бега, В. Тихомирова, Г. Ефремова, Я. Мозганов...), и историки (А. Якобсон, Л. Вахурина, Ю. Гаврилов...), и преподаватели иностранного языка (А. Даурова, И. Вайль, И. Крымова...) и физкультуры (И. Шелевич, В. Корякин). Нашу дружбу мы пронесли через десятилетия: созваниваемся, встречаемся, согреваем друг друга в тяжкие минуты.

В течение всей моей жизни всегда рядом со мной — Наталья Тугова, Герман Фейн-Андреев, Феликс Раскольников. С ними всегда связь, душевная и духовная.

Особая история — отношения между учителями и учениками. Ни встречи, ни регулярные телефонные разговоры не могут до конца раскрыть их тайны. Дружба не дружба, любовь не любовь: это дыхание, общий пульс, общие интеллектуальные и нравственные ценности.

Только теперь неизвестно, кто кому называет книги, которые хорошо бы прочитать, фильмы и спектакли, которые надо бы посмотреть... Мы связаны тем светом, что живёт в нас вот уже 40 с

лишним лет, уроками, кострами и песнями, жаждой разобраться в одних и тех же проблемах.

Мы связаны Мандельштамом и Пастернаком, Достоевским и Толстым, спектаклями Товстоногова, Любимова, а сегодня — Петра Фоменко, Олега Табакова, Александра Васильева, книгами, выставками, и бедами каждого из нас, и делами каждого из нас...

Мы связаны сегодняшними трагедиями: гибелью людей во всём мире от террористов, Чечнёй, Ираком, миллионами российских детей, гибнущих от бесхозности, наркомании и пьянства, больными, которым не на что купить лекарства, несчастьями пенсионеров, прослуживших стране всю свою жизнь и в благодарность получивших нищету и одиночество...

Наша школа выросла из обыкновенной. Здание, распорядок как везде. А вот люди...

Необыкновенным прежде всего был наш директор — Владимир Фёдорович Овчинников. Это человек безупречной нравственности, умный и добрый, творческий — всегда поощрял любые наши начинания, благородный, как рыцарь из старинных романов, смелый — он всегда защищал нас от официального мира.

Что-то я ляпнула о «Климе Самгине» — кажется, что он не подходит под стандарты социалистического реализма..., мною заинтересовался КГБ, но директор сумел потушить пожар, не дав ему разгореться. В другой раз я читала ребятам работу опального Анатолия Якобсона о Блоке. В ней пересматривалась общепринятая трактовка поэмы «Двенадцать». И снова КГБ. И снова директор защитил меня. Он всегда умел все проблемы взять на свои широкие плечи. Это человек большого сердца — недаром именно оно и не выдержало: из-за него несколько лет назад наш директор чуть не ушёл из жизни.

Необыкновенный человек задумал необыкновенную школу.

Вторым человеком, тоже необыкновенным, с головой ушедшим в создание необыкновенной школы, была Наталья Васильевна Тугова — они с Овчинниковым вместе учились в пединституте. Директор сделал её завучем по воспитательной работе. Такой должности в природе не было, а потому дали Наталье Васильевне ставку пионервожатой — 70 рублей в месяц (мы все получали очень мало).

Думаю, в большой степени благодаря Наталье Туговой, тратившей очень много любви, сил и времени на работу с каждым учителем, помогавшей учителю понять психологию, интересы ребят, и сложилась в школе такая необычная атмосфера внимания

и любви. Н. Тугова практически жила в школе с раннего утра до позднего вечера. Главным делом её было в каждом учителе пробудить творческое начало, высвободить лучшие качества, притушить негативное в разных его проявлениях. Учителя в школе тоже были необычные.

Тугова пригласила людей, с которыми училась в институте и которые были духовно близки ей. Так появились в школе Герман Наумович Фейн, Феликс Александрович Раскольников, Зоя Александровна Блюмина, Виктор Исаакович Камянов. Овчинников сразу понял, что это за люди, и со свойственным ему административным талантом создал для них возможность проявить свои творческие способности.

Они стали приглашать в школу своих друзей. Так попал в школу Анатолий Якобсон — его привёл Ф. Раскольников. И меня привёл Феликс Раскольников. Мы вместе работали в 167-й школе. Овчинников задал мне лишь один вопрос: «Любите ли Вы детей?». За меня ответил Раскольников.

В школе существовала особая аура, особая атмосфера.

Странные чувства испытывала не только я, но и ученики. Помню, один мальчик в 9-м классе (эти ребята пришли в школу в 9-й класс) после месяца занятий закричал на уроке: «Долго вы будете притворяться хорошей? Что прячете за пазухой?» Это была истерика. У мальчика было недоуменное лицо, он, проучившись 8 лет в обыкновенной школе, никак не мог понять, что же происходит в этой.

Наш директор, наши завучи (Н. Тугова, Г. Фейн и другие) не приказывали, не распоряжались — давали каждому учителю и ученику право прорастать по-своему, они доверяли нам и были благодарны за то, что мы делали. Каждый учитель проявлял себя в полной мере, мог реализовать все свои способности.

Это включало в себя и возможность говорить то, о чём думал, и ученикам предоставлял такую возможность. В школе не было страха.

На вид в школе была полная свобода, но мы жили по строгим внутренним заповедям. Эти заповеди не произносили вслух, однако все чувствовали: они существуют, и именно они составляют фундамент нашей школы.

Из чего строилась жизнь в обычных школах? Из уроков и внеклассной работы. Какую цель преследовали педагоги и воспитатели? Воспитание советского гражданина. У нас же воспитывался совсем другой тип личности.

Сначала об уроках.

Конечно, учителя обязаны были «проходить программу». И, судя по записям в журналах, она выполнялась: ученики знали содержание программных произведений, могли рассказать о них на экзаменах. Но в классе на такие произведения, как «Любовь Яровая», тратили минимум времени.

Зато очень много времени отводилось Достоевскому, Толстому, Пушкину и поэтам Серебряного века, тогда только что разрешённым и включённым в программу... Естественно, мы не ограничивались одним — программным произведением. По целому семестру изучали Толстого. А уж о Пушкине и говорить нечего, иногда чуть не весь год отводили ему: читали подряд всё, даже неоконченные вещи (одновременно проходя и обязательную программу).

Никто не вмешивался ни в то, какие произведения я выбирала для изучения, ни в то, как строила уроки, ни в то, какие методы использовала при обучении. Завучи оберегали нас от вездесущих инспекторов.

А в 7-х классах, когда ребята только приходили в школу, я составляла особую программу. Важно было отводить ребят от второсортного чтива, подготовить к восприятию классики, научить их читать, чувствовать слово, понимать подтекст, деталь, замысел автора, особенности его творчества.

Так, в одном из 7-х классов у меня были две основные темы на год. В первом семестре тема — «Маленький человек и общество». Читали и разбирали «Станционный смотритель» Пушкина, «Алое платье» О'Генри, «Шинель» Гоголя, «Мисс Гарриет» Мопассана... Во втором — «Человек и искусство» («Гамбринус» Куприна, «Зодчие» Кедрина и другие). Иногда в 7-м я начинала сразу с Пушкина, с его сказок.

Обязательно с самой первой встречи на каждом моём уроке была десятиминутка поэзии. Сначала я сама читала ребятам стихи. Пушкин, Лермонтов, Гумилёв, Волошин, Цветаева, Мандельштам, Пастернак... Важно было дать образцы, сформировать у ребят вкус. А потом каждый ученик должен был выступить с теми стихами, которые выбрал он (в начале каждого урока кто-то один).

Словно шлюз открывался. Сколько же нужно было перечитать этих стихов, чтобы выбрать те, что на тебя производят неизгладимое впечатление! Ребята очень серьёзно готовились к нашим десятиминуткам. На уроках оценивали выбор выступающего, анализировали стихи, аргументировали своё мнение текстом.

Бывало и так, что очень долго кто-то не понимал, чего от него хотят, никак не мог отрешиться от красивых лозунгов и трафаретов века: возмущался тем, что ни я, ни ребята не принимаем его выбора, даже слёзы лил. Но для большинства очень скоро хорошие стихи становились спутниками на всю жизнь.

В университете нас учили стандарту — урок складывается из повторения, опроса учеников, объяснения учителя, закрепления и пр. Мне такой подход к обучению ребят не нравился. И во Второй я смогла строить уроки так, как считала нужным: мои ученики сами открывали новое произведение! Например, до обсуждения в классе и анализа рассказа или очередной главы предлагалось сочинение. Ребята должны были сами почувствовать и осознать только что прочитанное и обосновать свои чувства и мысли. На доске я писала много тем, иной раз и двадцать. Если ребятам не нравились мои темы, каждый мог предложить свою.

Важно было то, как именно этот ученик воспринял рассказ, главу, что чувствовал, о чём думал, пока читал, изменился хоть чуть-чуть или нет после прочтения. Происходило сопряжение человека и произведения. А моя задача была — успеть к следующему уроку прочитать все сочинения и выработать план дальнейшей работы.

Как правило у меня были два-три параллельных класса: школа формировалась только из старших классов, и у нас получалось по семь-восемь восьмых-десятых. В каждом восприятие прочитанного оказывалось другим.

Например, большинство ребят в одном классе в «Войне и мире» прежде всего заинтересовалось войной, сражениями, отношениями полководцев между собой или исторической личностью, в другом ребят привлекли искания Андрея Болконского и Пьера Безухова, идея самосовершенствования... И строить уроки нужно было, исходя из восприятия и интересов ребят.

Ребята учились анализировать и аргументировать свои утверждения текстом. Учились по тексту определять отношение писателя к своим героям, понимать композицию и ее связь с идеей произведения... Конечно, я подводила учеников к проблемам, ими не затронутым, но — исподволь.

Самое трудное для учителя — запомнить всё, что говорят ученики, упорядочить их разрозненные высказывания, натолкнуть на не замеченные ими «говорящие» детали, подвести к философии произведения, к месту произведения в творчестве и жизни писателя, в его литературном процессе, обратить их внимание на нравственную суть произведения...

Уже после этого можно было предложить желающим почитать хороших литературоведов.

Наряду с лекциями, которые читала я (как правило, это был биографический материал или анализ мировоззрения писателя), с докладами выступали ученики. Так, помню, Михаил Крейнес (учился у меня с 1966 до 1970 года) выступил с докладом «Психологизм Толстого и Достоевского». Первая фраза этой его лекции, помню, была — «Раскольников в крови: в крови старухи, которую убил, и в крови Мармеладова, которого пытался спасти...»

Во время выступления товарища ребята должны были написать краткую рецензию (в конце урока обязательно давалось на это время): как раскрыта тема, что интересного и нового предложил докладчик, что, по мнению слушателя, неудачно или недостаточно аргументировано и т.д. В результате каждому приходилось самому задуматься над темой, выбранной товарищем. И каждый получал оценку за урок.

Уроки во Второй школе — процесс обучения учеников и учителя, но главное — праздник познания, постижения и самовыражения, об этом не раз потом говорили ребята.

Подготовка к урокам требовала очень много времени и сил, ведь к нам в школу съезжались лучшие ученики Москвы и Подмосковья, люди с аналитическим умом. И невозможно ударить лицом в грязь! Лето было наполнено будущим годом. В одно приходилось перечитывать Толстого, в другое — Достоевского, в третье — поэтов Серебряного века. А это и произведения, и дневники, и письма, и комментарии, и статьи... В процессе чтения отбираешь, что считаешь важным для понимания мировоззрения, таланта писателя. А вот как собрать отобранный материал в строгую систему, как построить уроки... это следующая задача. Готовиться к урокам во Второй школе было и страшно, и радостно.

Все наши литераторы (Анатолий Якобсон, Герман Фейн, Феликс Раскольников, Виктор Камянов, Зоя Блюмина, Наталья Тугова) были творческие, яркие личности, живущие в стихии русского языка и русской литературы, в мире идей и воплощения их в строку... Многие из них, кроме преподавания, что-то ещё делали в свободное от уроков время.

Так, Якобсон был историком, литератором, замечательным переводчиком — переводил Гарсиа Лорку, Поля Верлена, Теофиля Готье, Мигеля Эрнандеса и других. Был диссидентом, редактором «Хроники текущих событий». Он подписывал письма в защиту

Ю. Даниэля, А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, А. Марченко и других, подписывал письма против ввода наших войск в Чехословакию, против ареста демонстрантов на Красной площади и т.д.

В. И. Камянов был критиком и литературоведом, после разгрома школы стал работать в «Новом мире».

З. А. Блюмина координировала работу факультативов. После разгрома школы работала в МИРОСе.

Г. Н. Фейн и Ф. А. Раскольников писали книги, статьи. Г. Н. Фейн издал замечательную книгу о Толстом, сделал учебный фильм «Жизнь Л. Н. Толстого».

Н. В. Тугова организовывала внеклассную работу: создала кинофакультатив «Эллипс», приглашала ярких людей читать лекции...

Я с 19-и лет писала романы и повести...

Литераторы вели факультативы: по зарубежной классике, поэзии, прозе, кино и пр. У нас был свой дискуссионный клуб.

Часто в актовом зале устраивались лекции. На них сбегались не только ученики и учителя нашей школы, приезжали гости — из Ленинграда, из других городов, литературоведы, писатели, учителя, директора школ...

Особенно популярны были лекции Анатолия Якобсона о поэзии Серебряного века.

На сцене актового зала происходили дискуссии между литераторами о том или ином произведении — например, о «Чёрном монахе» Чехова, о романе Чернышевского «Что делать», о прозе Воробьёва, Булгакова... Таким образом Фейн, Якобсон, другие учили ребят, как надо вести научную дискуссию: корректно, с юмором и аргументировать каждое своё утверждение текстом.

Большую роль в жизни литераторов играли методические объединения. Как дать ребятам то или иное произведение? Каждый словесник предлагал собственную трактовку. Иногда семинары длились по нескольку дней.

Часто мы, учителя, ходили на уроки к своим коллегам. И это тоже всегда был праздник. Литераторы все были очень разные: один — более артистичный, эмоциональный, другой — более академичный, суховатый, но всегда это был высокий уровень преподавания.

Но уроки были лишь частью нашей необычной общей жизни. Для властей общая жизнь называлась комсомольской работой: проводились мероприятия, собрания. Во 2-й школе вместо обыч-

ной комсомольской работы у нас была личная жизнь каждого из нас и всех вместе.

Учитель выбирал, чем ему было интересно заниматься. Так, мне нравилось устраивать литературные вечера.

Помню, вечер, посвящённый Лермонтову. Звучали стихи шестнадцатилетнего Лермонтова, а Боря Седенко, очень похожий на Лермонтова, читал письма уже повзрослевшего Лермонтова к Лопухиной. К тому времени, когда Лермонтов писал эти письма, конечно, он изменился. И в то же время, мысли взрослого поэта перекликались с его юношескими мыслями и чувствами.

Ребята находили в себе много общего с переживаниями и мыслями великого поэта. Вечер проходил при свечах, звучала классическая музыка. Участвовали все ребята моего класса: кто был осветителем, кто — пианистом, кто оформителем, кто чтецом. На вечере присутствовал Ираклий Андроников. После окончания спектакля он долго не хотел уходить.

Подобных вечеров было много, и самым главным в них было участие всех до одного из моего класса. Всегда царила на этих вечерах необыкновенная творческая атмосфера.

Звучали и фортепьяно, и гитара.

Это были годы бардовской песни, и старшие мои ученики (в частности, Володя Рубан, который и до сих пор пишет песни) учили младших играть на гитаре. Окуджава, Высоцкий, Городницкий, Ким, Галич — тоже учителя тех поколений наших учеников, они сыграли огромную роль в формировании личностей ребят.

Вечерам предшествовали бесконечные репетиции. Вообще мы не хотели расставаться, и репетиции вечеров чередовались с решением задач к следующему дню, с проверкой (мною) тетрадей, с поездками в Третьяковскую галерею или на выставку.

Общей жизнью были и экскурсии. Мы с ребятами ездили то в Белоруссию, то в Украину, то в Ленинград, то в Дубну, то в Ригу. Помогали строить школу в деревне, пололи брюкву... Но какую бы работу ни выполняли днём, вечерами и в выходные все вместе сидели у костров: пели песни, читали стихи, обменивались впечатлениями от ходивших по рукам книжек. В те годы читали Булгакова, Платонова, Пильняка... Из рук в руки переходили томики поэзии — Верлена, Гумилёва, Цветаевой...

Ездили мы в Брест, выступали у пограничников с концертами. Побывали в музее. Это было большое испытание для нас — мы встретились с живой трагедией нашей страны.

В те годы заметную роль в культурной жизни играли театры. Два из них стали для нас родными: на Таганке и Большой Драма-

тический (БДТ) в Ленинграде (мы называли его Товстоноговским). В Товстоноговском моим ученикам подставляли ряд. Ребята при режиссёрах и актёрах обсуждали и анализировали спектакли. Помню разговор о «Карьере Артура Уи». И режиссёр Сирота, и актёры были очень удивлены интеллектуальным уровнем ребят, их глубоким анализом не только спектакля, но и игры актёров!

В школе у нас был свой театр (даже целых три!) и кино-факультатив «Эллипс».

Так что, общая жизнь ткалась из очень разнообразных наших интересов. Она была богата живописью, музыкой, пронизана чувством радости и ощущением свободы.

Слово «свобода» не звучало в школе, никто не произносил его вслух — вообще никто и никогда не говорил громких слов, и вроде бы шёл просто быт, а на самом деле творился праздник свободы. Наша администрация охраняла нас от советской идеологии, советских догм и тотального контроля, что казалось невозможным в те годы!

Трудно передать атмосферу нашей жили передать выражение ребячьих и учительских лиц — свет, другого слова у меня нет.

И нет возможности словами передать то чувство благодарности, которое каждое мгновение я испытываю и к нашему директору, и к Н. Туговой, и к моим коллегам-учителям, и к ребятам за то, что благодаря всем им наша Вторая школа жила своей необыкновенной жизнью.

Эту нашу «Вторую» разгромили. И мне очень жалко всех тех, кто не смог вырасти в ней, не смог напиться из её источника.

Наши судьбы сложились по-разному.

Я хотела уйти в тот же день и час, как выгнали из школы директора и завучей (представить Вторую без них невозможно), но ко мне пришли ребята, которых я уже вела несколько лет, и просили дать им до конца русскую классику. И еще год я проработала в чужой Второй: как из-под ливня, бежала домой сразу после уроков. Но потом мучилась — как же это я предала самых близких мне людей?! Ушла из школы, не доучив этого класса.

В обычную школу пойти не захотела. Слишком была счастлива в этой!

