СУДЬБА И ШКОЛА

воспоминания учеников Второй школы

СУДЬБА И ШКОЛА

воспоминания учеников Второй школы

Москва — 2016

УДК 37.03 ББК 74.03(2) С89

ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР: Сергей Шелов

РЕДКОЛЛЕГИЯ: Борис Рывкин, Георгий Сушилин, Сергей Шелов

С89 Судьба и школа. Воспоминания учеников Второй школы.

Составители: Борис Рывкин, Георгий Сушилин, Сергей Шелов. — М.: 2016. — 296 с.: ил.

ISBN 5-86676-197-6

О Второй школе (ныне «Лицей «Вторая школа») имеется обширная литература. Регулярно выходит в печать школьный журнал «Голос», опубликованы два выпуска «Записок о Второй школе». Снят и показан по телевидению фильм «Вторая и единственная», который получил резонансное обсуждение в Интернете. Главными действующими лицами в этих материалах, а также их авторами стали ученики школы, чьё пребывание в ней пришлось на вторую половину 1960 годов, хотя сама школа существует с 1956 года.

Настоящий сборник основан на воспоминаниях людей, учившихся во Второй школе несколько раньше — в первой половине 1960 годов. Его авторы не только делятся своими личными впечатлениями о лицах и школьных событиях тех лет, но и пытаются соотнести историю школы с историей страны и образования в России, осмыслить место и роль школы в своей последующей жизни, оценить соотношение и связь времён нынешних и более чем полувековой давности. Авторы, они же составители сборника, не пытались как-либо согласовать свои точки зрения между собой или со своими предшественниками. Не претендуя на бесспорно верный взгляд на феномен Второй школы, они надеются, что сборник позволит открыть новые грани её существования и развития, дать более полную и объёмную картину жизни Второй школы во времена их юности.

УДК 37.03 ББК 74.03(2)

© Б.Рывкин, 2016

© Г.Сушилин, 2016

© С.Шелов, 2016

ISBN 5-86676-197-6

СОДЕРЖАНИЕ

И снова о Второй школе: Вместо предисловия....................................4

Георгий Сушилин. Взгляд на Вторую школу через полвека..............10

Борис Макаревич. Уроки после уроков, или Как я вспоминал Вторую школу.........................................................24

Сергей Шелов. Воспоминания о нас и о Второй школе. Черновики запоздалого сочинения на свободную тему........53

Людмила Араманович. В солнечном свете воспоминаний. Оглядываясь на прошлое с улыбкой........................................86

Борис Рывкин. Прикосновение к юности..........................................111

Борис Рывкин. «Простые советские люди» Второй школы..............144

Сергей Васильев. Школа до и при «оттепели»....................................185

Анна Филлер. Душа школы.................................................................198

Георгий Пасторе. Учителя и ученики: Взгляд изнутри....................213

Ученики разных лет об Исааке Яковлевиче Танатаре.....................251

«Вторая и единственная»: Мнения о фильме....................................261

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ.......................................................................287

АЛФАВИТНО-ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ..................................................290

И СНОВА О ВТОРОЙ ШКОЛЕ: ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Предлагаемый вниманию читателей сборник воспоминаний выпускников 1964—1965 годов охватывает первые несколько лет из жизни Второй школы и является естественным дополнением к выпускам «Записок о Второй школе» 2003 и 2006 годов издания1. Мы искренне благодарны нашим более молодым одношкольникам, сумевшим задумать и реализовать отличную идею. Если бы не их многотрудная и в целом успешная работа, скорее всего, не было бы и этого сборника.

И всё же попытка ограничить внимание к биографии школы каким-то одним, отдельно взятым периодом её существования и заявить: «Вот это и есть Вторая школа!» — была бы упрощённым и, думаем, неверным подходом к её истории. История становления, развития и выживания Второй школы неразрывна, она включает взлёты и падения, радости и разочарования. Из песни слов не выкинешь, а из истории школы не вычеркнуть прожитых лет...

В триаде школьного образования «дирекция — учителя — ученики» решающая роль, на наш взгляд, принадлежит учителям. Конечно же, от директора в значительной степени зависит подбор, квалификация и настроение преподавательского состава, да и многое другое. На эффективность учебного процесса существенно влияет уровень мышления школьников, их готовность или неготовность, желание или нежелание плодотворного общения и приобретения знаний.

И всё же общая атмосфера в школе в первую очередь зависит от учителей. Наличие творческих личностей, любящих свою профессию и умеющих передать драгоценное тепло своей души молодым людям, покидающим детство и входящим во взрослую жизнь, практически гарантирует ответный энтузиазм, успешность большинства учеников и школы в целом.

С учётом сведений из Википедии шестидесятилетнюю историю Второй школы можно с определённой долей условности разделить на несколько этапов различной продолжительности:

1 Записки о Второй школе (Групповой портрет во второшкольном интерьере). Вып. I / Сост. Георгий Ефремов (Юра Збарский), Александр Крауз. — М.: Изд-во «Грант», 2003. — 288 с; Записки о Второй школе (Групповой портрет во второшкольном интерьере). Вып. II /Сост. Георгий Ефремов (Юра Збарский), Александр Ковальджи. — М.: Типография «Новости», 2006.-640 с.

1956—1958 гг. — обычная московская школа в целом среднего уровня;

1958—1961 гг. — школа выше среднего уровня, со стихийно сложившимся литературным уклоном;

1961—1964 гг. — одна из лучших математических школ Москвы;

1964—1971 гг. — по-прежнему одна из лучших школ, однако математическая составляющая несколько потускнела на фоне очень сильных преподавателей литературы, истории и физики;

1971—1985 гг. — разгром школы по указанию свыше, смена дирекции и ведущего преподавательского состава, постепенная утрата лидирующих позиций;

1985—1988 гг. — потеря статуса физико-математической школы, резкое сокращение числа старших классов;

1988—1992 гг. — возвращение статуса физико-математической школы, взаимодействие с МФТИ (Московским физико-техническим институтом);

1992—2001 гг. — образование Государственного лицея «Вторая школа» с физико-математическим, гуманитарным и химико-биологическим направлениями, постепенное восстановление ведущих позиций. В дальнейшем биохимическое направление было утрачено, в 2002 году его представители по ряду причин покинули школу;

2001—2016 гг. — возвращение после тридцатилетнего перерыва первого директора школы, Владимира Фёдоровича Овчинникова. В настоящее время (на 2015 год) лицей занимает третью строку в рейтинге лучших школ Москвы.

До 1961 года большинство учеников Второй школы проживало в расположенных поблизости многоэтажных домах. По негласным законам послевоенного времени подростки из разных домов активно враждовали между собой. Мелкое хулиганство процветало и в школе, особенно в младших и средних классах. Драки на переменах возникали по любому поводу и считались чем-то вроде нормы. Неприятие «чужаков» оказалось живучим, спустя годы даже поступившие в математический класс юноши из близлежащих домов по-прежнему относились друг к другу с настороженностью.

Старшеклассники вели себя солидней и серьёзней. Появляются первые золотые медалисты: Алла Подгаец и Михаил Сосенко (1958), Валерия Дунина (1959). Уровень преподавания постепенно растёт. Директор, Владимир Фёдорович Овчинников, сумел привлечь к работе нескольких сильных учителей: словесников Исаака Семёновича Збарского и Феликса Александровича Раскольникова, математиков Артёма Артёмовича Оганова и Израиля Хаимовича Сивашинского.

О талантливом преподавателе литературы и великолепном организаторе Исааке Семёновиче Збарском хочется сказать особо. Ему удавалось практически всё, за что он брался. В 1958 году возглавляемая Збарским шахматная команда Второй школы с первой же попытки стала чемпионом Москвы, победив на командном первенстве среди школ. Тогда же он основал знаменитый литературно-театральный коллектив ЛТК, с успехом ставивший спектакли в течение десяти лет. Огромной популярностью пользовались регулярные праздничные капустники, подготовкой и проведением которых руководил всё тот же Збарский.

В 1960 году по инициативе Владимира Фёдоровича Овчинникова в старших классах Второй школы появилась новая специальность «радиомонтажник», а в 1961 были образованы классы «вычислителей-программистов». Набор учеников стал проводиться на основе конкурса оценок независимо от места проживания, и контингент учащихся в школе резко изменился к лучшему.

С приходом блестящего учителя Исаака Яковлевича Танатара преподавание математики во Второй школе вышло на иной, качественно новый уровень. Именно его знания и умения помогли Второй школе стать одной из лучших, а, может быть, и лучшей математической школой Москвы.

После кончины Исаака Яковлевича Танатара (в 1964 году) и ухода из школы по состоянию здоровья Артёма Артёмовича Оганова полноценной замены этим педагогическим титанам найти не удалось. Даже регулярные занятия с учениками Второй школы, которые по инициативе директора уже с начала 60-х годов вели профессора, доценты и аспиранты мехмата МГУ, не позволяли полностью компенсировать потерю, поскольку имели несколько другую направленность.

В то же время во Второй школе сформировалась большая группа ярких преподавателей литературы, истории и физики. О них и о последующем увольнении директора Овчинникова и лучших учителей подробно рассказано во втором выпуске «Записок о Второй школе».