Какое-то время поработала в издательстве. Занималась общественной работой: от Союза писателей вела семинар начинающих поэтов и прозаиков. Переводила книги, писала резензии. Но нигде и никогда больше не испытывала тех чувств, того подъёма, какие сопровождали каждый мой день во Второй школе.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ УЧЕНИКОВ

1. Было ли у Вас педагогическое образование? Где Вы преподавали до 2-й школы? Как Вы попали во 2-ю школу?

Преподавать я начала в 19 лет — после двухгодичного педагогического училища, так как мне хотелось провести учеников с первого до десятого класса и сделать их счастливыми. Но в сталинской школе жили страх, стремление подавить личность. И после смерти Сталина в школе осталась тенденция как можно скорее превратить человека в винтик, хорошо подогнанный к машине государства. Взяла я первый класс и очень скоро поступила в университет.

В этой же школе №167 работал Ф. А. Раскольников. И его, и меня на всех педсоветах ругали, потому что наши методы работы не укладывались в рамки советской педагогики. То дети на уроках смеются, то говорим что-то незапланированное, то позволяем всем высказаться. А я хотела, чтобы дети ощущали себя свободными, чтобы учительский стол не отделял меня от них: я училась у них, они — у меня.

Бунт против советской школы проявился уже в самом начале моей профессиональной жизни: я не захотела работать по стандартной программе. Начала преподавать под руководством профессора Л. В. Занкова, который в то время работал в Академии педагогических наук и разработал курс начальной школы не за 4, а за 3 года. Он предложил свою экспериментальную программу и методы обучения, при которых ребёнок учится думать.

Проработала я с теми ребятами, как положено, 4 года, к этому времени закончила 4 курса университета и рассчитывала получить литературу и русский в своём 5-м классе. Но директриса меня ненавидела за независимость, за то, что я, подчиняясь Занкову, выскальзывала из-под контроля школы, и потому отказала мне, сославшись на то, что университет я ещё не окончила: приказала снова брать 1-й класс. Рушился смысл всей работы — возможность провести один класс с первого до десятого.

Ребята, узнав о том, что мне не разрешили работать с ними дальше, всем классом отправились в РОНО, попросили пригласить к ним »самого главного» и потребовали оставить меня с ними. Как ни странно, РОНО распорядился удовлетворить просьбу — такого в их практике не бывало!

Директриса была разъярена, вызвала меня и начала кричать: »Это ты сама подстроила!» Я же ничего не понимала — почему она кричит на меня?! Я ещё не знала, что ребята ходили в РОНО.

Директриса не могла ослушаться РОНО, но она не дала мне полную нагрузку: оставила лишь два урока в неделю — литературу. А какая может быть литература без русского и без сочинений по русскому?

Это один из самых чёрных годов в моей жизни, потому что на моих глазах очень трудолюбивые, организованные и счастливые дети превращались в бездельников, в людей разболтанных и несчастных.

Они привыкли на уроках математики сами придумывать задачи, сами докапываться до правил, привыкли думать, писать сочинения — привыкли к творческой работе, а их заставляли решать обычные примеры и делать упражнения. Вместо праздника урока они получили скуку. На моих глазах они разучивались думать, любить учиться. Они больше не стремились к открытиям и не получали удовольствия от того, что делали... Они стали безобразно вести себя. Не только носились по школе и дрались, но и уроки срывали.

Естественно, все шишки летели в меня. Ругали меня на всех педсоветах, буквально вопили о том, какой я плохой педагог и как искалечила детей. Кое-как я домучилась до весны. В тот год я сдала экзамены за два курса и закончила университет. А вскоре моя жизнь резко изменилась.

2. Требовалась ли чья-то рекомендация, чтобы стать учителем во 2-й школе?

Прежде всего учителя должны были любить детей и быть внутренне свободными от догм. Но, конечно, и рекомендации, и поручительства требовались.

В. Ф. Овчинников и Н. В. Тугова подбирали людей, близких им по духу. Тугова привела в школу тех, с кем училась в институте: Ф. А. Раскольникова, Г. Н. Фейна, В. И. Камянова, З. А. Блюмину. Раскольников привёл меня и Анатолия Якобсона. В. Ф. Овчинников — Р. К. Бега, Н. М. Сигаловского, В. А. Тихомирову, Г. А. Ефремову. И. Х. Сивашинский привел Н. Ю. Вайсман.

3. Говорил ли с вами В. Ф. Овчинников или кто-то другой о требованиях, предъявляемых к учителям?

Ни В. Ф. Овчинников, ни Н. В. Тугова, ни кто-то другой из администрации никогда не поучали нас и не вмешивались в нашу работу, каждый делал всё, что мог, чтобы дети получили хорошее образование и нашли себя. Мы очень любили своих учеников. Может быть, мы создавали для них оранжерейные условия, но иначе мы не могли.

4. Не останавливал ли Вас тот факт, что школа математическая и вашему предмету, возможно, не будут уделять должного внимания?

Математика и физика — это способность думать, это аналитическое мышление и логика. А кому и подарить душу русской литературы, как не думающим, умным, ярким людям, а не болтунам? Внимания литературе в школе уделялось больше чем достаточно. Школу очень скоро стали называть физико-математической с литературным уклоном. Ребята много читали, любили писать сочинения, рассуждать, знали наизусть множество стихов и текстов пьес...

Я была счастлива, что работала именно в математической школе.

5. Не думали Вы о совмещении работы во 2-й школе с другой деятельностью, скажем, научной или литературной?

Научная деятельность меня никогда не прельщала, не люблю теорий. Мне нравится делать что-то конкретное, плоды этого «что-то» я должна видеть. Я любила работу с людьми.

К тому времени, как я попала во Вторую, я уже написала «Кошку на промокашке» о своём первом классе. И в течение всей работы во Второй и потом я всё время писала прозу («Песок под ногами», «Общая лыжня», «Шаман» и другие).

Правда, с публикацией моих книг дела обстояли плохо. «Кошка» пролежала 25 лет, потому что Прилежаева и Медынский, великие педагоги и писатели того времени, сказали, что моя «Кошка» — антипедагогическое произведение, и запретили её печатать.

6. Расскажите о вашем педагогическом опыте во 2-й школе. Была ли у Вас уже сложившаяся методика преподавания до 2-й школы?

Поскольку я преподавала уже 5 лет, какая-то методика у меня была.

Главный принцип преподавания для меня заключался в том, что дети должны сами открывать новое, а не повторять за учителем.

Второй принцип: дети должны открыть в себе свой талант и научиться проявлять его. Человеку важно выбрать ту профессию в жизни, которая будет постоянно приносить ему радость.

Третий: нужно создать такую обстановку, чтобы дети чувствовали себя раскованными, могли говорить всё, что они думают, даже если это расходится с мнением учителя и порой наивно и беспомощно.

Четвёртый: обязательно надо выпустить джинна из бутылки, то есть высвободить из человека все его и позитивные, и негативные качества, чтобы он сам увидел себя внутреннего со стороны. Только тогда учитель может помочь ученикам осознать свои способности и недостатки. Только тогда может начаться работа человека над собой.

7. Столкнулись ли Вы с необходимостью изменить ваши педагогические подходы, придя во 2-ю школу?

Нет, мои методы только подтвердились. С одной стороны, мне было легко работать во Второй, потому что впервые в жизни я могла открыто быть самой собой, делать то, что считала нужным, и за это никто не осуждал меня. Программы по литературе и русскому составляла сама.

Проверяла бесконечные тетради, так как сочинения давала и по литературе, и по русскому языку (сочинения по русскому должны были содержать фразы и слова на те правила, которые легли в основу работы над ошибками предыдущих сочинений по литературе).

Ходила на уроки коллег.

Бесконечно работала с ребятами индивидуально: учила писать сочинения, отвечать, помогала разобраться в психологических проблемах.

С учениками я тоже считала себя ученицей, многому училась у них (их аналитическому подходу ко всему), пыталась разобраться в их увлечениях (битлами, например), вместе с ними включалась в поиски редких книг в букинистических магазинах и прочее. Мои ученики были очень умными, и никак нельзя было оказаться смешной в их глазах. Вообще-то я люблю учиться.

8. Как Вы составляли программу? Чем она отличалась от стандартной программы для общеобразовательных школ?

Это была совсем другая программа. В 7-м классе я учила ребят чувствовать слово. Поэтому читала им рассказы сама, просто чтобы они услышали слово. А потом ребята анализировали рассказы, отвечали на вопросы. Моя задача была подготовить такие вопросы, так построить урок, чтобы они ощутили отношение автора к каждому герою, поняли идею, время, в которое рассказ был написан, и прочее.

Но чаще всего сразу после прочтения я просила ребят написать сочинение, чтобы они попробовали самостоятельно разобраться в произведении. Давала много тем, можно было взять и

свою. Обсуждение рассказа происходило обычно после того, как я проверяла сочинения. От того, что написали ребята, зависело, какие задавать вопросы, как строить урок, в каждом классе по-своему.

Разговор о следующем произведении включал в себя и элементы сравнения, например, какая разница в подходе к теме «Маленький человек и общество» в двух произведениях?

Обязательно читали почти все основные произведения Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоевского... И, хотя уроков по литературе в нашей школе было больше, чем в обычных, мы не могли успеть обсудить в классе всё, что нужно было пройти по стандартной программе — к экзаменам ребята сами прочитывали «Любовь Яровую», статьи Ленина и прочее.

9. Какие были у Вас приёмы изложения материала?

Уроки делились на лекции и семинары. О семинарах я уже говорила: ребята сами открывали то или другое произведение. Моя задача была точно поставить вопросы, собрать воедино, сформулировать чётко то, что они открыли, добавить то, о чём не сказали.

В биографических лекциях я старалась показать творческий путь писателя — с его духовными исканиями, поисками новых жанров и форм, с его переходами от оптимизма к пессимизму, от романтизма к реализму, с его трагедиями.

В литературоведческих лекциях знакомила ребят с разными подходами к одному и тому же произведению, с анализом литературных произведений в работах крупных критиков. Разбирала блестящие работы Бахтина — о Достоевском, Бочарова — о Толстом, Якобсона — о Блоке. Тут же давала официальную точку зрения и точку зрения наших педагогов — Камянова, Фейна...

Старалась в начале лекции зажечь ребят, как бы загадать загадку, поставить задачу. Естественно, в каждой лекции была своя «мелодия» — к каким выводам подвести ребят.

10. Как Вы устанавливали контакт с классом?

Приёмов никаких не было, я чувствовала ребят, они чувствовали меня и никаких конфликтов не было, была радость общения, глубокое уважение друг к другу. Это взаимопонимание со многими ребятами — до сих пор. Мы встречаемся, перезваниваемся, переписываемся.

11. Как Вы прививали ученикам любовь к своему предмету?

Поначалу некоторые ребята считали, что литература им ни к чему, их главное дело — математика и физика, но очень скоро они начинали с увлечением заниматься литературой. Ничего специального я для этого не делала. Пожалуй, только одно: в каждом классе в начале работы над темой я исходила из ощущений учеников, их заинтересованности, которые я выудила из сочинений сразу после прочтения произведения. Главное было зажечь их, влюбить в стихи, в рассказ...

И, наверное, ещё одно. На каждом уроке каждый ученик чувствовал себя необходимым, его мнение очень важно и мне, и одноклассникам. Если это был общий разговор, должны были высказаться все. Если солировал кто-то один, например, делал доклад или отвечал на мои вопросы у доски, весь класс писал рецензии.

Это важный элемент методики. Ученик должен слушать отвечающего и реагировать на всё, что тот сказал. И он не может ограничиться общими словами. Лист разделён вдоль пополам, слева пишется то, что отвечающий высказал интересного, получается как бы план его ответа, справа — то, чего он не сказал. Для того чтобы написать рецензию, нужно прекрасно знать материал. В результате каждый ученик за урок получает отметку. Это вовлекает всех ребят в предмет обсуждения.

12. Как Вы поощряли успешных и наказывали нерадивых учеников?

Мне важно было сделать так, чтобы все ребята говорили. Поэтому я не скупилась на похвалы, иногда и преувеличенные, иногда за одну интересную мысль могла поставить пятёрку. Наказаний никаких не было. Двойка была редкой отметкой.

В первые месяцы обучения вообще двоек в журнал не ставила — ведь ребята ещё не умели воспринимать прочитанное, не умели отвечать, не умели писать сочинений — за что же их наказывать? Конечно, после каждого их сочинения я писала рецензию, что удалось в сочинении, что нет. Часто рецензия была больше сочинения. Ребята должны были понять, что нужно для того, чтобы научиться писать сочинение, доклад, статью. Работала я и с каждым индивидуально, тратила на это очень много времени. Зато в 10-м классе почти не было троек.

Нерадивых (Ваше определение) учеников старалась почаще тормошить, неожиданно задавала вопросы, часто вызывала к доске с индивидуальными заданиями. Очень быстро они переставали быть нерадивыми, потому что в основном ребята были умные и хотели учиться.

13. Как Вы вели себя с учениками, которые хорошо знали ваш предмет, но чем-либо не нравились Вам (характер, внешность, манера держаться, говорить и т.д.) ? И наоборот — с теми, кто предмет знал плохо, но импонировал вам в человеческом плане?

Ответить на этот вопрос трудно, потому что в основе моего отношения к ученикам была любовь, я НЕ замечала их недостатков, а может быть, ребята поворачивались ко мне своей лучшей стороной, не знаю. По-видимому, нужно разделить два понятия. Первое: черты характера, манера поведения... Они могли быть и экстравагантными. Меня это никак не раздражало, наоборот, привлекало, потому что каждый проявлялся по-своему. Второе: это предательство, подлость.

Помню случай, когда рослый парень злобно бил об пол хрупкого и маленького. Я просто оттащила его от жертвы и вышвырнула из класса. История случилась в первый год существования школы как физико-математической, а обидчик учился в школе до того. В нашей Второй такого быть не могло. Тот, кто бил, сам был жертвой. Он был очень несчастным. Никто никогда не видел в нём человека. И судьба его сложилась горько. Во Второй он проучился недолго, так как совсем не был подготовлен к ней.

Конечно, в глубине души жили особые чувства к тем ребятам, что были мне духовно близки, в каждом классе их было предостаточно. Как ни странно, сейчас кое-кто из тех, кто казался мне не близким духовно, оказался очень даже близким. Со многими ребятами: и с теми, кто мне очень нравился, и с теми, кто не был близок, но близок сейчас — встречаюсь и регулярно переписываюсь.

14. Бывали у Вас любимые и нелюбимые классы?

Бывали. Объяснить это трудно. В некоторых классах словно сам воздух был пропитан взаимопониманием, улавливались мельчайшие нюансы. В других внешне всё было хорошо, может быть, даже лучше, серьёзнее, чем в любимых, с точки зрения сути работы, но не было того, что называется »Бог вдохнул» — горения. Кстати, потом оказалось, что в классах любимых порой оказывались люди чужие, а в нелюбимых — словно родственники: сейчас в моей жизни, как ни странно, появилось много ребят именно из нелюбимых классов. Не могу объяснить этого феномена. Может быть, произошло это потому, что сместились акценты. С точки зрения сегодняшней, все классы — любимые и все мои ученики — любимые!

15. Как повлияла на Вас 2-я школа? Где и как Вы работали потом?

До работы во Второй школе я была очень несчастным человеком, а стала счастливым на всю жизнь, хотя, естественно, не всё и не всегда у меня складывается. После Второй вела литературное объединение от Союза писателей, но там занимались люди от 18 до 70 лет. Больше в школе не работала.

В обычной школе работать больше не могла, так как привыкла к высокому уровню учеников и к полной свободе преподавания. И не могла работать без своих коллег, так как атмосфера в школе для меня играла решающую роль.

16. Случалось ли Вам совмещать преподавание с другой работой? Если да, то было ли между этими работами взаимовлияние?

Всю жизнь совмещала преподавание и работу писательскую (написала 22 романа). Естественно, взаимовлияние было сильное. Психология и там, и там. Но этот вопрос требует глубокого анализа.

17. Какие были отношения в педагогическом коллективе? Был ли директор реальным лидером учительского коллектива или были другие «неформальные» лидеры?

Естественно, наш директор был лидером. Мы все понимали его, любили, уважали и старались сделать школу такой, какой он её задумал. Он дал нам возможность быть самими собой и работать так, как мы хотели.

Это как сад: вот твой участок, и ты возделываешь на нём землю, сажаешь дерево, окучиваешь его. При этом ты видишь, что делают другие. Каждый возделывал свой участок с любовью, отдавая все способности, а соединение участков и создавало общий сад.

А могли мы возделывать свои участки благодаря Фёдорычу, как мы ласково называли директора: он поддерживал нас во всех наших делах и своими широкими плечами в течение десяти лет закрывал от советского окружения.

Большую роль в школе играла завуч по воспитательной работе — Наталья Васильевна Тугова. Добрый, весёлый, творческий, очень энергичный человек. От неё, как и от Овчинникова, исходил свет. Она »работала» с каждым учителем отдельно. Ей было важно вытянуть из учителя его творческие способности, его желания, его веру в себя. Многим она помогла научиться работать с классом. Мы с ней понимали друг друга с полуслова. Она никогда не приказывала мне, просто радовалась всему, что я делала.

Она, Г. Н. Фейн (замечательный преподаватель и замечательный завуч) и Ф. А. Раскольников (талантливый педагог) в течение десятилетий были самыми близкими моими друзьями и сейчас остаются ими. Все учителя играли в школе большую роль, потому что все были личностями.

Один из самых ярких и необычных людей — Анатолий Александрович Якобсон. Он читал блестящие лекции о поэзии Мандельштама, Блока и других поэтов Серебряного века, что тогда само по себе было проявлением большой смелости. Но Якобсон читал эти лекции с разрешения и благословения директора.

В актовый зал сбегалась вся школа (и ученики, и учителя), сидели друг у друга на плечах. Съезжались и гости, даже из Ленинграда приезжали.

Часто в актовом зале перед всеми учениками происходили споры между литераторами. Это учило ребят вести дискуссии.

Есть такое понятие — «духовный лидер». Но таких духовных лидеров в школе было много. Большое влияние на учеников, кроме Якобсона, оказывали все наши замечательные литераторы — Камянов, Фейн, Раскольников, Блюмина, Тугова!..

18. Возникала ли «цеховая» конкуренция между предметниками, т.е. считали ли, скажем, математики, что их предмет важнее литературы?

Мне никто ни разу не сказал — мол, не задавай столько на дом, сколько ты задаёшь, твой предмет не так важен. С математиками, которые вели математику в моих классах, у меня никогда конфликтов не возникало, была нежная дружба. Каждый из нас делал своё дело.

19. Происходил ли обмен опытом между учителями, (обсуждение программы, требований, методов преподавания и т.д.)? Сталкивались ли мнения на этой почве (плохая программа, не те требования, неправильные методы) ?

У нас было методическое объединение словесников. В него входили Г. Н. Фейн, Ф. А. Раскольников, З. А. Блюмина, А. А. Якобсон Н. В. Тугова, В. И. Камянов, А. В. Музылёв (до ухода) и я. Мы обсуждали, как преподносить ребятам того или другого писателя, как трактовать то или иное произведение. Иногда наши обсуждения продолжались по несколько дней.

Например, обсуждали, как давать «Горе от ума». Каждый должен был предложить свою концепцию произведения и дока-

зать её текстом. Естественно, за одну встречу все высказаться не могли. И ребят я просила предложить в сочинениях свою трактовку произведения. После этого я знакомила их с точкой зрения каждого из словесников.

Конечно, мы обсуждали и программы, и методы преподавания. Руководил этим наш завуч Г. Н. Фейн.

Конфликтов между нами никаких не возникало, мы все глубоко уважали и любили друг друга. Между литераторами никогда не было борьбы за часы, наоборот, старались друг другу помочь, чем могли.

Надо сказать, каждый из нас был достаточно самокритичен и постоянно пытался совершенствовать свои методы. Часто ходили на уроки друг к другу.

20. Был ли учительский коллектив дружным? Если да, то в чём это выражалось?

Коллектив был очень дружным. За все годы работы в школе я ни разу не услышала сплетни или дурного слова о ком-то. Школьные перемены были для нас праздником: преподнести подарки имениннику, перекинуться впечатлениями от прошедшего урока, задать важный вопрос, закончить начатый спор, рассказать, расспросить о прочитанном и пр. Мы (не только литераторы) часто общались вне уроков.

Наши педсоветы были всегда очень интересными. К нам в гости с докладами приходили психологи, социологи, врачи. На педсоветах всегда обсуждались очень важные вопросы преподавания и воспитания, что помогало нам потом в работе. На педсоветах как правило обсуждался лишь положительный опыт кого-то из нас.

Чужеродной в коллективе изначально была лишь Круковская. Воинственная, злобная, она ненавидела всех, кто выделялся. Неугодным ученикам стремилась испортить биографию — могла в выпускном классе поставить двойку по химии, чтобы парень пошёл в армию, а не в институт. Была ярой антисемиткой.

21. Случались ли увольнения учителей на почве «несовместимости» с педколлективом? И, наоборот, случалось ли, что администрация школы или РОНО хотели учителя уволить, а педколлектив отстоял?

Поначалу у нас работали учителя, оставшиеся от прежней школы. Человечески многие из них были очень даже симпатич-

ными, но они как-то быстро исчезли из нашей школы, по-моему, уходили сами.

Конфликты учителей с учителями (оставшимися от прежней школы) были только из-за отношения к ребятам. Помню лишь один случай увольнения учителя. А. В. Музылёв в летнем лагере выпивал вместе с ребятами. Ему пришлось уйти из школы.

22. Расскажите о внеклассной учительской работе. Всегда ли это происходило по инициативе учителей или же иногда по «разнарядке сверху»?

Никаких разнарядок не было. Каждый учитель мог делать всё, что ему интересно. Кто-то любил турпоходы, кто-то — общешкольные мероприятия. Мне же нравилось оставаться наедине со своим классом: и когда мы вместе в трудовом лагере, и когда вместе поём песни у костра, обмениваемся книгами, разговариваем обо всём на свете. Нам было хорошо вместе — как семья.

Очень любила проводить литературные вечера, в которых участвовали все ребята: кто-то читал стихи, кто-то играл на фортепьяно, кто-то — на гитаре (гитаристов было всегда много — из старших классов гитаристы приходили учить новеньких), кто-то оформлял зал, кто-то был осветителем, кто-то готовил программу...

Лишь сейчас понимаю, что я замыкалась в своих классах, и это был мой недостаток, но мы с ребятами проводили такую большую работу, что не оставалось сил и времени ни на что другое.

23. Как Вам удавалось сохранять дистанцию с учениками во время внеклассного общения?

Я уважала ребят, и они уважали меня. Проблем не возникало. До сих пор сохранились глубоко уважительные отношения.

24. Как Вы справлялись с классным руководством?

Никакого моего руководства не было — была общая, очень интересная и важная для всех нас жизнь.

Главной была работа индивидуальная. Внушала каждому, что он сильный, умный, способный и что у него есть талант, который он должен открыть в себе. Это требовало огромных духовных и душевных затрат.

Фактически весь день и часть ночи готовилась к урокам, проверяла тетради, — все силы были отданы школе. Дочка росла беспризорной, с мужем отношения были напряжённые.

25. Внеклассную работу Вы считали «вторичной» по сравнению с преподаванием или считали их одинаково важными?

Внеклассная работа и преподавание для меня были единым целым. Главная моя задача — вырастить счастливых людей со своим собственным мнением обо всём в жизни, помочь открыться таланту.

Это возможно было сделать только в тесной связи образования и воспитания, т.е. и на уроках, и вне уроков. Ничего не получилось бы, если бы я была лишь классной дамой, а не вела литературу. И хорошо не получилось бы, если бы я вела только уроки и не проводила много времени с ребятами после уроков и во время каникул.

26. А кто должен заниматься воспитанием, семья или школа?

И семья, и школа. Но, к сожалению, часто семья не в состоянии сделать это на должном уровне, так как родители слишком заняты, а ребёнку необходимо участие взрослых постоянно, когда возникает множество вопросов, когда каждое мгновение что-то происходит вокруг и в душе ребёнка. И обычная советская школа (если в ней нет увлечённых педагогов) часто тоже вредила человеку, так как забивала в нём творческие возможности.

Вторая же школа была островом в советском лагере — она сформировала много сотен блестящих людей, необыкновенных по душевным качествам, порядочных, добрых, чистых и образованных, творческих и думающих, а самое главное — сумевших духовно реализовать себя. Наши ученики — особые люди. Все мы родственники, все соединены тайной Второй школы.

27. Существовали ли разногласия между учителями по поводу воспитания учеников?

Помню один серьёзный конфликт. Мы закончили обсуждать «Героя нашего времени», и мальчишки находились под влиянием Печорина. Трое ребят в кабинете пили вино. Классная дама (учительница черчения) устроила на классном часе жесткое разбирательство — обличала, унижала и выгнала ребят из комсомола. Один из мальчиков раздобыл очень сильное лекарство, которое может привести к смерти, шёл по улице и глотал таблетки, пока не упал. Его с трудом вернули к жизни. Что потом стало с учительницей, не знаю. Мальчика я забрала к себе в класс.

28. Приходилось Вам воздействовать на детей с помощью родителей или директора?

Родителей никогда не вызывала. А на родительских собраниях только нахваливала ребят. Если родители приходили сами с какими-то проблемами, всегда исходила из интересов ребят и говорила о них только хорошее. Конфликтов ни с родителями, ни с ребятами не было.

Никогда не возникало необходимости вести ребят к директору. Иногда они в его кабинете оказывались (однажды кто-то из ребят во время игры в футбол попал Фёдорычу мячом в очки), но разбирались сами. Директор на такие вещи никогда не сердился: не нарочно же они это сделали! Он всё понимал и всегда поступал благородно по отношению к любому ученику, старался встать на его точку зрения. (Мои ребята Шефа не боялись, по крайней мере те, кого я спрашивала).

29. Как происходили переводы учеников из одного класса в другой?

Только однажды у меня был такой случай, когда первого сентября в классе оказалось 50 человек, а должно было быть 40. Но тех ребят я не знала.

Второй случай был связан с профессором Е. Б. Дынкиным. Он решил создать избранные классы — с математической точки зрения. Перевёл много ребят из моего в другие классы: с его точки зрения, они не были гениальными математиками. Это стало большой травмой для ребят, так как они уже проучились в этом классе год, очень любили друг друга. В 9-м классе я этих ребят забрала обратно в свой класс.

30. Что такое феномен 2-й школы?

Подавляющее большинство учеников Второй школы расценивают годы, проведенные в ней, как один из самых значительных периодов в своей жизни, во многом обусловивший формирование их личностей. О школе всегда вспоминают с теплом и любовью, общаются и дружат до сих пор. В этом одно из проявлений «феномена» Второй школы.

Думаю, сливалось всё вместе: необычная атмосфера и климат в школе, сразу открывавшие ребятам необычные отношения между людьми, выводившие их из одиночества, вводившие в мир добра и любви, толкавшие к желанию совершенствоваться, плюс высокий уровень преподавания и особое образование, соединяющее в общее целое математику, физику, историю, литературу.

31. Какие недостатки были в системе 2-й школы? Что Вам не нравилось? Что бы Вы изменили и как?

Мы не были бдительны и допустили то, что нас разгромили. Не умели соблюсти формальностей (не писали отчётов, не вели бумажной работы), нас интересовали только суть и наш праздник.

Школа не подготовила ребят к враждебному, сложному миру реальной жизни. Многие ребята после окончания школы ожидали такого же понимания, такой же доброты от тех, с кем сталкивались, и терялись, встречаясь со Злом. Я не исследовала судеб всех наших выпускников, но процент ребят, не справившихся с враждебным миром, не маленький.

32. Как Вы объясняете прочные и теплые связи между учениками 2-й школы в течение десятилетий?

Феноменом Второй школы. Любовью. Светом.

Израиль Моисеевич ГЕЛЬФАНД,

лектор по математике во 2-й школе в 1960-х годах, академик, исполнилось 93 года

ДОРОГИЕ РЕБЯТА!

Я рад, что Вы учитесь в такой замечательной школе. Почему я называю эту школу замечательной? Потому, что те традиции, которые сложились здесь много лет назад, по-моему, очень правильные. Я сам многому научился, работая с ребятами во Второй школе.

Работая со школьниками, я лучше понял, что нельзя интересоваться одной математикой и что математика это не спорт, кто быстрее и больше решит задач. Математик — тот, кто понимает. Надо не просто уметь решать трудные задачи, а понимать математику.

Математика неотделима от других областей — физики, биологии, музыки, поэзии, философии и других классических дисциплин. Я хочу отметить четыре важнейшие черты, общие для математики, музыки и других наук и искусств: первое — красота, второе — простота, третье — точность и четвертое — безумные идеи. Хороший математик сейчас не может заниматься только математикой. Особенно хорошо это понимаешь, когда работаешь со школьниками. Чем шире горизонт, тем удобнее и легче математическая техника.

Я поздравляю Вас и Владимира Федоровича Овчинникова (замечательно, что он вернулся в школу) с днем рождения школы.

Елена ВАСИЛЬЕВА,

ученица 1967—1970 гг., 8—10 «А»

ЗНАКОМСТВО С И. М. ГЕЛЬФАНДОМ

Я записала эти слова И.М. во время своей недавней встречи с ним в Америке, где он работает сейчас в Ратгерсовском Университете. Ему 93 года, но он реально работает в математике и биологии. Общаясь сейчас с И.М., я подумала, что те же четыре качества — чувство красоты, четкости, простоты и безумные идеи характерны для него, не только как для ученого, но и как для педагога. Расскажу об этом на своем примере.

Мне повезло — поскольку родители дружили с И.М., он много занимался со мной математикой. Пока это были отдельные устные задачи — про взвешивание монет и т.п., всё шло нормально.

Но как-то, когда я была во втором классе, И.М. решил заглянуть в мои школьные тетрадки и пришел в ужас: «Мы не будем решать задачи, пока ты не научишься красиво писать!». И тут же, отложив всё, более важные дела, он стал вместе со мною писать ряды единиц, двоек, троек. Каждая цифра нами обсуждалась: «Посмотри, какая эта единица некрасивая — она вся изогнулась, так нельзя! А вот эта двойка хорошенькая». Я поняла, что И.М. искренне их любит, эти цифры, и какое варварство, когда их уродуют или окружают грязью.

С тех пор я, совсем не аккуратный человек, стала очень старательно писать. Позднее я много раз слышала от И.М., что ошибочно думать, будто математика «из головы», нет — это работа руками, «мысли приходят в голову, когда пишешь цифры».

Я думала, что порадую родителей и И.М., когда, никому не сказав заранее, сама пошла и поступила в 7 класс Второй школы. Реакция И.М. была неожиданной: «Это же так банально, ну пой-

ди хоть сразу в 8 класс, это интересно. Ты согласна?» Мне пришлось перескочить через класс. Так быстро и безумно было принято тогда это решение. Задним числом я понимаю, что оно было правильным: хотя я не была хорошо готова и к 7 классу, но мне необходима была встряска.

Про то, что объяснять математику надо с самых простых вещей, я услышала от И.М. еще раз совсем недавно — он объяснял, как учить математике Аню, мою младшую дочь, которая сейчас тоже учится во Второй школе. Сначала последовательность задач проверили на мне — я уже давно работаю врачом, поэтому, если я поняла, значит — просто. «Надо еще раз начать с простейших последовательностей цифр, постепенно их чуть-чуть усложнять, но, главное, не спешите, никакого спорта в математике!!!».

Михаил ГАВРИКОВ

ученик 1965—1969, 7—10 «А»

ОБ О. В. ЛОКУЦИЕВСКОМ И ВТОРОЙ ШКОЛЕ

Я познакомился с Олегом Вячеславовичем Локуциевским в 1965 г., когда поступил в 7-й класс 2-й школы. В те годы преподавание математики во 2-й школе было двухуровневым. С одной стороны, давалось базовое образование в рамках обязательной программы, которую проходили с нами «обычные» школьные учителя. С другой — были занятия по специальной программе, составленной приглашенными известными математиками (И. М. Гельфанд, Е. Б. Дынкин, Б. В. Шабат, Ю. И. Манин и др.). Они же и занимались со школьниками,

Одним из таких математиков был Олег Вячеславович Локуциевский — известный тополог и крупный специалист в области вычислительной математики, работавший в Институте прикладной математики АН СССР. Именно он взял шефство над нашим 7 «А», и с тех пор 4 года до окончания школы мы все испытывали научное и человеческое влияние этого незаурядного ученого.

Начиная с 7-го класса, занятия по спецматематике строились по университетскому принципу, в частности, нам не ставили оценок, но в конце семестра устраивали зачет и экзамен с оценкой.

Темы занятий в 7-м классе были традиционными: метод математической индукции, раскраска карт с обсуждением проблемы четырех красок и классификации правильных многогранников, теория делимости, включая основную теорему арифметики, элементы комбинаторики, бином Ньютона, классические неравенства и пр.

Тщательно подбирались задачи, которые сначала предлагались для самостоятельного решения, а затем подробно разбира-

лись на занятиях. Обстановка на уроках по спецматематике в целом напоминала занятие математического кружка, но уровень занятий был весьма высоким.

Педагогическое мастерство Олега Вячеславовича делало возможным многие вещи, немыслимые в 7 классе. Например, теория делимости излагалась с использованием основных алгебраических структур — групп, колец и полей, большое внимание уделялось кольцу вычетов.

В 8-м классе появились лекции, которые читал Олег Вячеславович потоку 8-х классов, и семинары, которые вели его помощники (в нашем 8 «А» занятия вёл ведущий сотрудник Института прикладной математики АН СССР Леонид Григорьевич Хазин).

В 1-м семестре читалась теория множеств. Олегу Вячеславовичу удалось в доступной для столь юной и неподготовленной аудитории изложить важнейшие и непростые понятия и результаты канторовской теории множеств, связанные с мощностью множеств. Конспект этих блестящих лекций, составленный самим Олегом Вячеславовичем, был отпечатан и выдан каждому слушателю. Сейчас эти материалы стали, к сожалению, раритетом.

Во 2-м семестре читалась топология: индекс замкнутой кривой относительно точки, теорема о неподвижной точке, основательно обсуждалось топологическое доказательство основной теоремы алгебры. Для этого подробно изучались комплексные числа и элементарные функции.

Эта часть курса изобиловала нетрадиционными подходами. Например, натуральный логарифм определялся через площадь криволинейной трапеции под графиком гиперболы, а комплексные числа понимались как минимальное расширение поля вещественных чисел, в котором разрешимо уравнение х2 = -1.

В 9-м классе Олег Вячеславович и Борис Владимирович Шабат объединили в один поток четыре класса (9 «А, Б, В, Г») и стали читать лекции этому большому потоку. При этом уменьшилась возможность для личного общения с Олегом Вячеславовичем. В 9-м классе Борис Владимирович прочитал классический курс линейной алгебры, а в 10-м курс теории функций комплексного переменного.

Олег Вячеславович в эти годы прочитал метрические пространства, ввел ряд топологических понятий и перешел к непрерывным функциям. После чего он читал дифференциальное и интегральное исчисление (9-й класс). Под конец обучения он рассказал основы теории меры и интеграл Лебега (1-й семестр 10-го класса).

Главной целью занятий было формирование у слушателей математической культуры, развитие мышления на базе современных математических понятий, языка и результатов. Понять, что такое математика, только из школьной программы (при всей ее важности) невозможно. Современная математика говорит на другом языке, она решает другие задачи. Приобщить ребят к миру «взрослой» математики, помочь им обжиться в этом мире, а заодно понять, хотят ли они дальше жить в нем, и было целью обучения.

Поэтому отсутствовало «натаскивание» на решение задач с целью победы на олимпиадах. Разумеется, такие победы приветствовались, но были частным делом каждого ученика. В этом проявился и научный, и государственный подход к математическому образованию: приоритет отдавался постижению универсальной картины математического мира, а не мозаичным представлениям о нём. Именно такой путь даёт на выходе людей, способных глубоко разбираться в проблемах математики и смежных наук (механики, физики, астрономии, биологии, экономики и др.) и решать возникающие в этих областях сложные задачи, в чём заинтересовано всё общество.

Олег Вячеславович был не только крупным математиком, но и тонким ценителем и знатоком музыки, живописи, литературы. Его исключительная порядочность создавала на занятиях непередаваемую атмосферу благожелательности, одухотворенности и принципиальности.

Олег Вячеславович не делил учеников на бездарных и одаренных, перспективных и безнадежных и готов был «возиться» с каждым. В то же время Олег Вячеславович не был добреньким. Он был нетерпим к пошлости и низости, а его присутствие буквально очищало мысли, речь и душу. Вероятно, здесь проявился некий общий закон: достичь больших высот в той или иной области знаний могут, в основном, люди разносторонне образованные и духовно неиспорченные.

С позиций сегодняшнего дня отчетливо понимаешь, насколько уникальным культурным явлением была 2-я школа тех лет. В ее становлении огромная заслуга тогдашнего (и нынешнего) директора школы — Владимира Федоровича Овчинникова, которому удалось, преодолевая многие препоны, собрать под одной крышей выдающихся ученых и наладить совместную работу.