Несмотря на многолетний спад, уровень учащихся Второй школы оставался достаточно высоким. Сказывалась былая популярность, попрежнему привлекавшая во Вторую школу сильных учеников. К тому же в школе оставались такие преподаватели, как Рудольф Карлович Бега, физик, семикратный Соросовский учитель. Говоря о последующем существовании Второй школы, нельзя не упомянуть о важном вкладе в её выживание двух директоров: Алексея Александровича Беляева (1987—1992) и выпускника 1975 года Петра Вадимовича Хмелинского (1992—1998). Выпускники Второй школы добивались успеха в самых различных

областях. Назовём некоторых из них (в скобках указывается год выпуска):

Авен Пётр Олегович (1972) — предприниматель, в начале 90-х годов входил в состав правительства Российской Федерации;

Белоусов Андрей Рэмович (1976) — доктор экономических наук, занимал должность министра экономического развития РФ;

Большое Леонид Александрович (1964) — физик, член-корреспондент Российской академии наук, директор Института проблем безопасного развития атомной энергетики РАН;

Бондарков Александр Иванович (1964) — секретарь Московского горкома КПСС (в конце 80-х годов), умер в 1991-м году;

Булинский Александр Вадимович (1969) — математик, профессор кафедры теории вероятностей мехмата МГУ;

Бунимович Евгений Абрамович (1970) — заслуженный учитель России, депутат Московской городской Думы трёх созывов;

Васильева Елена Юрьевна (1970) — доктор медицинских наук, профессор-кардиолог, руководитель центра и лаборатории атеротромбоза;

Гефтер Валентин Михайлович (1961) — генеральный директор «Института прав человека»;

Гусейн-Заде Сабир Меджидович (1966) — математик, профессор кафедры высшей геометрии и топологии мехмата МГУ;

Даниленко Константин Николаевич (1964) — доктор технических наук, заслуженный конструктор РФ, дважды лауреат премии правительства РФ;

Канель-Белов Алексей Яковлевич (1980) — математик, профессор Московского института открытого образования, составитель олимпиадных задач;

Климонтович Николай Юрьевич (1968) — писатель и драматург, умер в 2015-м году;

Лебедев Владимир Валентинович (1970) — физик, член-корреспондент Российской академии наук, директор института теоретической физики;

Недоспасов Сергей Артурович (1969) — биолог, член-корреспондент Российской академии наук;

Неронов Евгений Николаевич (1964) — генерал-майор Министерства обороны Российской Федерации;

Орлов Александр Иванович (1966) — доктор технических наук, док-

тор экономических наук, профессор МГТУ им. Н.Э. Баумана, президент Российской ассоциации статистических методов;

Радзиховский Леонид Александрович (1970) — публицист, лауреат премии «Золотое перо России», депутат Госдумы первого созыва;

Разборов Александр Александрович (1980) — математик, член-корреспондент Российской академии наук, специалист в области тео-рии вычислений, лауреат премии Геделя;

Ризниченко Галина Юрьевна (1965) — биофизик, профессор кафедры биофизики биологического факультета МГУ, председатель и сопредседатель оргкомитетов более сорока междисциплинарных конференций;

Савченко Валерий Григорьевич (1969) — гематолог, академик РАН, директор Гематологического научного центра Росздрава;

Тужилин Алексей Августинович (1980) — математик, профессор кафедры дифференциальной геометрии и приложений мехмата МГУ;

Урнов Марк Юрьевич (1965) — политолог, профессор, научный руководитель факультета прикладной политологии Высшей школы экономики;

Франгулян Георгий Вартанович (1963) — всемирно известный скульптор, академик Российской академии художеств, народный художник России;

Хохлов Алексей Ремович (1971) — физик, академик РАН, проректор МГУ, лауреат Государственной премии РФ;

Шехтман Валентин Борисович (1970) — математик, профессор кафедры математической логики и теории алгоритмов мехмата МГУ.

И это лишь вершина огромного айсберга! Вполне возможно, что многих не менее известных специалистов и общественных деятелей по незнанию или по ошибке мы не включили в список (пусть они не будут к нам строги!). Но, кроме этого, сотни (если не тысячи) выпускников Второй школы стали кандидатами и докторами наук, доцентами и профессорами, директорами предприятий и фирм, высококлассными программистами и достойными представителями других, порой самых экзотических, профессий.

При обсуждении истории нашей школы у некоторых её выпускников, а иногда и у людей, в ней не учившихся, возникает самый важный вопрос: можно ли в целом считать успешной школу эпохи 1950—1960-х годов? Полагаем, безусловно — да!

Поскольку в настоящем сборнике рассматривается в основном период 1961—1965 годов, не удивительно, что воспоминания о наиболее примечательных событиях, фактах и людях нередко пересекаются. При

этом точки зрения авторов не всегда совпадают, а иногда и диаметрально противоположны. Расхождение во мнениях и высказываниях, по нашему убеждению, позволяет полнее представить разнообразие личностей выпускников школы и отразить атмосферу тех давних лет.

Мы надеемся, что этой, третьей по счёту работой выпускников-второшкольников о Второй школе дело не ограничится, и своё слово ещё скажут выпускники 70-х, 80-х годов, а там — и более поздних лет. Скорее всего, им тоже будет о чём вспомнить и что рассказать о нашей замечательной школе, её руководителях, учителях и учениках...

Выпускники 1964—1965 годов Борис Рывкин, Георгий Сушилин, Сергей Шелов

Март 2016 года

Георгий СУШИЛИН

Ученик 1963—1964 годов, 10 «З»

ВЗГЛЯД НА ВТОРУЮ ШКОЛУ ЧЕРЕЗ ПОЛВЕКА

Первый вариант моих воспоминаний был написан и опубликован (в школьном журнале и в несколько сокращённом варианте) в 2008 году. Сейчас, при подготовке материала для нового сборника, я переработал текст, в значительной степени под влиянием других прочитанных мною мемуаров (не хочется повторяться). Уже очевидно, что через 50 лет мало кому интересны (кроме самих участников событий) мелкие подробности школьной жизни. С другой стороны, у меня за прошедшее время сложилось более цельное ощущение личности наших учителей в контексте того времени. Захотелось это положить на бумагу, да и некоторые новые материалы появились.

Я поступил в девятый класс Второй школы в 1962 году, проучился там два года и в 1964 году, сдав экстерном в вечерней школе экзамены за одиннадцатый класс, сразу из десятого класса Второй школы поступил на мехмат МГУ. Таким образом, формально я не выпускник школы, а хронологически отношусь к выпуску 1965 года.

ДО ВТОРОЙ ШКОЛЫ — КОНТРАСТЫ

До Второй школы была обычная районная школа в Замоскворечье, обычный класс, в котором были очень разношёрстные дети — и из семей алкоголиков и уголовников, и из вполне средних советских семей. Детей из семей интеллигентных было совсем мало. Сам я вырос в семье художника и инженера; у нас была большая библиотека с кучей альбомов по искусству, я жадно читал всё, что попадалось под руку, поэтому в школе мне было неинтересно, да и непросто: я чувствовал определённую изо-

ляцию, — а на уроках мне было откровенно скучно. Эту «социальную изоляцию» я преодолевал участием во всех, порой опасных, развлечениях своих школьных приятелей. Драки «стенка на стенку» с парнями с соседних улиц, пиротехника, беготня по крышам и чердакам — в общем, нормальная разрядка полного энергии мальчишки 12—13 лет. В шестом классе заработал двойку по поведению и от неприятностей меня спасали, безусловно, только очень хорошие оценки.

Я с ранних лет любил математику, участвовал во всех олимпиадах, и районных, и городских, и занимал неплохие места. И именно на какой-то из олимпиад я услышал о существовании математического кружка при какой-то тогда мне неизвестной школе № 2. Как понимают читатели, это была ВМШ. Два года (7—8 классы) я прилежно ходил в ВМШ, ездил сам с Пятницкой улицы на Ленинский проспект и к концу восьмого класса узнал, что вроде бы в этой самой школе открывают девятые классы с ориентацией по математике. Я сам, без участия родителей подготовил документы, принёс их в учебную часть Второй школы и стал ждать приёмных экзаменов. Это был 1962 год.

НАЧАЛО

И вот я на экзамене (письменно-устном). Принимает его пожилой человек небольшого роста, плотного сложения, но очень подвижный. Это был Исаак Яковлевич Танатар, мой будущий учитель математики. Письменная часть экзаменов состояла из задач школьного типа и совершенно не представляла для меня труда.

Кстати, оценки на этом экзамене ставились, причём по двенадцатибалльной шкале. Сделав письменную работу, я успокоился, понимая, что уж какую-то приличную оценку получу в любом случае. Подошёл Исаак Яковлевич и начал давать мне уже устно разные задачки. Часть из них я знал, другая часть была просто на сообразительность, но требовала быстрого ответа. Решил я всё успешно, Исаак Яковлевич посмотрел на меня внимательно и быстренько нарисовал на листке бумаги геометрическую задачку. Я взглянул и похолодел — это была задача из сборника, которую я перед этим, при подготовке, не мог решить в течение нескольких дней. Что делать? В уме промелькнули две мысли — первое, не может быть эта задача уж столь сложной, раз мне её дают на устном экзамене, и второе, раз я перебрал перед этим все тяжеловесные методы её решения, то ответ лежит где-то на поверхности. Я подумал минут пять, вписал в угол окружность (далее решение было очевидно) и, не говоря ни слова, протянул её Исааку Яковлевичу. Он также без слов поставил мне 12 баллов.

К осени я был учеником 9 «З» класса с уклоном по математике и программированию. Я потом задавал себе вопрос: а если бы не решил? Наверное, всё равно бы приняли.

УЧЕНИКИ

Наш класс условно можно было бы разделить на две половины — «старые», то есть ученики этой же школы, перешедшие из восьмого класса, и «новые», из разных районов Москвы. Как я потом понял, к «своим» ученикам применялись чуть менее строгие правила отбора, поэтому наиболее сильные ученики всё-таки были из «новых». Я не стану утверждать, что был какой-то антагонизм, нет, отношения были вполне дружелюбные, но всё-таки поначалу мы в классе группировались с учётом старых связей. Это не было деление на «элиту» и «массу», во всяком случае, я этого не чувствовал, да и к середине года эти границы стёрлись.

Мы начали объединяться, как это всегда бывает в школе, по интересам. Математика была нашим общим делом, это очевидно, но кроме этого была очень большая тяга к литературе, искусству, истории. Компанией, в которую в разное время входили человек 10—12, мы собирались на вечеринки, ходили в походы, ездили играть в пинг-понг в Парк культуры. Последнее происходило и вместе с Исааком Яковлевичем, притом бывало, что и вместо уроков.

Я любил рисовать, и как-то даже была устроена моя «выставка», нечто такое сюрреалистическое, немного в стиле Магрита (или, скорее, Мунка). Думаю, что в классе происходило и что-то закулисное: романы, интриги, «отношения», — но я по моей юношеской наивности ничего этого не видел. У меня было ощущение наполненной жизни, полёта, я жадно впитывал весь этот поток впечатлений, который раньше мог получить только в семье. К сожалению, только сейчас я понимаю, как мало использовал эту возможность дружить, любить и вообще — наслаждаться жизнью. Ну, был слишком юн. Пришлось навёрстывать в студенческие годы.

Сейчас я понимаю, что самым поразительным для меня был именно этот контраст перехода в совершенно другую социальную среду, в окружение умных, интеллигентных молодых людей, в целом очень доброжелательных.

МАТЕМАТИКА

Учителем математики, как я сказал, у нас был Исаак Яковлевич Танатар. Я проучился у него полных два года, то есть девятый и десятый классы. В 1964 году он часто болел, в конце года совсем слёг, его даже подменяли

на уроках. Я навестил Исаака Яковлевича дома летом в июле, уже после зачисления на мехмат, застал в постели в очень плохом состоянии, успел сказать несколько слов благодарности. Он умер примерно через две недели после этого.