Вместе с тем 2-я школа продукт советской цивилизации с ее приоритетом духовности, культом знаний и востребованностью этих знаний обществом. По этой причине вряд ли в обозримом будущем станет возможным воссоздание подобного культурного феномена.

Светлана ГАНЕЛИНА (ныне Новикова)

ученица 1965—1968 гг., 8—10 «А»

«А ЕЩЕ ВТОРАЯ ШКОЛА! »

Так говорил мне мой папа всю жизнь, когда я делала какие-нибудь глупости.

Во Вторую школу я пошла, не до конца понимая, что это такое и как это изменит мою жизнь. Словно подчиняясь чьему-то генеральному плану. Наверно, так устремляется рыба на нерест (сравнение до смешного буквальное, поскольку в классе со мной оказался Боря Новиков, с которым мы поженились через три года после окончания школы).

Мой интерес к математике был неглубоким и со временем прошел совсем. Однако, учась в обыкновенной школе (№152, рядом с метро «Аэропорт»), я ходила на районные и городские олимпиады по математике. Это началось в 6 классе, и к 7-у меня уже пригласили заниматься в Вечерней математической школе (ВМШ).

Там я встретила Олю Иванникову, с которой мы познакомились еще в 6 классе на районной олимпиаде. Она мне очень понравилась, потому что тихо и серьезно обдумывала свой вариант, тогда как сидевшая рядом с нами Оля Рожанская, едва прочитав условия задач, забормотала, завозилась и очень быстро пошла сдавать свои листочки. Я спросила ее: «Ты что — не будешь решать?» «Уже всё решила», — ответила она. Она оказалась очень способной, «перескочила» через класс и через год, когда я пришла в ВМШ как ученица 7 класса, Рожанская уже училась в 8-м.

Занятия в ВМШ проходили раз в неделю, по субботам. После обычных уроков мы ездили на 6 дополнительных часов математики: 2 часа лекции и 4 семинарских. Постепенно я отказалась от всех

прочих увлечений и кружков, а в то время у меня были разнонаправленные интересы и я очень долго не знала, что же выбрать.

С радостью прекратила брать уроки музыки. Пианино было нужно маме, а не мне, и она часто заставала меня с книгой на пюпитре поверх нот, уныло тычущей пальцем в клавиатуру. Перестала ходить в литературную студию Дворца пионеров на Ленинских Горах (я писала стихи). В общем, была готова на любые жертвы ради математики. В простой школе учительница называла меня Софьей Ковалевской, и родители боялись, что я слишком развоображаюсъ.

Уже лет в 13 я существовала в некотором смысле самостоятельно, и моё решение заниматься в ВМШ, а потом и переходить во Вторую школу никто из старших не оспаривал. Ездить приходилось неблизко, от метро «Аэропорт» до «Ленинских гор», где в одном из залов Дворца пионеров нам читали лекции, а после них мы шли в здание Второй школы и занимались по классам.

Лекции слушали все сразу — и 7-и, и 8-классники, так что я не очень страдала, что не всё понимала. Наверно, 8-классникам легче, думала я, но потом оказалось, что понимать не всё — нормальное явление.

Семинарская группа мне досталась очень хорошая. Ее вели Катки — Толя и Света. Она называлась не обычной буквой «А», а еврейским «алеф», что мне было приятно. Впервые я оказалась в классе, в котором я не принадлежала к «нацменьшинству»: евреи составляли примерно половину. Это относилось и к ученикам, и к учителям. Не скажу, что это было очень для меня важно, поскольку я одинаково дружила с разноплеменными людьми, но отсутствие национализма во Второй школе радовало.

В обычной школе я сталкивалась с детским антисемитизмом даже среди детей так называемой интеллигенции, и это ставило меня в тупик. Помню, как моя одноклассница из 152-й школы, девочка с абсолютно еврейской внешностью и фамилией, уверяла, что она русская. Мне было стыдно, и я решила, что никогда не буду стесняться и скрывать, кто я.

Прозанимавшись год в ВМШ и сдав вступительный экзамен, я была зачислена в 8 «А» класс Второй школы. В классе были и мои знакомые по ВМШ, и ребята из математического кружка МГУ. Кажется, в нашем классе были только те, кто получил на собеседовании «пятерку», плюс принятые без экзаменов за успехи на олимпиадах.

В начале года у нас было 42 ученика, но в течение учебного года 6 человек отсеялись. Несколько человек, оказалось, пришли

в математическую школу по ошибке. Среди них были хорошенькие девушки, которые просто любили общество умных мальчиков (а во Второй школе таких мальчиков было много). Эти девочки ушли еще в середине года, а двух мальчиков с устойчивыми тройками перевели в дальние буквы алфавита: классы «Д» и «Е».

В этой школе многое отличалось от того, к чему я привыкла в прежней. Все мы были «новенькими», и нам давали понять, что учиться здесь — дано не каждому. Что это право надо подтверждать. «Не хотите заниматься серьезно — идите в школу по месту жительства. На ваше место стоит очередь!» У завуча и преподавателя литературы Германа Наумовича Фейна была своя стандартная формула: поймав нарушителя, он суровым голосом вопрошал: «Какой класс? 8-й «А»? Сколько человек в классе? 40? Ну что ж, будет 39!» Но это было не слишком всерьез. Главным же отличием школы было уважение к личности ученика.

Учителя давали нам понять, что от нас ожидают многого. Не раз было, что ученик предлагал свой — лучший — способ решения, и старшие без сопротивления признавали наше частичное превосходство. Например, по математике и химии учителя выбирали себе в помощь самых сильных учеников — принимать зачеты. Помню, как в 8-м классе я сдала зачет химику на «тройку». Расстроившись, я пошла к своему однокласснику Жоре Сивоконю, который тоже принимал зачет, и получила у него «четыре». Каково же было мое удивление, когда в итоге мне вывели «четверку»!

Это было еще до того, как у нас стала преподавать Круковская. Круковская сильно отличалась от прочих учителей. Она явно комплексовала в этой чужеродной для нее среде. «Вот наставлю вам двоек, и ваши папаши, доктора и академики, на коленях будут меня умолять: спросите наших детей! А я — не спрошу! Так двойки в четверть и выведу!»

Между учителями Второй школы и обычной была колоссальная разница хотя бы в том, что почти все второшкольные педагоги были не только учителями. Они приносили в школу ауру другой — большой — жизни, в которой вопросы дисциплины или успеваемости не заслоняли горизонта. Например, наши биологи, аспиранты академических институтов, проводили лабораторные занятия, на которых мы могли со скальпелем в руках изучать строение мозга. У нас на глазах усыпили и разрезали подопытную собаку. На уроке биологии нам показали новейший фильм о делении клеток.

Литераторы объединялись в кафедру литературы. Герман Наумович Фейн, который был специалистом по Льву Толстому и Михаилу Шолохову, прочитал несколько лекций о «Войне и мире». Зоя Александровна Блюмина, которая была еще и режиссером какого-то любительского театра, читала лекции о драмах Чехова.

Блюмина была нашим классным руководителем — третьим по счету. Первым был Музылев. Когда мы только пришли в школу, ему было 24 года, и многое в его поведении я теперь объясняю его мальчишеством. На первом же классном часе он сказал: «Не буду утомлять вас размерами моей обуви и другими подробностями. Скажу лишь, что окончил МГУ...»

Далее он назначил бригаду дежурных из 6 человек, в которую попали и мы с Олей Иванниковой. Мы должны были следить за порядком, каждый день подметать и по субботам мыть пол в классе. За каждое замечание, сказал он, дежурство будет продлеваться. Поскольку замечания вроде недостаточно влажной тряпки и т.п. у него были всегда, наше дежурство продолжалось до второй четверти. Мама Оли Иванниковой не выдержала и поехала к Музылеву разбираться, как это можно дежурить по классу три месяца подряд?

Но неожиданно нашего классного руководителя призвали в армию. Ребята продолжали с ним переписываться, но его письма выдавали такую ребячливость, что меня это скоро перестало интересовать.

Помимо наказания дежурным, у Музылева была еще одна система штрафов: упражнения по Розенталю. Будучи чем-то недоволен, он изрекал: «два упражнения по Розенталю!» Мне это наказание не выпало ни разу, но я по собственному почину стала делать упражнения из сборника Розенталя для студентов университета. Они были трудные и очень длинные. Розенталь представлялся мне грозой и молнией, и когда много лет спустя к моей маме пришел Дитмар Эльяшевич Розенталь и я увидела небольшого сухонького старичка, я рассказала ему, как нас им стращали.

Анатолий Александрович Якобсон был полной противоположностью Музылева. И хотя после окончания школы я ни разу Якобсона не видела, он был для меня самым главным Учителем. Для нашего класса он был и литератором, и историком, и классным руководителем. Классное руководство как ограничение нас какими-то рамками ему претило. «Неужели я должен следить за вашей дисциплиной?! Я что — жандарм?!» Мы успокоили его, пообещав, что за своей дисциплиной проследим сами. «А дневни-

ки?» Мы сказали, что отметки из журнала в дневники будут выставлять дежурные. «А я только расписываться?» — обрадовался Якобсон. «Они и распишутся». Ему это понравилось, и до заступления на вахту классного руководства Блюминой мы сами справлялись с дневниками. У меня до сих пор хранится дневник, где почерком моего приятеля Леши Пригожина выведено: «замечание за разговоры на уроке».

Якобсон был самым необычным и самым талантливым из учителей. Он был громадой, и, кажется, мы это быстро поняли, хотя первое, что бросилось в глаза — это его нервное состояние. Он совершенно не мог находиться в покое, ему труднее было сидеть и слушать, чем читать лекцию. Однажды во время очень интересной лекции о поэзии он как-то виновато сказал: «Потерпите, я скоро закончу, вы, наверно, устали слушать». Обычный учитель сказал бы: хорошо вам сидеть, а я тут шесть часов перед вами...» Якобсон же искренне считал, что нам труднее, чем ему.

А мы сидели не шелохнувшись. Иногда во время этих общих лекций в актовом зале он стучал спичечным коробком по столу, что означало: выключите магнитофон. Потом стук повторялся, и магнитофон можно было включить снова. Таков был уговор с теми, кто хотел записать его лекции. «Выключались» наиболее крамольные места. А то, что на эти лекции можно было приводить кого угодно — под нашу ответственность — воспринималось как норма.

«Как он не боится?!» — поражались мои родители, когда я пересказывала дома его уроки. Он читал нам стихи из «Доктора Живаго». Обсуждал на уроке истории только вышедшую и тут же изъятую книгу Некрича о Великой Отечественной, где приводилась страшная статистика репрессий высшего и среднего командного состава к моменту начала войны. Из отдельных фактов складывалась картина чудовищной стратегической бездарности Сталина1.

Не то чтобы у меня дома ни о чём таком не говорили, нет, мои родители в оценках были близки к Якобсону, но они не были диссидентами. Мы, разумеется, читали самиздатовскую литературу, но читали тихо, подпольно. Якобсон же действовал, рисковал, и это вызывало уважение. Он мог сказать на уроке, что вчера, в день рождения Сталина, был на Красной площади, потому что стало известно, что сталинисты хотят провести демонстрацию, и его «пригласили» на разговор.

1 Стратегия соответствует целям, а своих целей Сталин, увы, добивался неизменно. (Прим.ред. )

Якобсон был всегда естественным. Посреди урока он мог вдруг засмеяться собственным мыслям и сказать: «Хорошую частушку услышал:

На столе стоит графин,

Рядом четвертиночка

Мой миленок — хунвейбин,

А я — хунвейбиночка».

Или поделиться, как ему влетело дома за потерянный где-то в походе рюкзак. «Но представьте: на следующий день жена потеряла кошелек с месячной зарплатой!» Он был удовлетворен... Якобсон часто погружался в свои мысли и потому бывал рассеян. Как-то в троллейбусе он долго рылся в карманах, отыскивая 4 копейки (их надо было опустить в кассу и оторвать билетик). Отсчитав требующиеся копейки, он по рассеянности положил их в карман, а все свои деньги опустил в кассу. Вместе с ключами от квартиры, о чем со смехом рассказал нам.

Считалось, что Якобсон преподает нам три предмета: русский язык, литературу и историю. Русским языком он заниматься не стал, только выставлял за него оценки в сочинениях. Литературу вёл потрясающе! Наплевав на школьную программу, он выстроил свою собственную. Начали с поэзии, а потом перешли к прозе. Он брал рассказы, небольшие новеллы, читал нам целиком вслух (благо уроки были сдвоенные или даже строенные) и предлагал высказываться. Последние пять минут оставлял себе.

Он прочитал нам «Случай на станции Кречетовка» Солженицына, «Первый поцелуй» и «Ди Грассо» Бабеля, что-то Мопассана, «Кошку под дождем» Хемингуэя... Высказывания наши он выслушивал внимательно, никогда не подавлял своим авторитетом.

Каким контрастом я запомнила урок литературы, проведенный заменявшим его Фейном! Герман Наумович предложил тему: зачем нужно искусство? Приученные Якобсоном не стесняться, мы доверчиво стали высказываться. Фейн осмеял каждого. Он бойко парировал, был очень остроумен, но его манеры, сама его поза словно говорили: ну-ну, послушаем, что за чушь вы несете. В конце урока нам было страшно интересно, что же думает он сам, но ... прозвенел звонок, и Герман Наумович, так и не высказавшись, вышел из класса.

С того дня Фейн связан в моём восприятии с Мефистофелем, и я избегала его. Думаю, не я одна. Мой приятель Боря Блехман, который был старше на класс, сделал в своем сочинении припис-

ку для своей учительницы, Татьяны Львовны Ошаниной: «Пожалуйста, не показывайте это Г. Наумовичу».

Мой литературный вкус формировался во многом благодаря Якобсону. В 1965 году вышел том Андрея Платонова. Якобсон посоветовал купить. Так я открыла для себя этого замечательного писателя. Я уже не говорю о поэзии: здесь для меня не было большего авторитета. Кто-то из ребят спросил его мнения об Евтушенко. Он ответил пословицей, известной в двух вариантах: «на безрыбье и рак — рыба», или «в бесптичье и зад — соловей» (кажется, привел оба варианта). Потом поинтересовались, кого он считает лучшими из живых советских поэтов. Он назвал троих: Иосифа Бродского, Давида Самойлова и Владимира Корнилова. Пятнадцать лет спустя я рассказала это Самойлову. «Он был прав» — спокойно принял Давид Самойлович. Еще через пятнадцать лет я передала это Корнилову. Тот не ответил ничего.

Как наш классный, Якобсон был обязан как-то надзирать за нами. Это был абсолютно не его вид деятельности. Помню, наш класс устраивал вечер. Анатолий Александрович, чтобы не мешать нам веселиться, ушел в соседнюю комнату и что-то читал. Я зашла к нему с каким-то вопросом. Он заговорил об Ахматовой и протянул мне только что вышедший ее сборник «Бег времени» с авторской дарственной надписью. «Тоше и Майе» было надписано ее рукой...

В 9 классе Якобсон перестал вести уроки литературы. Он объяснил это нам так: «я же иду с вами не по программе, а вам потом придется вступительные сочинения писать». Но какое-то время еще были его блистательные лекции в актовом зале: Есенин, Маяковский, Мандельштам, Пастернак, Цветаева, Ахматова, Лорка...

Запрещение читать лекции для него было ужасно. Он сказал мне это сам, стоя на школьном крыльце с папиросой: «Мне не разрешают делать то, что мне больше всего хочется».

Как учитель он был довольно деликатен, не иронизировал зло, никогда не свирепствовал. Помню, как Сережа Киселев, отвечая на уроке истории, несколько раз называл японского императора королем. Якобсон поправлял его, а потом не выдержал:

— Киселев, если ты еще раз скажешь «король Японии», я тебе «два» поставлю!

— Король Японии, — продолжал Киселев...

— Садись, Киселев. Четыре.

А мне он поставил «четверку» со словами «за наивность»...

Однажды мы с Борей Новиковым взяли на вечер встречи выпускников нашего сына. Это был, кажется, 1991 год. На сына Школа произвела большое впечатление. Он сказал: «Я привык слышать про Вторую школу и воспринимал это как миф. Оказалось — всё правда». Что уж он там увидел и понял, не знаю.

2003 год

P.S. Я всю жизнь гордилась своей причастностью к Школе. Думала, что ТАМ мы получили что-то особое, чего не было в других местах. Что держит нас в жизни, придаёт смысл. Но, видно, Школе не удалось сохранить это навсегда, и другим поколениям чего-то очень важного не хватило. Совсем недавно я услышала от выпускника 2001 года: «Мне не с кем прийти на вечер встречи. Из нашей компании — из семи человек — я остался один живой. Кто спился, кто ушел в наркотики, у кого был бизнес — застрелили...»

Я понимаю, на дворе другое тысячелетье. И все же, я очень надеюсь на Владимира Федоровича Овчинникова, ведь не зря он согласился вернуться. Надеюсь, что возрожденная Вторая школа, как в лучшие свои времена, сможет заряжать своих новых учеников не только знаниями, но и жизненной силой.

2006 год

Юра ЗБАРСКИЙ (ныне Георгий Ефремов)

ученик 1965—1968 гг., 7—8 «А» и 9 «Е», учился с выпуском 1969 года

ТАКИЕ УРОКИ

Школа была всегда.

Отец и мама уходили туда, а оттуда несли домой связки тетрадок. Я ночью спал за шкафом, а они шелестели какими-то изложениями и сочинениями.

Отец часто рассказывал о своей Школе. И выходило, что у него на работе вечно какие-нибудь большие события. Там постоянно что-нибудь случалось.

В отцовских рассказах меня пугали имена: Рувим Ехананович, Феликс Раскольников, Владимир Фёдорович Овчинников. Слова были трудные и раскатистые. Я поначалу думал, что всё это — сказка, вот и люди там зовутся необычайно громко, звучно и непохоже на наших обыкновенных соседей.

Но самая любимая сказка была про школьный театр, ЛТК. Я долго обманывался: мне казалось, что театр и школа — почти одно и то же.

Иногда к нам приходили люди Оттуда. Как-то нагрянул громогласный и страшный Воля Рогов, а отца дома не было. Воля Рогов страшно ругался, шумно ходил по изумлённой коммуналке и кричал (то ли бабушке, то ли ещё кому-то):

— Они, видите ли, полагают, будто доверить нам ключ от школы — всё равно, что вручить полоумному бомбу! Мы, конечно, ничего репетировать не будем! Мы схватим ключ, после чего созовём в актовый зал легкомысленных девиц, предадимся разврату, а в итоге испещрим школьные стены нецензурными надписями! Ноги моей больше не будет в этом иезуитском колледже!

Феликс Раскольников пел у отца на днях рождения. Пел какие-то непонятные песни на английском языке. А они запомнились (например, «Down by the river side»).

Потом стали меня брать на спектакли в школьный театр. Помню арбузовские «Годы странствий» и «Город на заре». Я тогда понял, что было главным в этой сказке. Преображение. Привычные люди обращались в героев. Потом они, правда, нисходили в наш общий мир. И всё равно не разучивались взмывать туда, где всё было огромно, прекрасно и осмысленно.

Я с 1-го класса мечтал стать своим этой Школе. Но туда принимали только взрослых.

Зато отец стал меня возить в дальние походы. Летом 1964 года его любимый класс отправился на Северо-запад (по-моему, это был 10 «Ж», доходило и до такой буквы!). Сначала мы пошли в Псковскую область, в Михайловское. Во дворе Пушкиногорской турбазы ребята затеяли футбол. Отец глянул с крыльца на эту кучу-малу и сказал: «Теперь знаю, что имел в виду Пушкин: и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть»! Дальше была Эстония. За ней — Питер.

Среди всех выделялся Вадик Делоне. Он был умудрённый, утомлённый и какой-то ничей. Это несмотря на то, что из взрослых, кроме отца, в походе была только одна мама — его. Компанию Вадику создавали самые колоритные личности в классе: исполинский Паша Дьяконов, лукавый Володя Вьюков, рыцарственный Боб (Володя) Гришин, элегантный Женя Пушкарь. Разговоры вертелись вокруг самого важного: как бы кого закадрить/склеить. Я поневоле впитывал передовой опыт.

В следующем году класс отправился на Юго-запад — во Львов, в Закарпатье, а далее через Коломыю и Измаил — в Одессу.

Там я подружился с Володей Бусленко. О нём отец говорил, что Бус — уникум, никому до него не удавалось сделать в пяти словах 16 ошибок. И всё-таки я верю, что этот невероятно одарённый человек напишет о Школе, о нас, о моём отце. Без него наш союз неполон.

Зимой 1965 года все собрались на даче у Паши Дьяконова. Володя Вьюков спросил отца: как с точки зрения закона расценить суд над Бродским. Отец ответил: «Сложно с точки зрения закона оценить беззаконие».

Соседка и детская подружка Ира Попова решила поступать в Школу. Я тогда осмелился подумать: а если и мне?..

После того, как расстались родители, пришлось много путешествовать по Москве. Мы с мамой сменили четыре жилья. Учебные заведения мои тоже постоянно менялись. В итоге вышло, что я перебывал в семи школах и в десяти разных классах.

Стоило попробовать. С математикой у меня было не очень, но ведь дело шло о мечте. И меня взяли!

Мои первые впечатления — самые примитивные. В Школе стояли не парты, а столы. Девочек почти не было. А мальчишки были в основном «ботаники». Я же был довольно развитым (физически) оболтусом. И для начала меня взволновал глобальный вопрос: где и с кем курить? К радости, на второй день мы близко познакомились с Женей Юрченко, и эта проблема разрешилась. За полгода компания пополнилсь Серёжей Недоспасовым, Геной Лубяницким, Андрюшей Мищенко. Скучать мы не давали ни себе, ни другим. Подробнее об этом см. материал С. Недоспасова. У Сергея блистательная память. А у меня от неё остались какие-то лохмотья.

Спецкурс по математике вёл Олег Вячеславович Локуциевский. Его сын Витя, прозванный ласково Куциком, был нашим одноклассником.

Не знаю, видел я в жизни подлинных аристократов или нет. Но, когда вспоминаю Олега Вячеславовича, думаю, что — да, видел и знал.

Помню: мы в очередной раз набедокурили, и двое из нашей компании — Андрей Мищенко и Серёжа Недоспасов (кличка «Спас») — отправились к Шефу за документами. Их исключали из Школы.

То ли остальные расслабились, потому что опасность пронеслась мимо и над нами не капало. То ли процедура изгнания приелась... Словом, никто особенно не суетился.

В тот день спецсеминар по математике шёл первым уроком. Олег Вячеславович, войдя в класс, не улыбнулся и даже не поздоровался. Он довольно долго стоял у окна, потом повернулся к нам и сказал — глуховато, негромко, но очень внятно:

— Там ваших товарищей выгоняют из школы. А вы пальцем не желаете пошевелить. И при этом называете себя интеллигентами.

Такие были уроки.

Под конец 8-го класса я оголтело влюбился в девушку гораздо старше меня — подружку по студии при Центральном Детском Театре. Рая не знала, куда меня деть, и придумала невыполнимое задание: велела сдать экзамены по математике на 5.

Я выучил наизусть все ответы на все вопросы. Израиль Ефимович Сивашинский был потрясён. Ставя мне «отлично», он приговаривал:

— Вот и вы иногда можете, если очень захотите!

Зато Музылёв злорадно вкатил мне три с минусом за незнание, к какому типу предложений относится фраза «На реке весенний ледоход».

Но пять по русскому от меня никто не требовал.

К тому времени я уже вовсю погрузился в театральную жизнь — рисовал для ЛТК афиши и программки, изображал падающее за сценой тело в спектаклях «Ш2» и «Теория невероятности». И вообще стал в театре (особенно в Театре на Таганке) бывать чаще, чем в школе и дома.

Стрелять билеты мы отправлялись сплочённой боевой группой. Она вытягивалась сложным зигзагом от перрона станции метро Таганская-кольцевая до самого входа в театр. Самыми активными и удачливыми были Витя Тумаркин, Гена Лубяницкий и Серёжа Недоспасов.

Сейчас кажется, что я проводил там круглые сутки. Видел три редакции «Павших и живых». Был на «запретной» премьере, когда сначала вывесили одну афишу (кажется, «Антимиров» Вознесенского), потом другую, потом обе сняли. Спектакль задерживался часа на полтора. Актёры вместе со встрёпанной публикой толклись у служебного входа. Было известно, что Сам поехал в управление культуры — пробивать разрешение. Потом подъехала «Волга», вышел мрачный Любимов. К нему бросились Высоцкий и Кузнецова:

— Юрий Петрович, что будем играть?

— Играть будете, что я велю.

Так «Павшие и живые» были представлены в первый раз. Привычное сообщение той поры: «Спектакль будет объявлен особо».

Сейчас так и подмывает объявить ту пору особой. Даже если это преувеличение, я надеюсь, что оно простительно. Как писал Окуджава:

Всё это от любви. Что в том худого?

Когда в 2003-м вышла книжка записок о Школе, Алла Смотрицкая, одна из первых отцовских выпускниц, прислала письмо:

«...О своих уроках литературы напишите, об этом в книжке ничего нет. Вы говорите, что пошли в учителя, потому что уроки — это немножко театр. Вы скромничаете или действительно недооцениваете того, что умеете делать. Ваши уроки — это подлинный театр. Вы в этом театре режиссёр и главный исполнитель. Учительство, как и многие другие профессии, может быть уважаемым ремеслом, когда преподаватель следует методике, придерживается системы. Это замечательно, но это можно описать, и этому можно научить. Ваши уроки — искусство. Это искусство театра, когда заученный текст воспринимается как импровизация, когда учитель воздействует не только на мысли, но и на чувства. Причем, не один, не два ученика... вовлечены в Ваше действо (хотя и этого было бы достаточно), а весь класс. Вы ведёте урок, и в классе нет отстающих, хулиганов, непосед. Мне кажется, Вы и не знаете, что у учителей бывают проблемы с дисциплиной в классе. Это ли не Театр в самом замечательном смысле, когда все 40 человек, таких разных, заняты только тем, что происходит пусть не на сцене, а у доски, точнее — у учительского стола, когда Вы заставляете 16-летних подростков, часто довольно циничных, плакать, и смеяться, и обсуждать литературных героев XIX века как своих современников. Напишите об этом своем опыте во 2-й школе...»

Кто и как скажет об этом?

Я много раз брался письменно вспоминать о Школе, об отце, об учительстве и ученичестве. Всегда подступала вязкая немота, сродни косноязычию, даже безграмотности.

Стихотворений о Школе у меня нет. Но она, я верю, есть во мне самом. И поэтому (как у Гайдара в «Судьбе барабанщика» все песни были военные) все мои моленья — о Школе:

По следу правды и добра

над миром шла звезда —

она из нашего двора

была видна всегда.

О трезвости учителя

мне пели много лет —

но у меня была земля,

какой на свете нет.

О блуде, о мирской беде

гудел набат земной —

но грязи не было нигде,

а музыка — со мной.

Любовь — закон, и смерть — закон,

и целый мир в груди,

пускай ты с ними не знаком,

а все равно иди.

И если радость на кону

одна — всего одна:

какая разница — кому

достанется она?

И со стеклянного холма

посмотришь: ну, дела!

зачем-то облегла зима,

зачем-то жизнь была.

И эти сумерки стерпеть

положено: года!

а только жаль, что я теперь

моложе, чем тогда.

О Якобсоне говорить и писать я тоже так и не научился. Привожу отрывки из давних заметок, почти ничего в них не меняя.

Толя (Анатолий Александрович, Тоша) преподавал у нас в школе историю и литературу. И еще читал лекции о поэзии — для всех, после уроков. Все ломились на его лекции. Я тогда пытался изображать свободу и независимость от посторонних мнений: уроки Якобсона прогуливал, на лекциях бывал лишь дважды. И очень горевал, что Наташа Симонович (я за ней ухаживал) берет у него частные уроки русского языка. Как-то я дожидался её на лестнице. Вдруг открывается дверь, на площадку выходит Якобсон (покурить). Видит меня:

— Ты чего тут уселся?

— Девушку жду.

— Ступай на кухню и там жди свою девушку.

Проявить несгибаемость у меня не вышло. Поплёлся на кухню, где сам Анатолий Александрович напоил меня чаем. При этом он монотонно ворчал: «Девушку ждет! Лучшего места не отыскал, где девушку ждать!..»

Если я почему-то являлся на урок истории, Якобсон меня неукоснительно выгонял из класса. Просидеть академический час

молча я не умел, а Толя не терпел разгильдяйства. Потом А. А. удивлялся, почему я успешно сдаю зачеты. Разгадка в том, что я — после удаления с урока — шёл курить в ближний туалет, где мощный голос Якобсона слышался вполне отчетливо.

Однажды (в очередной раз) маму вызвали «на ковер» к Владимиру Фёдоровичу Овчинникову. После разбора моих проказ мама рыдала в коридоре. И Якобсон подошёл, чтобы её утешить.

После он подолгу жил у нас в доме. Они с матерью расстались накануне его отъезда в Израиль.

Толе пришлись по вкусу некоторые мои стихотворные сочинения. «Покажем Дезику!» — решил он. И мы поехали к Самойловым, в Опалиху. Поначалу я ездил в Опалиху только с Толей. Потом осмелел и стал выбираться один.

Мы с Якобсоном тогда разлучались редко, вместе бегали за продуктами для Толиной мамы, по делам, по знакомым. Когда его допрашивали, я «дежурил» в дверях 40-го гастронома. Толя выходил от следователя и на всю улицу провозглашал:

Не хочу я на Лубянку,

А хочу на Якиманку!

Как-то мы с Геной Лубяницким оказались у Якобсона во время обыска. Всё было спокойно и чинно, пока не стали изымать «тамиздатскую» книгу, в точности не помню — какую. Толя застонал:

— Боже мой! Что теперь будет, что будет! Что со мной сделают!

Даже следователь стал его успокаивать: «Ну не надо, Анатолий Александрович, не стоит так уж переживать, мы ведь не изверги».

— Да хрен бы с вами! — заорал Якобсон. — Какое мне до вас дело! Эту книгу мне дали на ночь! Я ее сегодня должен был вернуть!

Тогда было больше тревоги, чем испуга. Мне страстно хотелось быть как взрослые. Я стал сочинять «подмётные письма»1. Якобсон ругался:

— Знаешь, что сказал Маяковский Светлову? «Я умею писать агитки, и я их пишу, а вы не умеете — и не пишите!»

Я очень обиделся.

К этим письмам я относился так же увлечённо, как к школьному рукописному «Красному треугольнику». Мы его делали вме-

1 Речь идёт о письмах в защиту арестованных и репрессированных (популярный жанр в те годы).

сте с Володей Бусленко. А главными авторами (кроме, естественно, нас двоих) были Толя Левин и Витя Тумаркин. Володя Бусленко:

...Я увижу, я увижу,

Я сквозь тучи разгляжу —

До звезды Луну понижу,

А Полярную звезду

В ранг Луны я возведу...

Толик Левин:

.. .Машины с рычаньем — мимо.

Несчастье в небе легло.

Ах, как мы легко ранимы

И как нас убить легко!..

Витя водил меня по Университетскому проспекту и читал стихи Павла Когана. Через год Когана сменил Светлов. Потом — и навсегда — воцарился Самойлов.

В дневнике Самойлова есть такая запись: «У Юры Ефремова (...) — «тот» свет2. Даниэль, старуха Олсуфьева3, прекрасная, как всегда с гитарой, старый, чудный Богораз4, Толя Якобсон. «Тот» свет мил».

Иосиф Аронович Богораз — дед моего однокашника Сани Даниэля. А старуха Олсуфьева — его жена. Для нас она была Алла Григорьевна, или Бабушка, или Аллочка.

Тогда она пела про «руины, где на стенах, как мишень — человеческая тень». И захмелевший Толя в восторге кричал: «Слышишь? Вот как стихи нужно писать!»

Вот какую песню она тогда впервые спела:

ИВАН, НЕ ПОМНЯЩИЙ РОДСТВА

Жил на Руси по воле Божьей

И рос как сорная трава

Простой калика перехожий —

Иван, не помнящий родства.

2 Люди, вернувшиеся из сталинских лагерей.

3 Зимина (урожд. Олсуфьева) Ольга (Алла) Григорьевна (1903—1986) — жена И. А. Богораза, театральный редактор, сценарист, актриса, узница сталинских лагерей.

4 Богораз Иосиф Аронович (1896- 1985) — экономист, узник сталинских лагерей, отец Л. И. Богораз-Брухман. Автор рассказов и повестей (в основном, на лагерно-тюремные темы).

Он не боялся расстояний,

Не ведал горечи труда —

Питался жалким подаяньем

Без ложной примеси стыда.

С детьми в деревне был он дружен,

Простонародием любим,

И хоть России не был нужен —

Однако ангелом храним.

И даже баба из подвала,

Когда его вели в тюрьму,

Ему калачик подавала

И в ноги кланялась ему.

Это был последний такой день на Якиманке, последний с Якобсоном. Оказывается, тогда и кончилась юность...

Помню 1 июня — день рождения Самойлова.

Сначала устроили футбол, причем я по неведению встал в ворота. Якобсон пробил пенальти, после чего меня долго приводили в чувство. Потом была массовая прогулка по размокшей глине. Толя учил сына лазить по деревьям. Потом сидели под старой яблоней.

Помню сумбурный спор Давида и Толи. И слова Д. С. о том, что правота и сила не состоят в родстве.

Хмельные, но не слишком веселые, мы возвращались на станцию. Компания была немаленькая; мы брели, растянувшись метров на 50. Якобсон шагал впереди, что-то бормоча сам себе. Я всю дорогу возбужденно объяснял одной растерянной барышне про вредоносность Андрея Вознесенского. Уже на платформе Толя отвел меня в сторону.

— Старик, нельзя так. Зачем ты так с женщиной разговариваешь?

Я в изумлении начал оправдываться, что ничего грубого не говорил, только повторял мнение самого А. А. о Вознесенском.

— Да нет, я о твоем тоне. Не надо топтать человека. Она ведь ни в чем не провинилась, а ты распетушился. Нельзя так.

Такие были уроки.

Из Иерусалима я получил от него несколько писем. Ни одного не могу найти. Помню, последнее заканчивалось словами: «С червоточиной стал ваш покорный слуга...»

В Школе я проучился три года. После 9-го класса стало очевидно, что математику и физику я «не тяну», да и с другими дис-

циплинами справляюсь без блеска. Наверное, можно было и дальше испытывать терпение учителей и администрации. Но — затосковалось по «взрослой жизни». Да и отца (одного из основателей школы) не хотелось подставлять.

Я устроился санитаром в клинику Первого мединститута и поступил в вечернюю школу на заочное отделение. Работа была через день, занятия — по выходным, а всё остальное время я проводил в родной Школе. Шеф хмуро констатировал: «Теперь ты стал нас чаще навещать!»

К этому же времени относится такой эпизод. Весной 1969 года ко мне в гости на Якиманку пришли Гена Лубяницкий и Женя Юрченко. Мы вышли во двор и стали от нечего делать даже не гонять, а перекатывать мяч.

Минут через десять к нам подскочил какой-то пьяноватый ветеран, по виду — явно из внутренней службы. Он принялся нас обзывать хулиганами и стилягами (?!) и пугать неотвратимым возмездием. Мы, поначалу культурно, стали ему объяснять, что шум и непорядок во дворе происходят скорей не от нас, а от компании доминошников, которая неподалёку с треском забивала козла и при этом совершенно не стеснялась в выражениях. Кончилось тем, что мы его просто послали. Через полчаса подъехал «воронок», куда загрузили Женю и Гену. Мне удалось увернуться.

Часа два я гулял вокруг нашего отделения милиции. Потом не выдержал и вошёл внутрь. Ребята сидели за барьером. Дежурный хмуро на меня уставился:

— Чего тебе?

— Да вот пришёл товарищей проведать.

— Нашёл себе, тоже, товарищей.

Гена и Женя хором стали требовать, чтобы меня выставили вон.

Ещё через час их выпустили. На прощание участковый сказал: «Нельзя так вести себя в Москве. Ведь Москва — это же столица мира!»

Ещё через три дня в школу пришла «телега», и провинившихся вызвали на ковёр к Шефу. Я напросился с ними, и меня пустили. Женя Юрченко начал объяснение в эпическом ключе: «Владимир Фёдорович! Представьте себе старый двор — этакий каменный гроб...».

Выслушав нас, директор помолчал и сказал: «Плохо же мы вас учим, если вы не понимаете, что нехорошо демонстрировать своё умственное превосходство над первым встречным... идиотом».

Прошло десять лет. Мы с Женей Юрченко зашли в какой-то магазин и увидели в очереди Шефа. Сами не помним, как мы — уже не мальчишки, а, грубо говоря, отцы семейств — обнаружили себя прячущимися в углу за колонной. Помнили, что за вину — накажут. Потому что невиноватых нет, как сказал гений.

А сейчас нам уже не страшно. Увы. Некоторым удаётся даже ласково поучать Владимира Фёдоровича.

Да и сам он добросовестно не помнит, сколько раз выгонял нас из школы. И правильно. Мы — его молодость. Мы всегда были заодно.