Но как всё-таки преподавал математику И.Я. Танатар, незаслуженно забытый (его даже нет в списке учителей на сайте школы)!

Исаак Яковлевич не считал нужным вводить в программу что-то серьёзное и систематическое из высшей математики. Формально у нас были курсы математического анализа и аналитической геометрии, но, как объяснял Исаак Яковлевич, в университете всё равно нас будут учить совершенно по-другому. И он был прав. Мы занимались почти в пределах школьной программы, но с добавлением задач олимпиадного уровня. По комбинаторике были очень интересные занятия и задачи. С моей точки зрения, это очень доступный и понятный раздел математики (и красивый!), странно, что в традиционной школьной программе он освещен мало. Мы строили графики разных функций, вырезали лекала для них, тренировались подбирать формулы для разных графиков или просто угадывать, что это за функция. Были задачи на угадывание закономерностей в числовых рядах, на сходство-различие объектов. Много позже я понял, что многие из задач Исаака Яковлевича входят в традиционные тесты на IQ.

Отдельно была тренировка памяти, запоминание тригонометрических формул, устный счёт и преобразования «на скорость». Были соревнования, кто запомнит больше знаков числа «пи». Немного это напоминало стиль «Своей игры» (телевизионная передача) — кто первый нажмёт кнопку. И главный девиз — соревнование. Кто решит быстрее, кто решит больше. Каждую неделю Исаак Яковлевич устраивал мини-олимпиады, в классе или домашние, победитель становился его «ассистентом» на следующую неделю. Это было почётно. Я был в этих играх вполне успешен, наверное, поэтому они мне нравились.

Потом, уже учась на мехмате, я понял ценность этих тренировок. Развивалось умение быстро оперировать символьными объектами, «в уме» наглядно представлять геометрические и комбинаторные образы, тренировалась абстрактная память.

Резюмируя, могу сказать, что преподавательский метод Исаака Яковлевича базировался на «трёх китах»: память, скорость, соревнование. Фактически уроки Исаака Яковлевича можно было уподобить спортивным тренировкам, на которых вырабатывался «динамический стереотип», то есть автоматизм мускульной (в данном случае интеллектуальной) памя-

ти. Мне это очень подходило и стимулировало к интенсивным занятиям. Думаю (и сожалею, что так не произошло!), что если бы я учился у подобного учителя не два неполных года, а больше, то и мои последующие научные успехи были бы значительнее. Наука, и особенно математика, требует умения работать, а до восьмого класса обычной школы это умение мне, к сожалению, не прививали.

Более того, ни в школе, ни на первых курсах мехмата я совершенно не отдавал отчёта, а какова же она, работа профессионального математика? Был гигантский разрыв между системой обучения в школе и на мехмате, но ещё больший разрыв — между мехматом и будущей работой большинства из нас.

Позволю себе немного порассуждать о правильности подхода Исаака Яковлевича Танатара к обучению. Можно рассматривать эту проблему в нескольких аспектах: подготовка к поступлению на мехмат МГУ или, более широко, в технические вузы; подготовка к обучению в тех же вузах по математическим или физическим специализациям; и собственно образовательный результат этого обучения по школьной программе.

Первое. Подготовку к экзаменам мы, несомненно, получали очень эффективную. И само содержание уроков, и соревновательная методика их проведения очень хорошо готовила нас к экзаменам, в частности, и психологически. Что это, натаскивание? Нет, тренировка. Тренировка умения быстро думать, не отвлекаясь на частности, и быстро принимать решения. Оно очень пригодилось в жизни, и не только на экзаменах по математике.

Второе. Подготовка к обучению на мехмате МГУ, могу говорить только о нём. Вывод неоднозначный. Всё-таки, при всех особенностях обучения во Второй школе у Исаака Яковлевича и при всей насыщенности и интенсивности программы, это была школьная методика обучения, ориентированная в основном на коллективную работу в классе. Домашние задания представляли собой в основном наборы задач. Я не помню, чтобы нам поручалось самостоятельно изучить какой-то раздел математики или самостоятельно доказать теорему, пусть и несложную (в классе, да, мы этим занимались, но не самостоятельно, а коллективно). Я не застал преподавания в школе университетских профессоров, поэтому не могу сравнивать.

Как плюс отмечу, что уже в школе у нас была воспитана внутренняя потребность в абсолютной строгости доказательства, выводов, а как

следствие, чёткость и последовательность мышления, систематичность в изложении. Поэтому требования мехмата в этой части воспринимались легко и естественно.

Ну, и третье. Я оцениваю образовательный эффект обучения математике в нашей школе как очень высокий. Те разделы математики, которые проходили, мы не только понимали, но помнили и знали действительно «назубок». Много лет спустя, меня во сне разбуди, и я мог в уме решить тригонометрическое уравнение.

Но Исаак Яковлевич был жёсток по отношению к тем, кого не считал способным. Планка требований была высока, и, кто ей не соответствовал, безжалостно отбраковывался; как у хорошего коннозаводчика — одних на скачки, других на мясо. Первой (хотя, может, и единственной) жертвой стал мой друг Серёжа Бутягин. Его Исаак Яковлевич просто-таки выпроводил из школы, он вынужден был перейти от нас в обычную районную школу и, как оказалось, был ранен этим на всю оставшуюся жизнь.1 Глубинные причины этого конфликта мне до сих пор непонятны, думаю, дело не только в математике.2

Других не очень способных к математике учеников Исаак Яковлевич просто не замечал. Хотя надо понимать, что такое «не очень способных»: в классе все абсолютно до единого человека были бы круглыми отличниками по меркам обычной школы. Но Исааку Яковлевичу «обычности» было мало. Он хотел работать только с талантами. Думаю, что талант в понимании Исаака Яковлевича — это наличие очень быстрого и цепкого ума, общей сообразительности. И эти способности он очень успешно «натаскивал», буквально как спортивный тренер. Потом я многократно вспоминал эти тренировки и их результат — умение быстро разобраться в совершенно новых и до того неизвестных вещах, иногда и не связанных с математикой. Наверное, «метод Танатара» подходил не всем, но мне нравился очень.

ЛИТЕРАТУРА

Классным руководителем и литератором у нас была Наталья Васильевна Тугова. В то время она была миловидной женщиной с открытым и располагающим к себе лицом. Была небольшая группа девочек (в основном

1 При этом Сергей сделал успешную карьеру врача, рано защитил кандидатскую диссертацию, совсем молодым стал замом главврача крупной элитарной больницы... Умер в 2004 году.

2 Много позже один из одноклассников мне сказал, что Сергей в присутствии Исаака Яковлевича допустил грубое и неуместное в нашей школе высказывание, после чего Танатар и принял кардинальное решение.

пришедших из восьмого класса этой же школы), которые держались вокруг Натальи Васильевны как бы небольшим кружком и относились к ней с явным пиететом. Думаю, что для них она была безусловным моральным авторитетом и в какой-то мере душевной наперсницей. Однако у меня с самого начала появилось настороженное к ней отношение, может быть, из-за инцидента, произошедшего в самом начале нашего знакомства, когда Наталья Васильевна при всех в классе сделала выговор одной из девочек за какие-то прошлые поступки, явно намекая на что-то неблаговидное. Мне даже в мои 15 лет это показалось бестактным, и я помню этот эпизод до сих пор.

В школе Наталья Васильевна была важной фигурой. Завучем в то время был Герман Наумович Фейн, её муж, однако, как мне казалось, всеми процессами руководила именно Наталья Васильевна. От неё исходил ореол властности, мне кажется, она любила руководить, и роль классного руководителя она выполняла с апломбом абсолютно уверенного в своей правоте человека. А некоторая доля самокритичности не помешала бы... В девятом классе Наталья Васильевна решила провести «эксперимент» по составлению перекрёстных характеристик учеников друг на друга. Я по наивности увлёкся и написал с десяток, где изложил совершенно искренне, что и о ком я думаю. Там не было каких-то оскорбительных или тайных вещей, но всё равно этого делать было нельзя... Наталья Васильевна решила публично зачитать всё это в классе. Ну, там были не только мои опусы, но другие в большинстве благоразумно ограничились общими словами. Когда я понял, что наделал, мне стало очень стыдно, и думаю, что я со многими испортил отношения. Уверен теперь, что Наталья Васильевна как педагог, да и просто взрослый и опытный человек, ни в коем случае не должна была допускать такого коллективного раздевания и унижения.

Мои же воспоминания о её уроках оставляют смешанные чувства. С одной стороны, Наталья Васильевна старалась «копать глубже», но в конечном счёте нам навязывалась одна, «правильная» точка зрения. Наверное, по этой причине Наталья Васильевна не сумела мне привить любовь к её урокам, что странно, ведь я буквально жил в книжном мире. К этому времени я прочитал несколько сотен книг, где-то два-три дня на том, — к счастью, дома была хорошая библиотека. Мне интересны были Эдгар По, Джозеф Конрад, Вашингтон Ирвинг, я запоем читал «Шагреневую кожу», и Лев Николаевич мне был совершенно неинтересен и непонятен. Мы полгода разбирали «Войну и мир», после чего я возненавидел эту книгу и Толстого на много лет вперёд.

И ей было трудно с нами. Мои соученики все были также очень начи-

таны, более того, предметом гордости было, например, похвалиться: «Я читал Сартра». Для такой аудитории преподавать в рамках стандартной школьной программы непросто.

Хотя... были и другие учителя. К сожалению, я совершенно не помню Феликса Александровича Раскольникова и Александра Владимировича Музылёва, которые, вроде бы, преподавали в это время в параллельных классах. Но помню нашего молодого историка Бориса Васильевича Орешина, который отчасти «закрывал» наши гуманитарные потребности (о нём ниже).

При всём сказанном выше Наталья Васильевна была человеком порядочным, подлостей от неё я не видел, да и её стремление донести до нас любовь к литературе, а через литературу к пониманию неких общечеловеческих ценностей было совершенно искренним.

Один эпизод — в конце десятого класса, когда у меня на руках уже был аттестат из вечерней школы (а я продолжал учиться во Второй), я пришёл к Наталье Васильевне уже после окончания занятий в последней четверти получить школьную характеристику для приёмной комиссии мехмата.

«Сушилин, — сказала она, — а вы не сдали мне сочинение по Толстому, я вас не переведу в одиннадцатый класс».

Но надо отдать ей должное: когда я объяснил, в чём дело, она написала мне очень хорошую характеристику и пожелала успеха.

Уже потом я узнал, что Наталья Васильевна стояла у истоков создания школы и пришла в неё вместе с Овчинниковым. Не только пришла, но и ушла: при разгоне школы уволены были три человека — Овчинников, Тугова и Фейн. Так что роль Натальи Васильевны, наверное, более значима именно в части создания школы, её организации, а не собственно в преподавании литературы.

ДИРЕКТОР

Я помню Владимира Фёдоровича Овчинникова очень хорошо. Весьма суровый с виду человек (возможно, и не только с виду). У нас он не преподавал, из конкретных вещей помню его строжайший запрет ходить в школу в цивильном платье — только в форме! Даже на праздничные вечера! Сейчас я это очень хорошо понимаю: Владимир Фёдорович не допускал внешних проявлений социальных различий, время было бедное, у многих учеников кроме формы ничего и не было. Да и у меня, в общем, тоже. Поэтому мне как-то странно читать в воспоминаниях, что якобы в школе можно было ходить не в форме. Не было этого! Все ходили в форме в моё время, мы в гимнастёрках и кителях (с «подворотничками»), как кадеты. Допускалось, правда, девочкам быть просто в тёмных юбках и

белых блузках.

Мы мало контактировали непосредственно с Владимиром Фёдоровичем, поэтому, к великому сожалению, у меня практически нет воспоминаний о его каких-либо конкретных, практических делах в школе. Я знаю, что Владимир Фёдорович окончил МГПИ, то есть преподавание было его собственным выбором с самого начала, но почему родилась идея именно математической школы? Как это всё начиналось? Ни воспоминания, ни фильм («Вторая и единственная») полного ответа не дают, а ведь ещё можно спросить самого Владимира Фёдоровича...

Уже сейчас я умом понимаю, что Владимир Фёдорович был в то время, в сущности, довольно молодым человеком (по нашим меркам сегодня), но дистанция между ним и учениками была велика.

ИСТОРИЯ

Борис Васильевич Орешин преподавал у нас историю. Помню, что каждый исторический эпизод он преподносил как авантюрный роман, что воспринималось всеми с большим интересом. Кроме того, он вёл факультативный «философско-исторический» кружок, на котором я помню только дискуссии по экзистенциализму. Глупость полная, но простительно, поскольку в то время Борису Васильевичу было всего 25 лет! Не знаю, как бы я смог преподавать старшеклассникам в этом возрасте.

Сразу после того, как мы окончили школу, Борис Васильевич женился на нашей однокласснице Гале Ризниченко, умнице и красавице. Мне сейчас странно вспоминать, что наши мальчики в школе Галей как-то не очень интересовались, наверное, дело в том, что она была на год старше нас, а в юном возрасте это имеет громадное значение. Так что разглядел её только наш Борис Васильевич, разглядел и не упустил. Они до сих пор вместе. Галя — доктор наук, профессор, Борис Васильевич — директор и совладелец издательства, созданного на руинах «Прогресса» в 90-е годы.

Несколько лет назад я случайно встретился с Борисом Васильевичем за столом в компании общих знакомых. Он меня, конечно, не узнал, я его тоже и идентифицировал только позже, когда мне назвали его фамилию. Это не помешало нам поспорить за бокалом вина, по-моему, об изменении ценности человеческой жизни в ретроспективе истории.

УРОКИ ФИЗКУЛЬТУРЫ

Нашу школу вполне без шуток можно было бы назвать «школой с физкультурно-математическим уклоном». Уроки физкультуры были обязательны для всех (три раза в неделю!), в том числе и для «освобож-

дённых», просто если «здоровые» бегали, прыгали, играли в волейбол, то «больные» занимались скучными упражнениями лечебной физкультуры. Это сильно отбивало желание добывать через родителей справки об освобождении от физкультуры.

Преподавателем физкультуры у нас был Михаил Михайлович Боген. Личность очень яркая и своеобразная, и мне хочется написать о нём подробнее, тем более что впоследствии спорт играл и играет большую роль в моей жизни.

Я до того к спорту приучен не был, что поначалу создавало сложности, но потом втянулся, кое в чём даже начал отличаться и безмерно признателен за это школе. Помню, как Боген после девятого класса устроил мне «летнее задание» по прыжкам в высоту. Всерьёз угрожал не перевести в десятый класс по физкультуре. У меня как-то эти прыжки не шли, я больше любил прыгать в длину. Пришлось ходить на внеклассные занятия (!) и прыгать, прыгать... Ну, взял я эти «метр двадцать», и Михаил Михайлович поставил мне «зачёт», больше, по-моему, покорённый моим упорством, нежели результатом. Потом он вроде даже меня слегка зауважал, когда надо было прыгнуть через коня кувырком, не касаясь руками и приземлиться на маты на загривок. Первым прыгнул Лёва Дыскин (спортсмен! — он занимался в ДЮСШ при стадионе Юных пионеров), я стоял, собирался с духом (страшновато!) и прыгнул после него вторым. Для меня это была большая личная победа.

С нами, школьниками, Михаил Михайлович занимался как с настоящими спортсменами, то есть он не просто проводил уроки физкультуры, а тренировал, ставил технику, например, бега с барьерами или тройного прыжка. Его коньком безусловно была лёгкая атлетика, и Михаил Михайлович постоянно говорил, что именно этот вид спорта лежит в основе гармоничного физического развития. А это «гармоничное физическое развитие» было его «идеей фикс» и в каком-то смысле целью работы и жизни.

Чуть попозже, в университете, я уже сам с большим удовольствием начал заниматься и лёгкой атлетикой, и конным спортом, и горными лыжами, и водными лыжами, и теннисом, притом кое в чём достиг заметных успехов.3 Толчок к этому, безусловно, дала школа и Михаил Михайлович.

Спорт меня потом сопровождал всю жизнь, да и сейчас я его не бросил, поэтому некоторое время назад я снова заинтересовался личностью Богена и начал искать, что есть о нём в Интернете. Обнаружил очень

3 Но это сильно вредило математическим занятиям: на 4—5 курсах я тренировался в манеже «Буревестника» минимум четыре раза в неделю (я занимался конкуром) и во многом из-за этого не попал в аспирантуру. Но выполнил первый разряд на первенстве Москвы.

любопытные факты.

Привожу небольшую цитату из публикации в журнале «Смена», № 1346, июнь 1983 года (http://smena-online.ru/node/28507/print):

Урок физкультуры. Вадим Лейбовский

...Школа была математическая, а мальчик — необычайно одарённый. И всё же по одному предмету он отставал. Он очень старался на уроках, не пропускал ни одного дополнительного занятия, много работал дома. Учитель давал серьёзные домашние задания, столь же серьёзно спрашивал на уроке. На каждом уроке. И, наконец, дела пошли на лад.

Однажды к учителю пришёл отец мальчика, всемирно известный математик, академик.

— Я искренне сожалею, Михаил Михайлович, — сказал учёный, — что у меня не было такого учителя, как вы. Сейчас у меня так много идей и так мало сил, чтобы воплотить их в жизнь.

В математической школе № 2 Михаил Михайлович Боген работал к тому времени около двух лет, а до этого преподавал в 585-й московской школе, методы его работы были широко известны. Потому-то директор школы № 2 Владимир Фёдорович Овчинников и пригласил его к себе. Служебный роман начинался так.

«Математическая школа? Что ж, это очень интересно, — сказал учитель, — однако я поступил в аспирантуру. Вот закончу и, если не передумаете, встретимся».

Когда же по окончании аспирантуры снова встретились, учитель выдвинул жёсткие условия: «Вы, Владимир Фёдорович, поддерживаете меня абсолютно во всех начинаниях, какими бы абсурдными они вам поначалу ни показались. Далее. Ежегодно несколько человек, возможно, не будут переведены в следующий класс, им придётся пересдавать мой предмет осенью. Бесспорно, у нас обоих будут конфликты с родителями. На меня и на вас станут писать жалобы, к нам будут приезжать различные комиссии...»

Нелегко, конечно, директору школы принять такие условия. Условия учителя физкультуры...

Вадим Лейбовский4 подтверждает, что работа Богена во Второй школе не была случайностью, это был осознанный выбор Овчинникова, и моя «переэкзаменовка» по физкультуре тоже, в общем, была обычным элементом преподавательской практики Михаила

4 Вадим Лейбовский во Второй школе не учился, но пишет он о работе М.М. Богена именно в нашей школе, поэтому я посчитал возможным включить фрагменты из его воспоминаний.

Михайловича. Далее Лейбовский пишет, что, придя к Богену не очень спортивным и не очень здоровым юношей, он под его влиянием стал серьёзно заниматься лёгкой атлетикой и в конце концов стал мастером спорта. Ещё цитата:

...Неудивительно, что пришли успехи и на «высоком уровне». Математическая школа стала победительницей в общемосковском кроссе школьников, её питомцы выиграли все четыре дистанции. Вошла она в число десяти лучших школ Москвы в соревнованиях по лыжам... В математическую школу «с физкультурным уклоном» приезжали специалисты, а то и просто любопытные, ведь слух о её учителе физкультуры шёл по Москве...

Михаил Михайлович не «остыл» и в старости (а можно ли так сказать применительно к нему?), тогда же во время поисков в Интернете я нашёл его статью (точнее, стенограмму публичного выступления) на тему «Тора и спорт». В ней он с поразительным энтузиазмом доказывает, что все библейские пророки и герои были прекрасными спортсменами и требование физического совершенствования заложено в божественных заповедях! Привожу небольшую цитату, завершающую выступление Михаила Михайловича:

...Я не успел вам рассказать о спорте. Я вам сказал, что спорт — это воспитание, направленное на максимум, сопряжённое с соревнованием...

Обращаю внимание на слова «воспитание, направленное на максимум, сопряжённое с соревнованием». Это очень принципиальный посыл. Не просто физические упражнения для удовольствия, а совершенствование и соревнование. Для меня этот тезис много лет был стимулом интереса к спорту, и, как ни странно, он очень перекликается с подходом к обучению математике И.Я. Танатара. И тот, и другой старались выжать из ученика максимум его способностей и научить их проявлять при любых обстоятельствах.

Когда я нашёл эту публикацию, Михаил Михайлович Боген был доктором педагогических наук, профессором Российского государственного университета физической культуры и автором многочисленных печатных трудов. Надеюсь, что с его отношением к физическому совершенствованию он здравствует и по сей день.

ДИССИДЕНТСТВО

Итак, были ли в школе какие-то диссидентские настроения, и вообще, задумывались ли мы о политике, общественном строе? Уверяю, нет. Мы были слишком юны для этого. Моя мать, пережившая сталинское время,

тщательно охраняла меня от подобных вещей, точнее, от выноса их из дома (сама, не имея, впрочем, иллюзий). Но почва в какой-то мере была подготовлена в школе самим духом вольнодумства.