Жизнь предлагает множество занятий. Не все они становятся уроками. А нам — повезло....

Как-то, спустя много лет после Школы, одноклассники решили собраться у меня в Тёплом Стане. Я, готовясь к встрече, сделал смешной альбом, куда поместил самые разные высказывания о преподавателях и недорослях.

Стало не до смеха, когда вдруг обнаружилось двустишие Чухонцева:

Во сне я мимо школы проходил

И, выдержать не в силах, разрыдался.

Константин ОСТРОВСКИЙ1,

ученик 1965—1967 гг., 9—10 «А»,

ШКОЛА СОБСТВЕННОГО ДОСТОИНСТВА

Я окончил Вторую школу в 1967 году, почти 40 лет назад. Конечно, воспоминания остались отрывочные, а из них далеко не все стоят того, чтобы их публиковать. Мне кажется, главным делом и даже подвигом школы, которую я имел честь окончить, было то, что она воспитывала в нас, учениках, чувство собственного достоинства. Как? Вот только несколько примеров.

Как-то раз на уроке химии я невзначай порвал линолеум на столе и был справедливо отправлен учительницей к директору. Ожидался разнос и тяжёлые вопросы, зачем я это сделал (а я это сделал низачем), но вместо выговора Владимир Фёдорович просто сказал мне, чтобы я починил испорченный стол. Это было так потрясающе, что запомнилось до сих пор.

То ли в 9-м, то ли в 10-м классе был недолгий, как мне помнится, период, когда во Второй школе старостам было разрешено самим вписывать замечания в дневники своих товарищей. Когда наш староста Дима Соболев (он умер 12 апреля 1996 года; вечная ему память!) стал делать такие записи, «пострадавшие» возмутились, и многие их поддержали.

Наталья Васильевна Тугова, наш классный руководитель, устроила собрание. Был довольно горячий и откровенный спор; помню, что я выступал на стороне «пострадавших»; Наталья Ва-

1 В школе у него было прозвище «батя», а сейчас он батюшка о. Константин. (Прим. Н. В. Туговой)

сильевна, естественно, защищала позицию администрации (впрочем, сейчас я не уверен, что она была с ней действительно согласна).

Чем дело кончилось, я плохо помню; наверное, старосты больше дневников не касались. Но важно не это, а то, что Наталья Васильевна нас уважала, поощряла искренность, давала нам высказаться, хотела, чтобы у нас была своя точка зрения и мы умели её отстаивать.

В 10-м классе мы с приятелями часто прогуливали уроки, и дошло до того, что Наталья Васильевна пригласила в школу мою маму. Если бы мама узнала о моих прогулах, она бы очень огорчилась, а я маму жалел (ну и себя тоже) и поэтому попросил Наталью Васильевну не рассказывать маме о прогулах. Она обещала. И сдержала обещание!

Должны ли учителя выполнять такие просьбы учеников? Разумеется, нет. Но Наталье Васильевне важно было, как я сейчас понимаю, уйти от противостояния «училка — школяр» и доказать, что она не училка, а учитель. Этим она и школяра (меня) как бы призывала возвыситься от школярства к ученичеству. Это было уроком великодушия.

Впрочем, к чести Натальи Васильевны должен добавить, что тот её поступок не был из ряда вон выходящим. Мы все знали, что она великодушна, и просьба моя казалась вполне естественной. Было даже забавно (ведь не только мама, но и я избежал неприятностей), а вот сейчас я пишу эти заметки и мысленно низко кланяюсь Наталье Васильевне.

Ребята во Второй школе были из самых разных социальных слоев. В нашем классе учились и сын академика Вадик Петровский, и сын председателя Федерации футбола СССР Саша Ряшенцев, и сын доцента мехмата Коля Зверев. Но были дети, в том числе и я, выросшие в простых семьях.

Однако социальные различия нисколько не мешали нам дружить, мы их осознавали, но не придавали им значения. Ни «рафинированная интеллигенция» (выражение Натальи Васильевны) не задирала нос, ни «пролетарии» не завидовали.

Именно во Второй школе со мной произошло очень важное для меня лично событие.

В прежней школе, где я учился до 8-го класса, меня несколько лет обижали хулиганы, не избивали, но часто унижали. А я, хотя

был физически крепким и по натуре отнюдь не робким, привык перед ними сникать. Во Второй школе хулиганства не было, но окрестные подростки иногда к нам приставали. Привычка малодушествовать была у меня наготове.

Но однажды, помню, сижу я на уроке и смотрю в окно, а там к одному второшкольнику из «программистов» пристают два хулигана. Он одного толкнул, другого толкнул, да и пошёл себе. И вдруг меня осенила мысль: «Лучше пусть ударят в лицо, чем плюнут». В душе произошёл переворот. «Лучше пусть ударят в лицо, чем плюнут» — принял я как девиз.

Конечно, формула не очень точная и не вполне христианская, но какая-то правда в ней есть. Гордость — грех, однако и малодушие — грех. Интересно, что с того времени хулиганы ко мне — слава Тебе, Господи! — никогда не приставали.

Что такое чувство собственного достоинства? По-христиански, это чувство своей причастности Богу. Я — сын Божий по благодати, и это накладывает на меня высокие требования.

Насколько я помню, среди моих школьных товарищей не было православных христиан. Среди учителей, как я теперь узнал, были, но нам они об этом тогда не говорили.

Но чувство собственного достоинства, чувство того, что есть нечто высшее, чем сиюминутные интересы, что есть какая-то правда, которой мы причастны и которой не доглжно изменять, это чувство Вторая школа в нас воспитывала.

Сергей НЕДОСПАСОВ,

ученик 1965—1969, 7—10 «А» и «Б»

МОЯ ВТОРАЯ ШКОЛА

ДО ШКОЛЫ

До 1965 г. я учился в самой заурядной московской школе, где, кроме учителя истории (по-моему, Иветты Николаевны) вспомнить особенно и нечего. Школа была откровенно слабой, не было даже реальных отличников, и потому я единственный раз в жизни «висел» на какой-либо Доске Почета, хотя у меня и были одна-две «четверки».

Основной акцент в те годы у меня был на «внеклассной работе», т.е. обычной московской дворовой жизни, которая часто проходила на соседних стройках, а также в подвалах и на чердаках. Хотя два наших дома на углу Профсоюзной принадлежали Академии Наук и были заселены семьями соответствующих тружеников науки, соседние дома — откуда собственно и происходило большинство моих одноклассников — принадлежали Метростою.

Среди дворовых ребят было много откровенной шпаны, многие потом так и проследовали в места лишения свободы (но отнюдь не за вольнодумство). Помню, когда в компании мои дружки представляли меня очередному мелкому «авторитету» из соседнего двора, то текст бы примерно следующий: «Это — Серега, он хоть и «академик», но — законный парень...».

Единственное полезное следствие той дворовой жизни состояло в том, что классе в пятом мы гурьбой поступили в «юные моряки» Дворца Пионеров и стали значительную часть времени проводить на Ленинских горах, по соседству с будущей школой. Там я посещал еще несколько технических кружков, это расширяло кругозор и способствовало новым знакомствам.

ПОСТУПЛЕНИЕ

В Школу же я поступил в значительной степени случайно. Мой старший брат Андрей уже учился во Второй школе с 1963 г. на потоке «монтажников», так что его рассказы про школу, состоящую только из страшеклассников, а также про всякие там «тугрики» и Шефа, я слышал регулярно.

Но брат слыл крупным специалистом по школьным олимпиадам, по крайней мере районного и городского масштаба (такого количества дипломов я не видел ни у кого — ведь он исправно ходил на олимпиады по четырем предметам!). Тянуться за ним было невозможно, так что свой шанс попасть в Вечернюю математическую школу я упустил, так сказать, по семейным обстоятельствам — слишком велико было чувство противоречия.

Но летом 1965 г. брат принес домой информацию о наборе в 7-е классы и о том, что хотя основной состав уже укомплектован из «умных», в августе будет дополнительный набор в форме экзамена. Поскольку летом я был в спортивном лагере Дворца Пионеров (в качестве «юного моряка»), то готовиться было некогда, да я, собственно, и не знал — как. Ограничился решением некоторых задач из «Занимательной математики», типа про волка, козу и капусту.

27 или 28 августа я пришел на этот экзамен. Среди экзаменующихся моим единственным знакомым (по Дворцу Пионеров) был Леня Ханин (легко поступивший, но так же легко и покинувший школу после первого же года). Экзаменовать пришел немолодой учитель, одетый в безупречный костюм с галстуком (потом узнали — И. Х. Сивашинский). Продиктовал задачи: из четырех две начинались словами «Доказать в общем виде...» (такого в нашей «метростроевской» школе решать не приходилось). Третья задача была совсем простая — пример на вычисление, и еще была задача по планиметрии, явно олимпиадная. Дали, по-моему, часа два.

Попытки решить задачи «в общем виде» с помощью алгебраических выкладок успеха не имели, геометрическую задачу я, как мне показалось, с грехом пополам решил (т.е. предложил построение, однако доказательство мне самому не казалось абсолютно убедительным), короче, настроение стало кислым, а время неумолимо таяло. А тут еще мой друг Лёня, не дожидаясь конца, встал и пошел «сдавать» досрочно, на ходу сказав мне, что уже всё решил, мол, две — совсем простые, а две — действительно более трудные. Но какая же это вторая — простая??? И только тут до меня дошло, что одна из задач «в общем виде» решается логически, на-

пальцах, и не надо было делать никаких выкладок. Короче, пока Сивашинский принимал у передовиков (их был немного, остальные, как и я, пребывали в нервном ступоре и явно не успевали), я быстро перечеркнул свои алгебраические потуги и кратко записал решение.

Когда до меня дошел черёд, я начал с этих двух простых задач, потом пытался «втереть» еще одну задачу в общем виде (но не потому, что хотел сжульничать, просто искренне не понимал, как такие задачи решать, но хотел показать выкладки, которые могли как я думал добавить полбалла), и в конце перешел к геометрии. Мои наивные выкладки, даже вспоминать стыдно, Сивашинский с веселым смехом отверг, а про планиметрию уточнил, как я делал построение, и сказал, что всё правильно. Таким образом, я как бы решил 3 задачи, получил «четверку» и был принят в Школу. Мой друг Лёня ждал за дверью, у него было «четыре с плюсом», он умудрился сделать арифметическую ошибку в самой простой задаче.

Года через два при решении каких-то задач на уроках всё того же И. Х. Сивашинского вместе с моим другом, Лёшей Черноуцаном (ныне — деканом естественно-научного факультета в «Керосинке»), всплыла эта злосчастная задача по планиметрии. И оказалось, что решил я ее неправильно, просто добрый Сивашинский просмотрел1. Короче, в августе 1965 г. мне просто крупно повезло — может быть, самое судьбоносное везение в жизни.

ПЕРВЫЙ ГОД

Когда 1 сентября 1965 г. я в первый раз пришел в свой 7 «А», то разница с предыдущей школой сразу стала очевидной. Все были какие-то умненькие, чистенькие, а некоторые — румяные и кудрявые. Короче, интеллигенция. Большинство раньше ходили в Вечернюю математическую школу, и их приняли еще летом. Девчонок было мало, и они сразу сгрудились в одном углу класса, занимая 3 или 4 передние парты в левом от учителя ряду. Не было видно характерных второгодников — таких дылд, которые традиционно занимали последние парты.

Впрочем, это — не совсем так. На одной из последних парт гордо восседали два экземпляра, которые явно выглядели взрослеее других — как потом оказалось, Женя Юрченко (которого теперь можно посмотреть по телевизору и который мало изме-

1 На вступительных экзаменах проверяется умение мыслить, поэтому за хорошую идею можно поставить «+», хотя решение не закончено. (Прим. ред.)

нился за 40 лет) и Юра Збарский (ныне Ефремов). Оба курили (но не на уроке конечно). Более того, еще при самой первой перекличке после фамилии «Пивоварова» с этой задней парты послышалось оживление и кто-то громко сказал (голосом Юры Збарского): «О, здорово — пивком угостит!» Я тогда — как ни странно, учитывая «метростроевское» прошлое — не курил и пива еще не пил (первые отведал у ларька на Октябрьской из стеклянной банки в конце того же 1965 года и под руководством Юры Збарского, но это будет потом), поэтому реплика показалась интересной и запомнилась (только вот чем-чем, а пивком меня Оля Пивоварова так никогда и не угостила...).

Про учителей уже написали другие. Кроме Ф. А. Раскольникова, А. Ф. Макеева и их уроков, мне, пожалуй, из 7 класса больше всего запомнилась спецматематика. Дело в том, что я ни в какие математические кружки не ходил и ничего «выходящего за рамки» не знал. А тут пришел необыкновенно интеллигентный О. В. Локуциевский (естественно, папа нашего одноклассника, — в этом и состояла непобедимая «система» Второй школы) и начал нас учить необыкновенной математике.

Помню, на первых уроках (про множества и группы) он использовал термин «лемма», так вот я этот термин слышал впервые в жизни, и в тетрадку записал: «левма». Но самое поразительное, что всё это было хоть и трудно, но очень интересно и довольно понятно. И доступно даже тем, кто не читал заумных книжек по математике в свободное время (а такие были: помню рассказ о моём однокласснике Боре Фейгине на даче: «Во, Борька даёт — лежит весь день на траве и читает Фихтенгольца!»). Могу от себя добавить: небось, и не первый том!

Потом надо было сдавать зачеты по этой спецматематике, и вот тут-то наше уже сложившееся сообщество стало испытываться на прочность. Сдать можно было, только разобравшись, а разобраться без хороших записей было невозможно, поскольку этот курс был подговлен специально для нас, т.е. никакого учебника доступного для большинства 7-классников не было. А для обладания хорошими записями надо было внимательно слушать и не прогуливать. А это было, понятно, сложно.

Короче, эти первые зачеты, проводившиеся по университетской системе, (даже пришел еще какой-то «дядя» с Мехмата) нас «стратифицировали» и заложили основу для последующего деления на «умных» и «не очень». К счастью, мне удавалось все оставшиеся годы успешно балансировать, и примыкать то к тому, то к другому множеству, в зависимости от обстоятельств и личной выгоды.

А еще через год-два это привело к реорганизации наших классов, что с моей точки зрения было большой ошибкой, хотя инициаторы и хотели «как лучше». Вторая школа только выиграла бы, если баланс между «физиками» и «лириками» поддерживался в рамках каждого класса.

Про учеников и друзей надо писать отдельно. Но об этом — в другой раз. Могу только перечислить, с кем дружил, относя сюда, в первую очередь, тех, с кем были «устойчивые» связи вне школы.

Самые долговечные и разнообразные дружеские отношения были и остаются с Юрой Збарским (ныне Ефремовым); и, класса с 8-го, моим лучшим другом надолго стал Лёша Черноуцан. В разное время дружил с А. Цатуряном, В. Тумаркиным, В. Гурвичем, А. Мищенко, общался с Г. Лубяницким, А. Зелевинским, В. Локуциевским. После временного изгнания в «Б» класс — с И. Меджибовским (с которым регулярно говорил по телефону в течение многих лет скитания по чужбине), Л. Кобринским, С. Николаевым, Д. Ревякиным. Из девочек — с М. Раутиан, Д. Диниц, И. Калюжной, И. Павловской, Е. Сморгонской, потом — с О. Пивоваровой.

После набора дополнительных классов в 1967 г. — с И. Меньшиковым (и его сестрой Катей), Ю. Шабатом, А. Фейном, Р. Турецкой. Если кого забыл, прошу великодушно простить. Жаль, что почти со всеми связи утерялись. Как сказал бы Розенбаум «Нету времени». Грустно.

Добавлю, что уже после окончания школы в связи с посвящением в «шабашное движение» настоящими друзьями стали С. Тиходеев (в последние годы он куда-то исчез, по-моему, в последний раз виделись при подаче документов на выборы в РАН — тогда оба провалились) и А. Шарков. Ну и нельзя забыть, что я почти 30 лет работал в одной лаборатории с Р. Турецкой из «Д» класса, а на профессиональных «тусовках» встречаю А. Цатуряна и В. Савченко. Да и со своим другом Лёшей Черноуцаном я недавно «воссоединился» по благородному поводу — обучению молодого поколения высоким наукам.

ПРОДЕЛКИ

Разнообразный контингент учащихся очень способствовал различным милым шалостям. Откровенного хулиганства, конечно, не было, но в целом народ был горазд на выдумки. Время проходило весело. Помню, я разучил подпись Шефа. Все говорили, что очень похоже. Издавали шутливые приказы по школе, вывешивали их на доску объявлений. Сначала делали это на 1 апреля (например, «за

езду в школу на самосвале объявить выговор Т. Л. Ошаниной»), а потом стали делать по мере надобности. Еще у Шефа была машина, знаменитая «Победа» с номером 10 04 МОИ (на ней потом еще много лет ездил Рудик — Р. К. Бега). Она часто была припаркована прямо на территории школы. Помню, кто-то заклеил «1» и «4» — получилось «два нуля — МОИ». Казалось, смешно.

Припоминаю еще два сюжета, в которых вроде бы сам участвовал. Во-первых, в 7 классе принесли с урока труда стамеску и очень аккуратно стукнули ею по стеклянной табличке на кабинете завуча на 4 этаже (забыл фамилию завуча — это была завуч по элементарной математике, она у нас и преподавала). Звучит это, конечно, не очень прилично, но получилось вот что: табличка раскололась на 2 части, но они остались висеть на болтах, так что получилось (с перекосом) из одной строчки — две строчки. Вместо: «Зав.учебной частью» (в одну строчку) получилось (в две строки) «Зав.уч ебной частью». Висело очень долго, народ потешался (мы сами и направляли поглазеть).

А в 9 или 10 классе придумали перевесить таблички на туалетах (по-моему, на 3 этаже). Мужской туалет стал женским, и наоборот. Кстати, так функционировало несколько недель, и ни у кого вопросов не возникло — все думали: значит, так надо. Такое было время. Короче, рассеянная публика на таблички не смотрела и ходила по привычке. Помню, из учительской вышел В. И. Камянов и направился в туалет, который уже неделю был переименован в женский (тем самым, надо полагать, он туда не первый раз шел). Я обмер, и, несмотря на сложные с ним отношения, даже хотел его предупредить, но не успел (мы ведь совершенно не собирались ставить в неловкое положение учителей). Однако ничего не произошло, очевидно, ему повезло — внутри никого не было. Минутой позже туда впорхнули три девицы из соседнего класса (была у девчонок на переменах такая привычка — всё делали парами, или даже втроем, ходили по кругу «под ручку» и т.д.), еще 20 секундами позже все три вылетели обратно пунцовые. Еще через минуту вышел В. И. Камянов, в костюме, галстуке, и как ни в чём не бывало проследовал в учительскую.