Ведь если подумать, в 1962 году на знаменитой выставке «30 лет МОСХа» Никита Сергеевич Хрущёв шельмовал попавшихся под горячую руку Фалька, Белашову, Неизвестного. Это из тех времён анекдот: «Идёт абстракционист, а за ним два реалиста в штатском». Затем «Бульдозерная» выставка в Измайлове, Горком графиков... А у нас в классе смотрят Дали, обсуждают западную философию... Как-то не по-советски. Сама по себе возможность думать нестандартно, не по учебнику в школе приветствовалась, и это вело впоследствии к понятным результатам. Умному человеку только дай зацепочку, он за неё всю ниточку размотает. А мы были молодые, неопытные, но умные.

Выше я писал, что Гельфанд и Дынкин пришли преподавать в школу чуть позже моего времени (в конце 1964-го?). А их имена (особенно Дынкина) уже были овеяны некоторым ореолом «нонконформизма». Я это в полной мере почувствовал уже на мехмате. Сначала «подписная кампания» в защиту Есенина-Вольпина5. Все имеющие честь преподаватели подписались, из-за чего сильно пострадал Фомин, тогда парторг мехмата. Потом знаменитая «лекция о цинизме» (забыл имя главного героя), я её слушал первый раз на Географическом факультете. Затем комсомольская конференция мехмата, на которой уже всерьёз обсуждалась «неправильная линия» комсомола в целом. Идеалисты... Помню, как один горячий парень кричал, что настоящая революция там, где Че Гевара, а не там, где сидят «толстозадые комсомольские функционеры». Сняли весь комитет комсомола. Но вроде бы ещё никого не сажали.

По моим ощущениям, после школы я уже был вполне подготовленным внутренне к критическому восприятию Системы. Но, очевидно, не до конца. Сейчас с изумлением (и стыдом!) вспоминаю, что в 1968 году я не то чтобы приветствовал оккупацию Чехословакии, но как-то пытался оправдать её «целесообразность».

Ну, а дальше был мехмат, другая, университетская жизнь. Выше я писал про моё ощущение существенных отличий учёбы в школе и в университете. Мой класс учился на курс младше меня, не все, конечно, кто поступил, но их было немало. Поначалу виделись, встречались, но контакты сошли на нет довольно быстро. Школьная жизнь закончилась.

5 Известный диссидент, один из лидеров правозащитного движения в СССР, поэт, философ, математик, сын великого поэта Александр Сергеевич Есенин-Вольпин скончался в среду 16 марта 2016 года в США на 92-м году жизни.

Впоследствии я увидел большую часть класса вместе только на очередном юбилее школы в конце 80-х годов.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Почему мы, выпускники школы, вновь и вновь возвращаемся к этим годам нашей жизни? Почему Вторая школа стала для многих точкой постоянного возврата в мыслях и воспоминаниях? Ну, кто-то определил в ней свой профессиональный путь, кто-то нашёл спутника/спутницу жизни, я лично воспринимаю эти короткие два года как переломный момент в становлении личности. Однозначного ответа нет...

На этом я ставлю точку собственно на воспоминаниях. Однако, я подвигнулся на возврат к ним не в последнюю очередь из-за фильма «Вторая и единственная». Этот фильм всколыхнул многих, и не только второшкольников, и вызвал немало споров.

Основная дискуссия разворачивалась в Интернете осенью прошлого года. Прочитав уже позже основную часть высказываний по поводу фильма (и в душе немного поспорив с ними), я решился выразить и своё мнение, которое приводится отдельно.

Март — апрель 2016 года

Борис МАКАРЕВИЧ

Ученик 1962—1964 годов, 11 «З»

УРОКИ ПОСЛЕ УРОКОВ или КАК Я ВСПОМИНАЛ ВТОРУЮ ШКОЛУ

Эти воспоминания о Второй школе состоят из четырёх очерков. Каждый из них объединён не столько темой, сколько логикой возникновения из одного или нескольких эпизодов (я даже хотел назвать очерки «Эпизодами»), потянувшими всё остальное.

ОЧЕРК ПЕРВЫЙ. ЭКЗАМЕНЫ, ИЛИ КТО МАТЕМАТИК, А КТО НЕТ

В детстве я себя математиком не видел. Да, хорошо учился по математике, но и по другим предметам тоже. В той литературе для детей, которую читал, математики представали в не очень лестном изображении, а от научной среды я был далёк.

Началось с математического кружка при МГУ, работавшего в те годы на Моховой, 20, и давшего дорогу в науку многим современным светилам. Как-то мои родители узнали про этот кружок и настояли, чтобы я туда ходил. После второго занятия сам туда побежал: приятно было щёлкнуть парочку нестандартных задач, особенно если сосед не решил что-то из решённого тобой.

В это время начали говорить о возрастающей роли математики, появились сведения о вычислительной технике, о том, что математики будут управлять производством и ещё много чем. Не помню, как в кулуарах кружка зашёл разговор о математических школах, о занятиях чистой математикой после основных уроков. В то же время и в разговорах моих родителей с другими начали проскакивать сведения о спецшколах, только там говорили больше не о специализации по математике, а о повышенном уровне и особой атмосфере. Вроде бы не третируют особо

усердных учеников (что иногда бывало со мной), а, наоборот, объявляют бойкот за списывание. Да и классный руководитель Анатолий Павлович посоветовал прекратить лентяйничать (было ясно, что занятия в обычной школе не загружают меня до конца) и заняться чем-то серьёзнее. Так что к концу восьмого класса я был готов изменить свою школьную жизнь.

Как раз в это время я впервые услышал об Исааке Яковлевиче Танатаре. У меня какое-то время хранился номер «Огонька» со вкладкой, на которой был изображён Исаак Яковлевич, а также электронные приборы и девятиклассник Саша Решмин с платой в руке (потом довелось общаться с этим хорошим и толковым, хотя и не выдающимся, как и большинство из нас, парнем, далее освоившим радиофизику в МФТИ и в ней работающим). В том, что этот материал послужил первым толчком, совершенно не уверен, тем более что имена Танатара и ещё некоторых учёных, связанных со Второй школой, обнаружил в более ранних записях отца.

Как бы то ни было, к переходу в физматшколу я был готов и выбрал Вторую школу, хотя большинство кружковцев попало в 444-ю. В этой школе было больше математических классов, и она была математической планово, «в явном виде», в то время как направление Второй было плодом инициативы связанных со школой учёных, закладывающих основы вычислительной техники, и некоторых учителей во главе с молодым тогда директором Владимиром Фёдоровичем Овчинниковым.

Но прежде чем учиться во Второй школе, надо было в неё попасть, выдержав после экзамена восьмого класса, бывшего для меня «семечками», другое, куда более трудное испытание. Это уже серьёзно: надо было набрать, как в том же году на мехмате, 13 баллов из 15. Как начислялись баллы, по правде говоря, не помню. Но вот сам экзамен запомнился. Прежде всего, первой встречей с Исааком Яковлевичем. А потом, не совсем гладко прошедшим экзаменом. Представьте себе: после не совсем уверенного ответа на вопрос о модуле и абсолютной величине дают геометрическую задачу на построение. Я, забыв про анализ (в смысле геометрии), сразу пускаюсь в вычисления в духе доказательства формулы Герона и застреваю. А впереди меня высокий школьник щёлкает две задачи с ходу и получает 15 баллов. Испытание, однако. Тут Исаак Яковлевич как бы мимоходом оборачивается и говорит: «Опиши окружность». Описываю, продолжаю линии в треугольнике — ну, вот оно и решение. Результат экзамена — 14 из 15. Попадаю во Вторую школу.

Теперь расскажу о первых занятиях. Описанные Исааком Яковлевичем перспективы приводят в полный восторг. Два урока алгебры в неделю! Два урока геометрии! Два урока тригонометрии! И ещё целых три урока

математического анализа. Интересно, что мы там будем анализировать? Восторг наступил, когда купили учебник Берманта, оказывается, это дифференциальное и интегральное исчисление. Вот это да! Об интегралах я уже в то время знал.

С этим самым анализом связан и первый конфуз. Прежде чем интегрировать, надо было вплотную заняться функциями и графиками, а в графике я никогда не был силён. Привело это к «двойке» за первую контрольную по построению графиков, правда, в компании нескольких сильных школьников. Следующая контрольная была по алгебре, тут удалось всё решить и вызвать удовольствие учителя, просмотревшего сданную раньше звонка работу. Алгебраические манипуляции были моим сильным местом.

После этого дела пошли хорошо, а в дальнейшем удалось даже выбиться в лидеры по учёбе. Вот уж чего не ожидал... Тут надо сделать важное замечание. По результатам моего учения в 1962—1964 годах у многих сложилось впечатление о Боре Макаревиче как о человеке 1) чрезвычайно одарённом, а кое у кого как о сильнейшем на параллели и 2) полностью погружённом в науку. Оба впечатления неверны. Самым добросовестным, может быть, я и был, да и то, только если брать «заметных» людей. Тут сыграло роль и довольно жёсткое воспитание в семье (в девяти из десяти знакомых семей нравы были куда либеральнее), и настрой, вызванный перспективами элитной школы. Оказалось, что у большинства остальных, даже любящих математику, такого энтузиазма не было, кое-кто позволял себе подшучивать над блестящими учителями (хотя такими были не все) и скучать на уроках, пробавляясь шуточками, например переименовывая призму в клизму. Только потом я понял, что это было естественно. Требовать целеустремлённости от девятиклассника может только тот, кому никогда не было пятнадцати лет. А перейдя в другой класс, я встретился ещё с одним явлением, диким для меня: оказывается, кое-кто просто прогуливал уроки. Диким было тогда, а сейчас понимаю.

Но если школьники мало отличались от своих собратьев из обычных школ, то большинство учителей были всерьёз настроены на работу с учениками по самому высшему разряду. В прежней моей школе — 520-й (позже она переехала из Кожевников на Севастопольский проспект, причём многие учителя перешли в соседнюю, 626-ю) — тоже были прекрасные педагоги, но им было не особо до обработки лучших учеников, справиться бы с детьми из семей, не очень ориентированных на образование, хотя кое-кто неплохо соображал. Вторая же школа запомнилась целым рядом учительских инициатив, причём не только положенных по

штату, как у физиков и математиков. Главное, все понимали, насколько перспективный материал им достался, и были полны решимости передать ученикам максимально возможное. Вольницы не было никакой: если ученики талантливые и думают сами — тем более важно их довести до кондиции и дать не только знания, но и с полной ответственностью провести через подводные камни.

Про литераторов скажу дальше, а сейчас вспомним географа Алексея Филипповича Макеева, не только образцово наставлявшего школьников в природных зонах и стройках семилетки (семилетний план 1959—1965, кто не знает), но и организовавшего летом туристские лагеря в Жигулях и Крыму. Представьте себе, каких усилий это требовало и сколько ответственности было за несколько десятков строптивых десятиклассников; повышенный характер образования только усиливает трудности. К Филиппычу у многих были претензии в связи с его ролью в событиях 1971 года, не совсем стандартными высказываниями или не совсем приятной манерой при общении, но его статус образца для учителей я готов защищать перед каждым.

К химикам отношение в школе было скептическое, но потом выяснилось, что Александр Михайлович Загорский своим настойчивым вниманием к электрохимическим явлениям, выходящим за стандартные пределы, фактически открыл окно в настоящую химию, а «ужасная» Клавдия Андреевна Круковская просто многих увлекла своим расширенным подходом к материалу. Не случайно кое-кто после математических классов пошёл на химфак.

Как ни странно, с физикой проблем оказалось больше. В связи с компьютерной ориентацией был взят курс на прохождение основ электротехники с будущей ориентацией на электронику. Если для радиомонтажной специализации усилиями Н.М. Сигаловского, Р.К. Бега и других это удалось в полной мере, то для будущих программистов это оказалось сложнее, предложенный материал был усвоен во многом формально, что отрицательно повлияло на весь электрический раздел курса физики. Только пришедшим позже молодым преподавателям (в нашем классе это была В.А. Тихомирова) удалось взять дело в надёжные руки и привести учеников к хорошему владению материалом на уровне, значительно превосходящем традиционные учебники.

Итак, вступаю в десятый класс с репутацией сильного по всем предметам, кроме не очень дававшихся физкультуры и черчения, ученика (заслуженной), таланта и прирождённого математика (преувеличенной) и марсианина — фанатика науки (искажённой). Это привело к очень

интересному эпизоду, в отличие от всего предыдущего, о нём могу рассказать я один. Это был перескок через класс — переход из девятого в одиннадцатый класс со сдачей экзаменов. Дело в том, что намечался отказ от одиннадцатилетнего производственного обучения, из-за чего мои родители начали опасаться трудностей, которые могли бы возникнуть при поступлении в вуз через год из-за многочисленного выпуска. Плюс подобный переход, совершённый некоторыми учениками других классов, и уход некоторых в вечернюю школу по тем же соображениям. Тревога оказалась напрасной: отмена одиннадцатого класса состоялась только ещё через год, причём с увеличением приёма в вузы. Операция, тем не менее, состоялась.

Вот тут-то пришлось поэкзаменоваться. Но и интересно было. Прежде всего, математический материал проходил не по стандартно используемым И.Я. Танатаром учебникам, я ознакомился, например, с курсом Адамара по геометрии и с курсом алгебры, не помню каким, но содержащим доказательство Основной теоремы алгебры. Это ещё больше увлекло меня математикой и окончательно заставило сделать выбор в её пользу. Далее, знакомство с полным учебником Ландсберга и некоторыми другими учебниками по физике — сведения из радиофизики и интерес к ней, вынесенные отсюда, сохраняются до сих пор. Далее, химия. Клавдию Андреевну я побаивался, поэтому полностью следовал её лекалам и не позволял себе своеволия — освоения материала по-своему, как было с Валерией Александровной Тихомировой по физике и Борисом Васильевичем Орешиным по истории. То, что узнал по химии, пригодилось при работе над металлургическими проектами, когда я оставил математику ради разработки автоматизированных систем.

Итак, скачок удался. За мной никто не последовал, хотя могли бы. Ещё одно большое препятствие (физкультуру) обошёл очень распространённым в то время способом — удалось взять освобождение. Так делали многие: Михаил Михайлович Боген заставлял подопечных попотеть, сдавая физподготовку. Уж очень добросовестен он был, заботясь о физическом развитии школьников, проблемы со сдачей физкультуры были даже у спортивных ребят. Интересно, что он меня упомянул впоследствии в одном из своих выступлений в печати, при этом перекрестил меня в Серёжу, моего отца произвёл в профессора (отец был доктором наук, но не профессором) и сделал из меня марсианина, по уши погружённого в математику (ну, это не он один). И всё же такие приключения принесли пользу — заставили в дальнейшем заботиться о физической форме и кое к чему приучили. Правда, это больше заслуга другого неудобного физ-

культурника — Анатолия Михайловича Воеводина, учиться у которого я начинал.

Что было дальше? К выпуску пришёл с багажом, позволяющим надеяться на перспективы в науке, причём удалось ещё пару раз «прогреметь», когда взял на Московской олимпиаде третий приз (а это немало, тот же приз получили Андрей Зубков и Аскольд Хованский, ныне известные российские математики) и получил на экзамене похвалу от очень требовательного Артёма Артёмовича Оганова. В то же время я сам вовсе не был так уверен, что математика — это единственное дело моей жизни. К тому же Исаак Яковлевич вёл свой курс сдержанно, на основе многолетнего опыта и не спешил вдаваться в «настоящую», абстрактно-аксиоматическую математику, а в геометрии, преподавая аналитические методы, поглядывал в сторону классических курсов и предупреждал, что основным всё же следует считать учебник А.П. Киселёва (1903 года издания), каким его считали тогда большинство даже университетских экзаменаторов. Кое-кто по этому поводу досадовал, другие школы пошли дальше, они уже знали, что такое Канторово множество и линейное пространство. Но это только те, кто окончательно нацелился на математику, а таких на нашей параллели (даже на двух) было не столь много.

Но вот те, кто пришёл за нами, наборы 1963-го и последующих годов, были уже математиками «за милую душу». Прежде всего, за школу взялись настоящие математики, начал вести занятия И.М. Гельфанд, а через год появился Е.Б. Дынкин. Школьники математической ориентации сразу узнали (хотя большинство не очень глубоко) многое из того, до чего мы в школе не дошли. К тому же сразу был взят курс на особую среду, отличающуюся от внематематического мира. Кое-что оправдалось, кое-что не очень. Если из наших классов многие стали серьёзными учёными, но никто не попал в «имена», то в следующем поколении появились Сергей Мирер, Ира Дорфман (её, к сожалению, уже нет в живых), ещё через год — Сабир Гусейн-Заде и другие члены знаменитого семинара С.П. Новикова. Этих уже знают хорошо.

Прозвучали и некоторые тревожные звонки. Исаак Яковлевич, с интересом рассказывая о занятиях, проводимых с новым поколением, с тревогой замечал: Шаповалов не ходит, а шествует. Это про Колю Шаповалова, бывшего одним из перспективных школьников. С Колей мне пришлось в МГУ ходить на один семинар, от своего гонора он быстро избавился и стал весьма приятным университетским парнем. Правда, и в математике не далеко пошёл, его достижения примерно равны моим. Другие наблюдения покоробили сильнее. Еду я весной 1964-го в 111-м

автобусе и слышу разговор школьников на тему: звезда ли Лёша Коробов и звезда ли Люда Араманович. Лёша и Люда — мои одноклассники, они вели занятия под руководством Дынкина, они вполне талантливые люди, но каков подход! Это уже от лукавого, проявление одного недостатка, которого нам удалось избежать, но который проявился у последовавших за нами. Кстати, «звёздность» имеется в виду олимпиадная, ни Лёша, ни Люда особых лавров на олимпиадах не стяжали, что нисколько не снижает их ценности как математиков.

Теперь оставим Макаревича, готового стать математиком, и перенесёмся на годы вперёд, когда он быть математиком перестал. Это происходило постепенно. Отрасль, в которой я оказался — промышленная автоматизация, — постепенно отходила от математики. Чтобы сделать понятной логику событий, примерно опишу, как это произошло. Существует много литературы о поколениях вычислительной техники. Одним из поколений в прикладной области были управляющие машины, в смысле элементной базы это третье-четвёртое поколение. От традиционных управляющие машины отличаются расширенной периферией и более сложным взаимодействием процессов, в частности средствами реального времени. Вот этим УВМ-ам я посвятил пару десятков лет. Потом оказалась, что такая автоматизация не так уж и хороша (её даже называли автоматизацией наоборот из-за трудностей, которые она создаёт перед персоналом). Произошёл переход на многоуровневую автоматизацию с верхним компьютерным уровнем и нижним — автоматики и микропроцессоров. Алгоритмы с глубоким применением математики остались на верхнем уровне, а на нижнем в основном логика (то есть математическая подготовка тоже полезна) и более простые, но сложнее взаимодействующие модули. Получилось так, что я оказался именно в этой сфере. Интересно понять, когда я сам понял, что перестал быть математиком. Одной из отраслей математики, которая меня интересовала, но в которой я сам не работал, была теория особенностей. Кто знает С.М. Гусейн-Заде, это как раз область, где он достиг больших успехов. Но речь не о нём, а о другом математике — моём однокурснике. Просматривая его статью, я поймал себя на мысли: а что это они детально изучают особенности, да ещё в комплексной области, если их можно регуляризовать? Тут-то я и понял, что окончательно ушёл из науки. Поймёт и всякий, более или менее знакомый с предметом.

Впрочем, должен отметить, что в моём уходе из науки сыграло роль и определённое разочарование в себе как в математике и в какой-то степени в самой математике как деле жизни (конечно, не в математике как

отрасли знания). Интерес к науке у меня сохранился, и я продолжаю следить за достижениями других. Результаты показывают, что я вполне мог бы заниматься математикой на вторых ролях. Но не уверен, что хотел бы.

Что это я всё о себе, хотя должен о Второй школе? А то, что моё «происхождение» сказалось в постоянном интересе к образованию, положению дел в научных и учебных заведениях и в решении вопросов, возникающих у моего окружения. Именно ко мне обращаются, когда надо выбрать путь для продолжения учёбы и именно меня всё время посылали на беседы с выпускниками вузов, чтобы их привлекать. К сожалению, они у нас не очень держатся: невыгодно, учитывая московские перспективы. Зато постоянно с удовольствием встречаю имена Большова, Галатенко, Шеня и другие — это только известные, а попадаются и такие, которых даже администрация школы не знает. Наш системный администратор, выпускник факультета Радиотехники и кибернетики МФТИ, был рад узнать, что я учился на класс старше Сергея Мирера, правда, близко знаком не был.