МАТЕМАТИКА И ФИЗКУЛЬТУРА

Наша Школа — математическая, но с физкультурным уклоном. Даже ученикам с очень большими головами нужна повышенная физическая активность. Уроков физкультуры явно недостаточно. Становится популярной игра в футбол теннисным мячом на переменах. Пытаются играть в холлах, но оттуда «гоняют» де-

журные. В теплое время года можно поиграть на асфальте перед входом в школу. На урок приходят раскрасневшиеся, вспотевшие, возбужденные.

Начинается урок математики. Вот вошел учитель. Это — Израиль Ефимович Сивашинский. Он всегда одет в безукоризненный костюм, белая рубашка, галстук. Он — очень добрый. Сегодня он принес задачки из своего нового решебника. Тем, кто всё решит, он практически гарантирует поступление на Мехмат. Народ склонился над партами, слышно усердное сопение. Сам Израиль Ефимович сидит за учительским столом и проверяет работы предыдущего класса. К нам обращена его очень аккуратная лысина. Но не все спокойны. Один ученик (по-моему, Саша Вильсон, — я с ним в 90-е годы жил в одном разваливающемся доме на задворках завода Орджоникидзе) перевозбудился футболом и продолжает подкидывать рукой теннисный мяч. Ему говорят: «Вильсон, брось его об доску, чтобы пролетело над Сивашинским». Не долго думая, размахивается и кидает. Сильно, так, чтоб с отскока всё равно пролетело над головой. Но — ужас... попадает прямо в голову. Мяч отскакивает до противоположной стены. Все искренне огорчились, этого никто не хотел. Ведь Израиль Ефимович — очень добрый. Что же теперь будет?

Израиль Ефимович медленно поднимает голову. Потом встает и идет к противоположной стене. Все готовы от стыда провалиться под землю. Он берет мяч, поднимает и смотрит на него. «Деточки, а теперь я вам его не отдам». Все вздыхают с облегчением. Какой он добрый (а у нас еще один мячик есть!). Урок продолжается.

КРЕМАЦИЮ ПРОШЕЛ

В продолжение темы о физкультуре. Многие в своих воспоминаниях отмечают, что наша Школа была и с физкультурным уклоном. Это — так. Учили нас физкультуре В. И. Корякин и И. А. Шелевич. Владимир Иванович ввел довольно жесткую систему зачетов, украшением которых были отжимания и «пистолетики» (приседания на одной ноге). Надо признать, что самые умные и малоподвижные из наших сильно продвинутых мальчиков уже через несколько месяцев, чертыхаясь, таки делали по 5 «пистолетиков» — несомненное достижение «системы Корякина».

Но рассказ не об этом, а о том, как Владимир Иванович строго контролировал посещаемость и боролся с прогулами уроков физкультуры. А это было время, когда в моде были разнообразные справки (об этом уже писали другие). Справки В. И. Коря-

кин принимал собственноручно, внимательно читал (требовалось фраза об освобождении от физкультуры), а затем «гасил» эти справки, накалывая их на штырь, которым пользовались продавцы в магазинах для накалывания чеков. По-видимому, это исключало повторное предъявление.

Короче, я задумал и осуществил с помощью своего друга Юры Збарского получение справки на бланке уважаемого медицинского учреждения, текст которой гласил: «Дана Недоспасову Сергею, 1952 г. рождения, в том что такого-то числа он действительно прошел кремацию. Освобождается от физкультуры на 2 недели». Число, подпись, гербовая печать (из-за этой печати у Юры, который уже ушел из нашей школы и учился в вечерней, чуть не возникли крупные неприятности при взятии печати из сейфа, слава богу, как-то обошлось).

В предвкушении большой хохмы принес я эту справку на урок физкультуры, причем, чтоб не «разгласить» раньше времени, никому в классе не показывал. Был уверен, что В. И. Корякин оценит по достоинству, потом и посмеемся. «Недоспасов, почему пропустил в тот раз?». «А, вот у меня справка — уважительная причина». Подаю, читает шевеля губами. «Ладно, хорошо, становись в строй. Класс, равняйсь! Смирно!..». И ...наколол справку на этот магазинный кол, больше я ее и не видел. Представляете, не понял!!!? Копии не осталось — ни ксероксов тогда не было, ни сканеров. Так замах и пропал, неоцененный. Хорошо, хоть Юра знает, всегда может подтвердить...

КОМСОМОЛ, ЭМИГРАЦИЯ И ДРУГИЕ ТЕМЫ

Эти «скользкие» темы не могу обойти, потому что другие в уже опубликованных воспоминаниях осветили их «лукаво». Здесь речь пойдет о выборе, который приходится иногда делать в жизни (а она, как известно, «даётся один раз...»). Да, в пионеры нас принимали, не спрашивая (и — до Второй школы). Но в комсомол мы вступали в 14—15 лет, после уроков Якобсона, Раскольникова, Камянова, Фейна, Макеева. После чтения запрещенной литературы, доступ к которой у интересующихся имелся. Большинство — после августа 1968 г. В добром здравии. После смелых речей, произнесенных в кулуарах и на уроках. И конечно, все мы подозревали, что вступление в комсомол ради увеличения шансов попасть в ВУЗ — это всё же лёгкая проституция. Про идейных я не говорю — они были, есть и будут, и к ним нет никаких претензий (говорю совершенно искренне).

А так ли уж велик был риск нанести ущерб своей карьере? Несколько примеров: мой брат, Андрей Недоспасов, не будучи комсомольцем, уверенно поступил на Химфак (в год «двойного» выпуска), незабываемый Миша Темкин вообще вышел из комсомола «по идейным соображениям» накануне вступительных экзаменов, но получил все пятерки на Мехмате, хотя, говорят, сдавал в отдельной комнате (вот кому есть, чем гордиться — где, кстати, он?). Всего в нашем выпуске из 6 классов в комсомол не вступили максимум человек 8—10 (припоминаю И. Меджибовского, Ю. Шабата, А. Тищенко, Ю. Збарского, хотя он ушел до выпуска. Плюс Темкин. Остальных просто забыл). И все — насколько мне известно — поступили, никто не загремел в армию (ну, не взяли меня на Физфак с полупроходным баллом, может и к лучшему).

Я сам никогда не был диссидентом или борцом за гражданские права. И в дальнейшей жизни бывал в ситуациях, когда приходилось идти на компромисс. И почти 40 лет назад тихий протест небольшой группы выпускников был не столько против комсомола, сколько против той циничной уверенности, с которой некоторые говорили нам: «Ничего, вступите, никуда не денетесь. Повыпендриваетесь до весны и вступите, как и все остальные (читай: как и мы)». Всё же согласимся, что невступление в комсомол в 10 классе в 1969 г. было хоть небольшим, но поступком.

А другие, включая самых-самых, — вступили (помните анекдот: «Вы что, вступили в КПСС? Правда (смотрит на подошву)? — а я и не заметил»). Я почему-то об этом вспомнил через 30 лет, когда столкнулся с неожиданным явлением: оказалось, что некоторые из эмигрантов (разумеется, не только второшкольники) смотрят на тех, кто остался в России, либо как на неудачников («не повезло, не сумели выехать»), либо как на адептов режима, которые — надо полагать — остались не случайно (видимо, очень нравится, или — М.б., работают на «охранку»?). Так вот, в «чате» (по другому поводу, см. ниже) поучительные нотации мне прочли те самые, смелые, которые, «задрав штаны...». Кстати, в перебранке участвовал даже один бывший член КП (помните, был анекдот. Парторгу приносят заявление: «Прошу принять меня в члены КП». «Иванов, Вы забыли написать СС». «Да нет, в СС я уже был»).

Продолжу крамольную мысль (впрочем, не свою): после краха режимов в самых первых рядах эмиграции наряду с достойными людьми оказываются и те, кто совершал поступки, за которые может быть... немного стыдно. Или придётся отвечать. Подробнее развивать эту мысль не буду. Они «там» постараются забыть прошлое и начать новую жизнь (м.б., даже под новыми имена-

ми) — и дай им Бог! Так ведь случилось после краха и других «сильных» режимов. Так сказать, не только КП, но и СС.

Но я признаю, что тема эмиграции — очень непростая и тонкая (это мне хорошо объяснил еще наш одноклассник Лёня Кобринский, с которым я встретился во время своего самого первого визита в США, и который теперь, кстати, перебрался поближе к Москве). Да и, слава Богу, литературу-то мы кое-какую читали. И различаем эмиграцию вынужденно-политическую и добровольно-экономическую. Бывают, конечно, и другие причины. И еще хочу всех заверить, что я — не такой уж квасной патриот и у меня никакой неприязни к загранице нет. Даже, наоборот, люблю туда гонять и там подолгу находиться. И комфорт люблю. И почти 15 лет командовал лабораторией в США. Но из России всё же не уехал, даже «зеленой карточкой» не обзавелся.

А ведь при нынешнем режиме паранойи в США мне прямо советовали «определиться», намекали, что если я часть каждого месяца нахожусь в Москве, то здесь что-то не так. И куда смотрят в Госдепе (а там ведь есть и наши люди!)? Неужели...? Кстати, про что уж никто не любит рассказывать, так это — про клятву верности дяде Сэму при получении гражданства (так называемую «церемонию», с прикладыванием руки и зачтением клятвы)2. И про то, что визовый лойер не советовал ездить на Родину на похороны родителей (а то может «повиснуть» вопрос о «зеленой» карточке) — знаю не понаслышке. Настоящая свобода выбора. Извиняюсь, но у меня невольные ассоциации с членством в КП и с другими до боли знакомыми ситуациями.

Недавно у нас была встреча класса (40 лет с момента поступления в школу). И выяснилось два момента. Первое, олигархов — нет. Второе, большинство никуда не уехало и работает более-менее «по специальности». Это было даже неожиданно — после 15 лет беспредела! Некоторые попробовали за границей, но не захотели становиться гастарбайтерами на всю жизнь (другое дело — «пошабашить», взять расчет и — обратно). Другие не захотели учиться говорить и мыслить на другом языке (а именно в языке, как и предупреждали классики, — главное дело. Поверьте, видел десятки наших «успешных» интеллектуалов за границей, изъясняющихся на птиьчем языке из 1000 слов, дети которых, разумеется, знают в лучшем случае 1000 слов по-русски и почему-то все говорят на нём с одинаковым одесским акцентом — разве это не трагедия?).

2 Клятва на верность США даётся при получении гражданства (без нее — не дают, как в пионерах). Она напоминает моральный кодекс строителя коммунизма.

Ну, а про школы «там» — просто скромно промолчу. Нет «там» Вторых школ, и не будет. Могут быть школы с подготовкой математики по системе Второй школы, такие, слышал, есть в Израиле и США. Но всё содержание этой книги воспоминаний как раз про то, что Вторая школа — это отнюдь не математика, а явление. А так, «там, у них» — в основном, платные услуги на тему образования с целью подготовки хорошего и счастливого потребителя (впрочем, и мы теперь тоже движемся в этом «прогрессивном» направлении).

Наша встреча через 40 лет показала, что в России мои одноклассники устроились очень по-разному, жизнь ведь в эпоху олигархического капитализма — тяжелая, а местами даже мерзкая. Но всё же наполненная человеческим смыслом. А дом, бассейн и три машины на тот свет не возьмешь. Тем более что намечаются систематические перебои с бензином.

А перепалка в «чате» была про то, где и как отмечать 30-летний юбилей выпуска: там или здесь. И вскрылась идеологическая подоплека, опять на тему выбора. Короче, немного пообзывали друг друга по электронной почте и остались при своих. Отмечали отдельно. Нам в Москве было весело без них (нас было много, мы были с Шефом и учителями), им — на обобщенном Брайтоне — говорят, было весело без нас (учителя не приехали, но они смотрели кино «про нас», снятое в Москве).

Этот «пассаж» не означает, что я предлагаю делить второшкольников на своих и чужих, сам дружу и с местными, и с тамошними. Дай Бог всем здоровья (и как добавил бы покойный И. Х. Сивашинский: и хорошего мужа!). Лишь бы все Школу любили. И жертвовали бы на Школу. И будем надеяться, что на 50-летний юбилей Школы зарубежная диаспора пришлет большую делегацию и щедрые дары.

МОЙ ПУТЬ В БИОЛОГИЮ

(воспоминания об уроках биологии)

Если бы, кроме пап-математиков, в школе преподавали еще и папы-биологи, такие как, например, Александр Александрович Нейфах, папа Юры Нейфаха3, то, полагаю, мой путь в биологию был бы намного короче. Ведь биология уже в середине 70-х годов стала по-настоящему «точной наукой». С другой стороны, в конце 60-х годов эта грядущая революция назревала, и хотя просве-

3 Впоследствии стал священником и построил храм в г. Курчатове.

щенные люди это уже понимали, нам этого еще не объяснили. Наверное, некому было. С удивлением прочел в чьих-то записках о том, что Ю. М. Васильев и И. М. Гельфанд в те годы таки что-то преподавали по биологии, но я тогда об этом не знал. Учителя и учебники были традиционными: еще не были преодолены последствия лысенковщины.

Для меня это будет потом — когда переквалифицироваться в биолога мне помогли разговоры с Машей Раутиан, Региной Турецкой и тем же А. А. Нейфахом. То есть, всё равно — Вторая школа. Но в 1968 году я обо всём этом не подозревал.

Тот урок биологии я не припомню во всех деталях, но хорошо знаю, что после этого урока меня впервые выгнали из школы. А дело было так.

Я пришел в класс на перемене, там еще никого не было. Кажется, предыдущим уроком была физкультура, и я то ли был освобожден, то ли его прогулял (может, как раз был на «кремации»). Короче, я оказался в пустом кабинете (остальные еще переодевались после физкультуры), положил куда надо портфель и начал без дела слоняться по классу, а потом подошел к шкафу, который стоял у задней стены. Это был типичный советский шкаф — скромный такой деревянный шкаф с застекленными дверцами. Изнутри они были зашторены белыми занавесочками, выглядело это всё очень опрятно, но внутри я не обнаружил ничего, кроме ведра и швабры.

И сейчас трудно понять — почему, но что-то меня сподвигло, — и я забрался в этот шкаф еще до того, как в класс кто-либо зашел. Шкаф был неглубокий, и поместиться было трудно, поэтому кончилось тем, что после некоторых прикидок я перевернул ведро и уселся на его дно — боком, а швабру поставил себе в ноги и, скрючившись, сумел поместиться и закрыть дверцы изнутри.

Пока размышлял, что я могу такого интересного в этом шкафу сделать, раздался шум, и, приоткрыв занавесочку, я увидел, что класс быстро наполнился моими одноклассниками, все расселись, и удивительно быстро начался урок — как-то моментально прозвенел звонок, вошла учительница, а я так и остался в шкафу. Снаружи — тишина, идет урок, а я там сижу в этой скрюченной позе и не знаю, что предпринять.

Тут надо сделать лирическое отступление об учителях. Наша первая учительница биологии в 7 классе была очень молодая и «обычная» (не помню ее имени), проходили мы ботанику — тычинки и пестики. Как-то это меня совершенно не вдохновляло. Потом появилась Ирина Абрамовна Чебоксарова. Она рассказы-

вала с большим увлечением и интересно, но мы всегда — хотя и вполне беззлобно — над ней потешались. Ирина Абрамовна была супругой некоего профессора Чебоксарова, Николая Николаевича, по-моему, профессора биофака МГУ, и все ее уроки биологии хотя бы один раз содержали упоминание либо о профессоре Чебоксарове, либо о Николае Николаевиче. Сейчас я не могу вспомнить, что он делал, но каким-то образом она его всегда приплетала, было это вполне мило, но нас очень потешало. Кроме того, она любила рассказывать про свою молодость, про свою родину — Казахстан, о том, как она была послана Советской властью (по-моему, еще до войны) бороться с эпидемиями туляремии. Когда она про это говорила, то вся оживлялась и, задрав руки, показывала область подмышек, где, очевидно, протекало заболевание, и очень смешно рассказывала, как они там с ним боролись (по-моему, Николай Николаевич уже тогда был частью картины, может быть, даже возглавлял эти экспедиции). Она была совершенно беззлобной теткой, отдаленно напоминавшей Нину Петровну Хрущеву, и то, что она стала мишенью нашего беспардонного поведения, конечно, прискорбно. Хотя и на некоторых других уроках мы вели себя не намного лучше.

Кстати, Крауз в своих записках упомянул учебник биологии Вилли. Действительно, такой фигурировал. Мне помнится, не у каждого был свой учебник — это ведь не было стандартное, «утвержденное свыше» пособие. Совершенно не помню, что мы там с Ириной Абрамовной по нему проходили, но припоминаю, что отдельные экземпляры этого объемистого тома, которые попадали мне в руки, почему-то легко открывались на главе про репродукцию человека, конкретно — на картинке с сагитальным разрезом таза. Повторяю, биологией я тогда не интересовался (возможно, за исключением вопросов репродукции), и скажи мне кто про будущую карьеру в биологии и про членистых корреспондентов — не поверил бы ни за что. Просто бы покрутил пальцем у виска.

Короче говоря, сижу я в этом шкафу. И еще до того, как решил устроить нечто смешное и потешить народ, я шевельнулся, подо мной поехало ведро, створки раскрылись, и я со страшным грохотом вместе с этим ведром и шваброй выпал на пол.

Естественно, никто и не подозревал, что я сижу в шкафу, поэтому раздался совершенно неимоверный гогот, а бедная Ирина Абрамовна — та просто побледнела. Удивительным образом, она меня не выгнала с урока сразу, и я отправился на свое место.

Но оказалось, что в классе не хватало стульев, мой стул куда-то забрали, так что мне ничего более умного не оставалось, как

присесть на место без стула. И вот так я сидел на полукорточках и покачивался, опираясь локтями на стол. Народ ржал.

Ирина Абрамовна это вскоре заметила и решила всё-таки выгнать меня из класса. Естественно, моим выпадением из шкафа урок был по сути сорван, и в комнате стоял несмолкающий гул. Все оборачивались и на меня смотрели — большая часть с восхищением, небольшая группа — с откровенным осуждением (у нас там было несколько человек, которые потом как раз поступали на биофак, и они вяло протестовали против наших выходок на уроках биологии). Короче, меня выставили за дверь, но уже адреналин разошелся по всему телу, и действовала неодолимая сила, заставляющая продолжать вредительскую деятельность.

В течение следующих 5—10 минут я с небольшими интервалами приоткрывал дверь и говорил очень громко что-то типа: «Ирина Абрамовна, извините, я больше не буду». Она подходила к двери и закрывала ее, через минуту я опять открывал и продолжал нудеж. Кончилось это тем, что она достала ключ и заперла класс изнутри.