Память о Второй школе позволяет также трезво судить о научно-образовательных начинаниях и не клевать ни на восторги, ни на наветы. Так, к Колмогоровской реформе я отнёсся скептически, то есть 18-й интернат — это, конечно, полный успех, а с толком перевести массовую школу на уровень, более близкий к науке, так и не удалось. Зато многое получилось в наши дни при всех обвинениях в адрес нынешней школы. Наконец, сумели сформировать изложение элементарной математики с основами современной, лучше вводящее в науку, чем даже труды наших великих учителей. Готов отметить Ковальджи, Васянина, а также с ответственностью утверждать, что учебники с именами С.М. Никольского и А.Д. Александрова (хотя самих академиков уже нет) получились однозначно лучше, чем у Калнина и Андреева (и вовсе не потому, что первые двое были крупными учёными).

Подводя итог, расскажу о том, что произошло недавно. Во время последнего юбилея возникла идея: пусть выпускники Второй школы расскажут школьникам о своих теперешних занятиях. У меня возникла идея — рассказать об автоматизации металлургии, причём в таком ключе, чтобы выпускники, не ставшие учёными, не чувствовали себя обделёнными и несостоявшимися. Приглашения выступить я не дождался, возможно, моя идея не вдохновила Александра Кирилловича Ковальджи или просто не прошла через решето его многочисленных забот. Это жаль. В то же время вряд ли я мог бы рассказать столько интересного для всех, занимаясь математикой.

ОЧЕРК ВТОРОЙ. ЖЕШНИКИ, ЗЭШНИКИ И КТО БЫЛ САДОВНИЧИМ ПРИ ЦАРЕ

Жешники и зэшники — это ученики классов «Ж» и «З» набора 1962 года на поток с математическим уклоном (официальное название — «программисты», так как идея была учить программированию, отчасти это было сделано). Дальше пойдёт речь и о классе «З» поступивших в 1961-м, куда я попал после скачка. Я попал в класс 9 «Ж», в параллельном классе оказались и встречавшиеся мне ранее в кружке Андрей Илларионов и Сергей Шандарин (они достигли многого в астрофизике, в школе лидером казался более живой Андрей, но большей известности добился Сергей) и тот высокий школьник, щёлкавший задачи, его звали Миша ГЕльфгат. Интересно, что во Второй школе был и Додик ГельфгАт, он был более «популярен». Забавно, сразу двое с необычной фамилией, причём с разными ударениями.

Во впечатления об одноклассниках вдаваться не буду, тем более что сам выбивался из их среды. Это лучше сделает Жора Пасторе, проучившийся в классе три года. Сразу возьму быка за рога и перейду к результатам: это был самый интересный и талантливый класс из тех, с которыми я имел дело. И... меньше всего давший в результате (если брать не учителей, а товарищей). Так думаю не только я, среди многих учителей сложилось мнение, что с 9,10,11 «Ж» каши не сваришь. Интересных личностей было много, и больше, чем из других классов, вышло в результате, но именно интересных. Меня многому научили товарищи по классам с пятого по восьмой, меня многому научили товарищи по одиннадцатому классу. О товарищах по девятому и десятому классам сказать этого не могу.

В чём дело? Старшие классы — это период поиска себя, решения, какой путь и какую позицию в жизни выбрать. Конечно, «жешники» этим занимались, но каждый сам по себе, не было стержня ни в виде классного руководителя, формирующего лицо коллектива, какими были в определённой степени Исаак Яковлевич Танатар, потом Борис Васильевич Орешин, ни ядра из школьников, ведущих других за собой. Центрами притяжения были девушки: Лена Суетнова, Ия Окунева, обе с мягким характером и не склонные ставить вопрос ребром, даже когда надо, например, со мной, когда позволял себе не совсем товарищеские поступки. Более принципиальная Зоя Гусева держалась особняком. Не рвалась в лидеры и группа парней, пришедших из 21-й школы.

Тут вспомню один случай из конца 70-х. Мне пришлось участвовать в симпозиуме немецкой фирмы AEG (Всеобщей электрической компании)

в Доме техники на Кирова (Мясницкой), это «дом Черткова». Когда надо было перекусить в перерыве, ничего открытого близко не нашлось, кроме пирожковой внизу Кузнецкого. Времени мало, а народ копается. Когда я попробовал повозмущаться в своём духе, ко мне обернулась интересная брюнетка и стала выговаривать за несдержанность. По-моему, это была Зоя Гусева. Полной уверенности нет: было не до выяснения и тем более не до разговоров.

Пожалуй, в чём с моих товарищей стоило брать пример — это в умении быть самими собой, чего часто не хватало мне. Многие из них показали себя в науке, можно сказать, что не случайно, но на самом деле было ещё интереснее. Больше всех преуспели те, над кем в классе потешались. Например, посмеивались над Сашкой Чеботарёвым, а стал он известным математиком. Александр Михайлович Чеботарёв — профессор физфака МГУ, причём одной из самых продвинутых кафедр — всемирно известной кафедры Маслова (Квантовой статистики), а это не фунт изюма. Про другой предмет насмешек — Сашу Бунича — надо сказать особо.

Прежде всего, на одном из первых уроков я обнаружил на его парте листок со взятыми интегралами — представляете, оказывается, он уже тогда освоил высшую математику. Далее, увиденные у него книги по теоретической физике во многом пробудили мой интерес к этому направлению. Наконец, к концу первого полугодия вообще произошло событие — на сашиной парте появилась тетрадь с надписью «Доказательство теоремы Ферма». Понятно, что я решил послушать доказательство, когда он стал излагать его Исааку Яковлевичу, доказательство было долгим, не во всём понятным, и в конце сложилось впечатление, что теорема всё-таки не доказана. Надеюсь, будет интересно узнать, какая ошибка обнаружилась потом. Все сложные рассуждения строились на предположении, что график хn+ уn = 1 проходит под графиком х2+ у2 = 1. Проверьте: график суммы n-ых степеней проходит НАД графиком суммы квадратов.

Через многие годы старший научный сотрудник ИПУ Александр Львович Бунич мне сильно помог. Встреча была случайной, у метро Кропоткинская. Спросив, чем он занимается и узнав, что идентификацией, я сразу задал вопрос по проблеме плохой обусловленности, с которой мне пришлось столкнуться при работе над алгоритмами адаптивного управления. Времени было мало, но Саша успел дать информацию, упомянув, в частности, метод квадратного корня. Это навело меня на соответствующую литературу, метод квадратного корня не пригодился, но нашёлся приём, связанный с заменой переменных управления, во многом решающий проблему.

После периода первоначального знакомства начался обмен информацией из прежней жизни, кто чем занимался и что читал. Прежде всего, относящееся к науке. Причём интересно, многое зависело от того, откуда кто пришёл. Конечно, современная физика всех интересовала, но сыграло роль и замоскворецкое происхождение некоторых, а там годом раньше прошли циклы бесед педагога Макаровой, в которых большую роль играли примеры из биографии Эйнштейна и истории создания атомной бомбы. Это наложилось на появившиеся в то же время «Неизбежность странного мира» и «Иду на грозу», ставшие настольными книгами (даже имена созвучные: Даниил Данин — Даниил Гранин), к тому же тот же Саша Бунич успел начитаться про геометрические идеи в физике вокруг Общей теории относительности. Привело всё это к бурным физико-литературно-философским беседам и к обсуждению, кто из одноклассников похож на Тулина, а кто на Крылова (известные гранинские герои).

Потрепаться я всегда любил, и мой язык подвешен неплохо. Беседы создали мне репутацию эрудита и предложение стать культоргом класса. Все иллюзии развеялись, когда появился запоздавший к началу занятий Жора Мильграм. В первой же беседе он с толком высказался о «Человеческой комедии» (я не показал виду, что знаком только с «Евгенией Гранде» и «Отцом Горио»), поведал о современных западных авторах, знакомых мне только по именам, и с ходу объявил себя поклонником Олега Тулина. К тому же он приехал из Италии и много о ней говорил, по матери он итальянец и взял потом её фамилию — Пасторе, под которой и известен. Кроме того, он и философски подкованный Бунич начали просвещать меня по части немарксистской философии, а Жора вместе с некоторыми девочками — современного искусства. А что делать — на Серпуховской заставе искусству учили по передвижникам. Философским идеалистом и модернистом я так и не стал, но научился со временем ничего не отвергать с порога, начало этому положили одноклассники. Интересно, что Жора тоже сыграл роль в моей дальнейшей работе. По ходу встреч мы обменивались сведениями по статистическим методам, очень важным в современной автоматике, а на последней нашей встрече в его беляевской квартире я впервые познакомился с персональной ЭВМ, у продвинутых нефтехимиков они уже появились, а мы, металлурги, задержались на управляющих и перешли на микропроцессорную технику только через несколько лет.

Если со «старшими» одноклассниками я регулярно встречался и имел информацию о большинстве из них, то с «младшими» было не так, поэтому интересно привести случаи нахождения их следов через много лет. Так, Коля Гурин обнаружился среди исследователей информационных

систем в ИПУ и даже оказался соавтором незабвенного Б.А. Березовского. Ещё позже, в 21 веке, выясняя один вопрос, обнаружил в ВЦ РАН Сергея Чуканова, правда, среди специалистов по математической экономике, а не по газодинамическим проблемам, интересовавшим меня (вопрос был: стоит ли поступать на факультет Прикладной математики физтеха). О других далеко пошедших сказать трудно, о том, чем занимается Татьяна Алексеева, имею весьма смутное представление, а ещё с одним из преуспевших вообще получился курьёз: когда я в одной из электронных бесед обмолвился, что учился с Сергеем Васильевым, его перепутали со Станиславом Васильевым, возглавляющим кафедру управления физфака МГУ.

Как я уже сказал, в 9 «Ж» не было сильного классного руководителя. Первоначально его роль исполняла Елена Павловна Зубкова, профессиональный физик (говорят, неплохой), так и не оставшаяся в преподавании. Наверное, не случайно: для неё было характерно перескакивание с одного на другое, как будто она не могла решить, чему, собственно, учить. Да, она не была профессиональным педагогом, но им не был и Р.К. Бега, что не помешало ему прекрасно учить школьников долгие годы. Я думаю, такая манера характерна для специалистов в особой области, попавших в чужую сферу и имеющих при этом целый ряд благих, но неструктурированных намерений, не усвоивших связей и зависимостей, что из чего должно следовать.