Но бес уже вселился в меня, и я стал бегать по школе в поисках каких-нибудь дополнительных устройств, которые помогли бы осуществить мой следующий дерзкий замысел. Как известно, старомодный ключ можно вытолкнуть из скважины с внешней стороны, подцепив его и развернув внутри замочной скважины. Вытолкнув ключ на подсунутую газетку, можно вытащить его наружу через щель под дверью. Часть своего плана я довольно быстро осуществил — сбегал, нашел газетку, а на лестнице, ведущей на чердак, нашел кусок проволоки — такой ржавой стальной проволоки. Вот с этим куском проволоки и с газеткой я появился опять у двери класса, и в какой-то момент встретился со своим другом Юрой Збарским. Возможно, я его увидел во время поисков газетки или проволоки, может, он где-то курил, например, в подвале, где я мог искать проволоку. Во всяком случае он пошел вместе со мной продолжать безобразия.

И действительно, мне быстро удалось развернуть ключ концом проволоки и вытолкнуть его на пол. К сожалению, я слишком рано подложил газетку под дверь — она была замечена, и в минуту предвкушения грандиозного успеха, когда я начал уже было эту газетку вытягивать (а на ней лежал ключ), с внутренней стороны двери раздался шум падающего тела, и газетка вышла пустая. Тогда мне даже подумалось, что это Ирина Абрамовна прыгнула за ключом, хотя скорее, это был кто-то из отличников с первой парты или из этих наших любителей биологии. В любом

случае, в последний момент ключ был с этой газетки снят, и моя затея потерпела фиаско.

Поскольку газетка по-прежнему лежала на полу под дверью, а бес еще властвовал, то мне в голову пришла мысль подпалить ее. Видимо, спички я взял у Юры, поскольку сам я не курил, и спичек у меня быть не могло. Газетка полыхнула очень хорошо, и поскольку обычно из коридора есть тяга воздуха внутрь помещения (как раз под дверью), — судя по донесшимся оттуда крикам — класс быстро наполнился характерным зловонным дымком. Это привело к полному хаосу внутри (на самом деле, там происходили и дополнительные процессы, не связаные с газеткой, см. ниже). Но и это было еще не всё.

Неодолимая сила стимулировала всё новые идеи, и пока газетка горела, я догадался всунуть проволоку, которая валялась рядом (а она была довольно длинной, около метра), в замочную скважину. Проволока была достаточно толстая, кривая, да еще пружинила и теперь она мешала Ирине Абрамовне вставить ключ с внутренней стороны, а выдавить ее ключом обратно не удавалось. Ключ в руке, а дверь открыть нельзя. Тогда были призваны активисты класса для того, чтобы эту проволку втащить внутрь, продернув ее через скважину. Однако, если память не изменяет, мы вместе с Юрой сначала держали проволоку руками, а потом, когда ее стали дергать внутрь очень сильно, просто прикрутили к ручке двери. Короче, когда почти вся проволока была с большим трудом протащена через замочную скважину, выяснилось, что дальше она не идет.

В это время уже прозвенел звонок и урок закончился. Рывки продолжались, и через некоторое время проволоку всё же оборвали, ее конец исчез в скважине (в некоторых «охотничьих» рассказах утверждалось, что натянутую проволоку мы «отрубили» ножкой от сломанного стула, но я в этом не уверен: небось, всё же оторвали активисты).

Буквально через несколько секунд в замочную скважину был вставлен ключ, повернут и — дверь открылась. Это был первый от лестницы класс, поэтому дверь, когда распахивалась, закрывала узкое пространство между ней и застекленной стенкой, отделяющей лестничную клетку. Юра и я (хотя, может быть, Юра уже ретировался) оказались скрытыми этой дверью от разъяренной Ирины Абрамовны, находясь буквально в 40 см от нее. Она выбежала из класса и послала какие-то — впрочем, вполне пристойные — проклятия вниз по лестнице, полагая, что именно туда мы и побежали.

Я не помню всех деталей, но, кажется, со следующего урока меня и Андрея Мищенко вызвали в кабинет Шефа. Почему Мищенко? Оказалось, в конце урока (вероятно, в момент упражнений с газеткой) он залез в тот же самый шкаф, тоже там уселся и даже барабанил по ведру, а может, и выпал — в общем, повторил какие-то из моих подвигов. Несмотря на то, что масштабы его преступлений были несравненно скромнее моих, Ирина Абрамовна объединила нас в своем докладе Шефу (про роль Юры Збарского она не догадывалась). Дальше помню, как мы стояли в «предбаннике» у Шефа, как она быстро вышла из кабинета Шефа с красным от гнева лицом и проследовала мимо нас. А затем из кабинета вышел сам Шеф и буднично объявил, что мы исключены из школы.

Могу опять сослаться на записки Крауза, всё совпадает — действительно, была хорошо отработанная процедура, действительно, секретарю школы, Людмиле Николаевне, было сказано подготовить личные дела. Нам было велено привести родителей в школу. При этом Владимир Федорович ногами не топотал и всё это произнес сурово и лаконично («подыщите себе другую школу»). Дальше — хождение по школам, нарастающая тревога и неуверенность и потом — счастливое взятие на поруки якобы после ходатайств одноклассников и некоторых учителей. И — перевод в параллельный «Б» класс, что поставило точку на первом и самом безмятежном периоде пребывания во Второй школе.

СЛУЧАЙ НА ПЛАТФОРМЕ

Этот случай относится, скорее всего, к маю 1968 г. Мы были тогда свидетелями невероятного — дружбы двух наших учителей, Алексея Филипповича Макеева и Анатолия Александровича Якобсона. Думаю, многие об этом не знают.

Трудно представить себе более непохожих людей, чем Филиппыч и Якобсон. Пожалуй, только две черты их объединяли — внутренняя сила (действительно, оба просто излучали внутреннюю силу) и личное бесстрашие. В походах и поездках я видел Филиппыча во многих сложных ситуациях, где его смелые и решительные действия предотвратили крупные неприятности (главным образом потому, что могли пострадать школьники).

Хотя, конечно, все эти ситуации — ничто по сравнению с тем, через что он прошел во время войны и 16-и лет лагерей (а забыть про это он не мог — в походе по Карпатам мы попали в скромную гостиницу в горах, и Филиппыч, увидев нары, на которых пред-

стояло провести ночь, ...заплакал). А Анатолию Александровичу буквально через несколько месяцев предстояло выйти на Красную площадь и быть арестованным...

Короче, — они дружили (по крайней мере, в тот период), в походах шли рядом, жили в одной палатке, громко обсуждали всё на свете (от поэзии до политики), глядели друг на друга полувлюбленными глазами. Присутствие Якобсона благотворно действовало на Филиппыча — шутки и солдафонский стиль, характерный для наших походов, сохранялись, но всё это обретало веселую, непринужденную форму. Никаких эксцессов, как в знаменитом случае с гитарой (об этом в другой раз), не происходило. Обратный эффект тоже был, и после одного из таких подмосковных походов с Филиппычем Якобсон произнес замечательную фразу: «Чувствую, скоро Филиппыч начнет стихи бормотать, а я ...буду за палку хвататься». Почему за палку? Как раз об этом — и рассказ.

Мы возвращались из двухдневного похода, подходили к одной из платформ по Ленинградскому направлению (названия не помню, но если поеду до Клина на электричке, то вспомню). Всю дорогу Филиппыч и Якобсон шли рядом и увлеченно разговаривали, спорили. Группа растянулась, и уже перед самым подходом к платформе, откуда мы должны были на электричке вернуться в Москву, Филиппыч остановился, чтобы дождаться отставших и еще раз всех пересчитать. В результате на платформу первыми поднялись какие-то малорослые представители из наших, несколько девчонок, и с небольшим запозданием — Якобсон.

А на платформе почти никого не было, кроме трех подвыпивших парней лет 20, тех, кого принято собирательно именовать хулиганами. С ними стояли то ли одна, то ли две девахи. Один хулиган стоял в обнимку с девахой. А у другого в руках была бутылка. Короче, появление на платформе разрозненных представителей гнилой интеллигенции вызвало естественное желание покуражиться. Сначала начали задирать одного из ребят, по-моему, представителя некоренной национальности и к тому же с эмалированным ведром в руках (ведра мы носили с собой), а потом переключились и на наших девчонок. Якобсон сразу поспешил в гущу событий, даже начал освобождать лямку рюкзака.

В этот момент в конце платформы показалась голова Филиппыча, поднимающегося по ступенькам (он был в белой широкополой шляпе из тонкого войлока, забыл, как их называли — они тогда были очень популярны у пенсионеров, Филиппыч ее носил потому, что его лысина быстро обгорала на солнце даже под Москвой).

Филиппыч мгновенно сориентировался в ситуации и зычным голосом объявил на всю платформу: «Так, слушай мою команду: отойти от них и не разговаривать». Это высказывание показалось хулиганам обидным, и один из них произнес непечатное выражение, содержащее обращение к Филиппычу: «шляпа».

К этому моменту Якобсон уже вошел в легкий клинч с одним из хулиганов, они теперь держали друг друга за руки, и было видно, как напряглись бицепсы у Анатолия Алескандровича, шансы которого против конкретно этого подвыпившего хулигана выглядели явно предпочтительней (к тому же, имелась информация, что Якобсон в юности боксировал). Однако до драки не дошло.

Я поднялся на платформу после Якобсона, но впереди Филиппыча, поэтому видел всё дальнейшее очень хорошо, и несмотря на то, что двигался к месту основных событий быстрым шагом (а мы все тащили довольно тяжелые рюкзаки), Филиппыч, тоже с рюкзаком, меня легко обогнал. Точно помню, что он по-мальчишески задиристо произнес: «А, он еще и дразнится?!..»

Кто ходил с Филиппычем — знает, что тот не разрешал без нужды ничего рубить в лесу, и поэтому такие элементарные предметы туристского быта, как стойки для палаток, мы носили с собой (складных стоек то ли еще не было, то ли Филиппыч по каким то соображениям их «не разрешал»). Короче, человек 5 несли стойки для палаток — такие струганые колья длиной около метра.

Приблизившись к хулиганам (один из которых по-прежнему обнимал деваху, второй по-прежнему держал бутылку, а третий был частично обездвижен Якобсоном), Филиппыч произнес: «Толя, да что с ними разговаривать?». И, не снимая рюкзака, отвел руку немного назад. И удивительным образом, поняв его без слов, один из наших «туристов» вложил в руку Филиппыча деревянный кол.

«Да что с ними разговаривать?» — повторил Филиппыч и, мгновенно размахнувшись и даже приподнявшись на носки, ударил этим колом близстоящего хулигана прямо по голове. Я, да и все остальные, внутренне приготовился, как минимум, к разможженой голове, луже крови и т.д. Ничего этого не произошло — кол с треском сломался прямо посередине, но никаких видимых повреждений на голове хулигана не появилось (на самом деле, ничего удивительного в этом нет — колья были довольно тонкие и совершенно сухие).

Тем не менее, было заметно, что от импакта у хулигана подкосились ноги, и он теперь продолжал стоять перед Филиппы-

чем на полусогнутых. «Да что с ними разговаривать?» — громко повторил Филиппыч и вторично отвел руку назад. И вновь туда был услужливо вложен кол, и вновь раздался страшный треск, и кол был разбит о голову частично протрезвевшего уже хулигана. (Эта история еще раз доказала: решительность и напор — залог победы: ни дружки не успели прийти на помощь, а ведь речь шла о трех здоровых молодцах 20 или более лет, пусть и подвыпивших; ни асимметричный ответ бутылкой не был произведен).

С грохотом-скрежетом налетела электричка, визг тормозов, открылись двери. Вся наша группа человек из 20 моментально втянулась внутрь, а хулиганы всё стояли неподвижно там, где их оставили: сесть в электричку даже не пытались, а может, им и не надо было ехать. Тот, о голову которого минуту назад сломали два деревянных кола, так и был на полусогнутых. Вдруг Филиппыч, уже без рюкзака и рискуя отстать, выскочил на платформу и, чертыхаясь, забрал забытое кем-то «казенное» эмалированное ведро. Пневматические двери закрылись, его частично придавив. Он их разжал стальными пальцами, высвободился и, обращаясь к стоявшему прямо напротив двери хулигану, громко спросил: «Получил, сволочь?». Двери захлопнулись.

Электричка тронулась, понеслась, мы вошли из тамбура в вагон. Вагон был не то что битком, но люди уже стояли в проходе (воскресенье, вечер), и из наших — всего несколько человек (девчонки) сидели. Хотя часть пассажиров через окно могла видеть инцидент на платформе, но большинство были явно в неведении и так «добренько» смотрели на группу школьников-туристов, сопровождаемую двумя странно-возбужденными учителями. «Толя, если какая-нибудь пьяная морда будет приставать, то надо взять палку — и по пьяной морде, нечего церемониться», — грохотал Филиппыч на весь вагон. «По ним тюрьма плачет и лагерь», — столь же сурово и громко заключил он.

Люди стали сами собой продвигаться внутрь вагона, даже уступили места — как и в случае с вкладыванием палки в руку это казалось естественным. Филиппыч и Якобсон оба сели, расположились, возбуждение постепенно стало спадать. Потекла беседа: «Толя, я наше производство знаю, не надо ребятам идти на производство, даже после института. И в строительство не надо, знаю я строительство. И в армию не надо. Только наука и осталась, только наука. Да и то, надо быстро: закончил Университет — аспирантура, дальше — сразу кандидатская, докторская...». Народ внимал. О хулиганах уже все забыли.

Две зарисовки

Первая. 8 класс, урок истории. Карта со схемами крестьянских восстаний. У доски с указкой — ...ская. Первая реплика А. А. Якобсона: «Ты что же это, ...ская, всю карту грудями загородила?». Смех. «Сначала Разин пошел вверх по Волге, потом — вниз по Волге. Потом вверх по Дону, потом — вниз по Дону». Вторая реплика А. А. Якобсона: «Что же это Разин у тебя — как дерьмо в проруби? То вверх, то вниз». Гогот.

Вторая. 10 класс, подвал, прогуливаем с девушкой урок. Темнота. Сверху слышны шаги по лестнице, ведущей вниз. Зажигается свет. Мы смущены. Перед нами — Шеф, он решил проверить, не прячутся ли в подвале курильщики. Он тоже немного смущен (от кого-кого, но от нас — не ожидал), но вида не подает. «Молодые люди, неужели нельзя найти получше место для общения?». Гасит свет, поворачивается и уходит.

Наталья СИМОНОВИЧ (ныне Нехама Полонски)

ученица 1965—1968 гг., 8—10 «Б»

О ТАКОЙ ШКОЛЕ

Как дороги и драгоценны нам любые воспоминания о собственной жизни! Даже воспоминания о тяжелых, трагических днях. А тем более воспоминания о школе, где все мы были по-настоящему счастливы. Ведь все мы сами себе необыкновенно важны. Да и как может быть иначе?

Пишу о школе, хотя мне ясно, что не смогу написать ни о чем (ни о ком) другом, кроме как о себе. Поэтому даже попытки быть объективной тут не получится. Надеюсь только, читателю, кто бы он ни был, интересно сконструировать облик школы по разным людям, которые вспоминают о ней.

Попала я во Вторую школу почти случайно. Мне вообще кажется, что из нашего поколения большинство попало в нее случайно. В отличие от других наборов, когда взволнованные родители приводили своих детей держать экзамен в математическую школу. Возможно, в наши дни она еще не была так прославлена. И это мне всегда казалось удачей. У меня создалось странное ощущение, что школа сама выбирала себе учеников.

Сначала была ВМШ (вечерняя матшкола). Моя соседка решила ходить туда и позвала меня. Нет, конечно, просто за компанию я бы, может, и не пошла, но математику я любила с детства. И моя покойная бабушка всегда повторяла чьи-то «пророческие» слова, сказанные по моему поводу: «Наташа — это будущая Софья Ковалевская». На самом деле, моя бабушка только хотела так сказать, но путала и говорила: «Софья Перовская». Что, как мне кажется, впоследствии оправдалось в большем приближении. Это побуждает к размышлению о влиянии на

нашу судьбу всяких «пророческих» высказываний, но не относится прямо к теме.

Итак, ВМШ — это был другой мир. Она находилась при Второй школе и, в некотором смысле, была ее частью. Там тоже математику преподавали студенты мехмата, а им помогали ученики Второй школы. Впоследствии, уже будучи ученицей, я тоже немного преподавала в ВМШ.

Одна из самых любимых моих сказок — это сказка про гадкого утенка. Наверное, любой человек, пусть иногда, чувствует себя как этот утенок. Все вокруг отличаются от тебя, не понимают и даже обижают. С одной стороны, это закон природы, не могут же быть все одинаковыми. Но хочется верить, что где-то есть твоя стая, в которой люди гораздо более похожие на тебя. Что там возможна другая жизнь. Мне кажется, это одна из причин сегодняшней популярности «Гарри Поттера» в том, что он построен на этой идее.

В этом же, мне кажется, был секрет популярности матшкол. Ты неожиданно попадал в другой мир. В мир, где людей интересует то же, что и тебя. Где любят решать задачки и смеются твоим шуткам. Иногда мне трудно решить для себя, что же здесь было важнее, любовь к математике или желание жить в своем мире, там, где тебя поймут и оценят.

Математический кружок, который я посещала, потом почти полностью перелился в наш 8 «Б», тогда как 8 «А» создался из тех, кто раньше в ВМШ не ходил, а пришел и сдал собеседование.

В конце года была университетская олимпиада. Всё опять произошло благодаря соседке. Мне бы и в голову не пришло готовиться к олимпиаде, для меня математика всегда была чем-то отличным от школы с ее домашними заданиями и подготовками к контрольным. Но, зайдя к соседке, я увидела, что она основательным образом готовится к олимпиаде и уже перерешала почти все задачи из подготовительной брошюры. Меня это занятие увлекло, и я тоже принялась решать их.

На олимпиаде я «с разгона» решила довольно много задач и получила третью премию. После этого мне сообщили, что я могу поступить во Вторую школу без собеседования. Я, конечно, записалась, и сияя от счастья, сообщила своим родственникам, что поступила во Вторую школу. Они, однако, никакой радости не проявили, а первое, что спросили: «А кто тебе разрешил?». Впрочем, впоследствии они со Второй школой примирились, как и со всеми остальными моими увлечениями и жизненными поворотами.

КАК МЫ ДРУЖИЛИ

В обычных школах дружат по классам, но у нас дружили по многим разным направлениям.

Например, дружили по автобусам. В школу все почти ездили издалека и поэтому группировались на остановках автобусов, например, на конечной остановке 111-го. Штурмовали его все вместе и тотально занимали заднее сидение. Потом появились новые а