Зато настоящий руководитель появился позже, это была Елена Сергеевна Калугина, преподававшая работу на малых счётных машинах. Насколько я слышал, она пошла на это неохотно, считая, что занимается ерундой — «Счётмашем». Но классный руководитель получился настоящий, с умением понимать учеников и обращаться с ними, которого не хватало многим «предметникам». К тому же ей удалось развязать несколько конфликтов и помочь в трудных ситуациях — другим, у меня была только угроза двойки по физкультуре. Насколько мне известно, она поддерживала связь со своими учениками и после школы, а на встрече на квартире у Жоры Пасторе, где был и я, мы все с удовольствием подвели 15-летние итоги. Оказалось, что Елена Сергеевна очень интересуется историей и архитектурой Москвы и организует по ней экскурсии. Этим всё время интересовался и я, что для Елены Сергеевны оказалось неожиданностью, она считала меня чистым математиком. После этого мы начали говорить именно на эту тему при телефонных звонках до тех пор, пока она не переехала из района Нагорной в другое место и я потерял её след.

Расскажу об одном забавном случае. Елена Сергеевна организовала цикл экскурсий по Москве для группы, большую часть которой составляли сотрудники МГУ. В экскурсии по Замоскворечью я принял участие. Когда дошли до Каменного моста и открылся вид на палаты Аверкия Кириллова, экскурсовод стал рассказывать их историю. Он сказал, что Аверкий Кириллов был царским садовничим (то есть заведовал садами). Реакцию университетских сотрудников нетрудно угадать (профессор В.А. Садовничий стал ректором МГУ только через несколько лет, но уже тогда был весьма известен).

Теперь о других классах. Параллельный класс «З» отличался тем, что он чаще радовал Исаака Яковлевича, и он их всё время ставил в пример. Меня они привлекли каким-то более деловым настроем. Когда стали изучать геометрические преобразования, именно наблюдая, как они их со знанием дела обсуждают, я сориентировался в этой интересной области. Мой класс тут шёл немного позади. Другой случай: гренадёр Серёжа Аникин быстро не оставил камня на камне от наших квантовомеханических представлений и показал нам, как на самом деле строится квантовая механика. У них были лидеры, хоть и не всегда приятные, в результате они активнее проявляли себя на фоне школы. Правда, «зэшники» были хоть и сильнее, но как-то стандартнее, отчего и их достижения, тоже немалые, не так звучат. Про астрофизиков я уже говорил. Интересно, что такую заметную личность, как Лёва Дыскин, спортсмен и сообразительный человек, я в результате встретил за обменом книгами у одного из магазинов, про его научные результаты я не слышал. Ещё отмечу «попадание», если с Пасторе и Буничем мы занимались смежными задачами, то с одним из «зэшников», Витей Волиным, мы, как оказалось при встрече в 1976-м, занимались ровным счётом одним и тем же, только он — в какой-то секретной фирме. Встреча произошла в аэропорту Северодонецка, где тогда находилось ведущее предприятие СССР по управляющим ЭВМ.

Теперь ещё об одном, чем запомнился параллельный класс. Как-то получилось, что девушки 9 «Ж» не всех привлекали, поэтому кое-кому, по меньшей мере двоим, из нашего класса серьёзно нравились девушки из «З». Одним из них был я, имени называть не буду, ни до влюблённости, ни до каких-то близких отношений дело не дошло, хотя симпатия была стойкая и на мехмате, и даже после. Другой мне сам об этом говорил. Тут тоже не назову имени, чтобы не разводить сплетни, тем более что мой одноклассник уже ушёл из жизни.

Но вот прихожу в 11 «З» и сразу вижу разницу. Прежде всего, активный интерес ко мне. Это можно было бы отнести на счёт моей хорошей

школьной репутации, но потом, когда мне стали рассказывать друг о друге то, что никак не могло быть видно сразу, стало ясно, что это внимание — общий принцип. В прежнем классе ребята были не менее добрыми и дружелюбными, но одиннадцатиклассники интересовались друг другом активно и, например, давали друг другу советы по дальнейшей жизни и по выходу из трудной ситуации. Правда, больше всего это сказалось формально уже вне школы — при поступлении в вуз, но были случаи и до этого, хотя бы в истории, когда Коля Исаев и другие оказались под угрозой из-за нарушения дисциплины на репетициях ЛТК (Литературно-театральный коллектив, о котором ещё скажу, когда речь пойдёт об И.С. Збарском). Придя в новый класс, я попал под опеку Олега Ананьина и Лёши Коробова, которые помогли мне основательно (а не на прежнем уровне) войти в коллектив. Среди других, с кем пришлось общаться, интересно было говорить с Колей Исаевым и Серёжей Шеловым. Они были ещё более открыты и общительны, но в одну, дружественную сторону. Очевидно, избегали порчи отношений. В дальнейшем было достаточно поводов занять принципиальную позицию.

Особенно интересно было обсуждать друг друга при составлении характеристик — обязательной «операции» для старшеклассников в то время. То есть обязательными были характеристики, а во Второй школе с её доверием к ученикам большую роль в этом играли сами школьники. Так вот, в новом классе это обсуждение оказалось очень живым и дало больше, чем такие обсуждения ранее, несмотря даже на меткие отзывы тех же Жоры Пасторе и Ии Окуневой.

О том, как жили вместе ученики 11 «З», лучше всего рассказано в воспоминаниях Сергея Шелова, и я не буду влезать со своими впечатлениями. Могу только сказать: получилось так, что из двух классов интереснее был тот, с которым я начинал, а дал больше, особенно в человеческом плане, тот, с которым заканчивал. При этом средний уровень старших ребят был вообще-то пониже, годом раньше школа ещё не была столь популярна и не было такого отбора. Некоторые сильные школьники действительно выделялись, так, от Лёши Коробова я научился кое-чему и в смысле будущей профессии — математики. Интересно, что он в результате тоже ушёл из науки, но «явно» и по другой причине — материальной: появилась семья, а требуемые стандарты жизни, даже в советское время, у него оказались выше, чем, допустим, у меня.

Дружба дружбой, а по ходу совместной жизни выяснилось кое-что, что потом дали понять и мне (я это понял постепенно позже). А именно: что я человек весьма своеобразный и мой здравый смысл сильно отличается

от общепринятого даже в математической среде. Это как раз обнаружили одноклассники, и это предостерегло меня от опрометчивых поступков — заставило не очень стремиться пробиться наверх, как бы ни хотелось показать себя. Хорошо математику, он растёт научными результатами, а в практической жизни расти — значит руководить. Трудно сказать, чего бы я наруководил (или напредпринимал после 1991 года). В общем, я достиг положения главного специалиста в отделе автоматизации (до 2003 года), потом — в технической дирекции, да и от этого поста ранее дважды отказывался. Жалею об этом ещё меньше, чем об уходе из математики. Говорят, что меня в каких-то воспоминаниях «произвели» аж в начальники отдела. Не приведи господи...

Следует отметить, что большую роль в формировании сообщества одноклассников сыграл и классный руководитель Борис Васильевич. Если Исаак Яковлевич был всё-таки человеком из другого мира и поколения, то новый классный как-то хорошо лёг на уже сложившийся коллектив, что потом вылилось в длительную дружбу далеко за пределами школьных лет. Не часто бывает такое между учителями и учениками. Из «математиков», окончивших школу вместе со мной, большой интерес представляет Борис Рывкин из параллельного 11 «Ж». Не математическим талантом, не шахматным (кандидат в мастера по шахматам, чемпион СССР по шахматной композиции) и не литературным, проявившимся позже. А тем, что он, подобно мне, сознавая свои слабые места, фактически отказался от делания карьеры. Интересно, что слабые места у нас совершенно разные — мы почти антиподы.

Ещё стоит упомянуть о формах общения с товарищами по школе — туристской и транспортной, здесь уже играли роль не только «математики». Туристская форма — это школьные походы и поездка в туристский лагерь в Жигулях, который регулярно устраивал А.Ф. Макеев. Во-первых, в тренировочном походе мне здорово досталось от спутников, в основном «монтажников» из 9—10 «А» за попытку в одиночку поедать припасённый завтрак и за нытьё по поводу мокрой дороги (попали в долгий дождь). Урок пошёл впрок. В самом лагере я получил ряд практических советов и научился колоть дрова большого диаметра (до этого только рубил хворост). Кстати, маршрут мы не прошли из-за отсутствия хлеба в деревнях: это был 1963 год, последний голод в истории России, но длительные разговоры обо всём в появившееся свободное время тоже оказались весьма полезными. Отмечу ещё пришедшуюся на это время мою единственную в жизни попытку курить. Не понравилось. Так и не курил больше. Транспортная

форма — это разговоры с недалеко живущими и едущими одновременно в транспорте соучениками. Обсуждение при этом разных вопросов и до окончания школы, и особенно после, когда стали поступать в вузы, было не только интересным, но и выводило за узкую полосу «математическая школа — математический факультет», избранную мной, за что я тоже благодарен.

Теперь перенесёмся на много лет вперёд и вспомним, как одноклассники подняли меня со дна. Нет, я не опустился на дно, а сам лёг туда. На социальном дне я не побывал, при всех экономических трудностях не был ни разу и на денежной мели, хотя с некоторыми случалось и такое. Оставшись один, я просто увлёкся жизнью в одиночку и вместо усиления контактов, чего можно было ожидать, фактически прекратил общение со всеми, кроме родственников и, весьма редко, нуждающихся в помощи. Так прожил лет восемь. Конец этому положила случайная встреча с Сергеем Шеловым. Он взял мой телефон и по своей инициативе начал расспрашивать о моей жизни и рассказывать о судьбе каждого. Вспомнили о взаимовыручке, о том, как мне помогали Коробов и Витя Янов при устройстве после аспирантуры. От него я узнал о смерти Володи Демниченко (о смерти Вити Янова знал раньше). Теперь продолжаю общаться с одноклассниками и очень этим доволен при всём своем отличии от основной группы, хотя за однокурсниками с мехмата, например, сейчас наблюдаю исключительно дистанционно.

Говоря о знакомствах, вспомню ещё забавный случай. В походах я познакомился не только с ребятами из параллельных классов, но и с ребятами на класс старше, с которыми потом окончил школу одновременно. Одним из них был Женя Горелик. Потом, уже перед выпуском, Вторую школу посетила делегация 444-й с предложением провести игру в КВН, это была первая волна популярности КВН. Одним из пришедших был Женя Горелик, только другой, из 444-й школы, знакомый мне по математическому кружку. Увидев знакомое лицо (это был я), Женя из 444-й попросил позвать кого-нибудь из комсомольских активистов, я пошёл за ними и попал на группу ребят, в которую входил Женя Горелик из Второй. Два Жени Горелика оказались лицом к лицу. С удовольствием представил их друг другу (кажется, больше не было никого знакомого с обоими). После КВНа несколько раз один Женя просил меня передать привет другому. К сожалению, Женя из Второй как-то упустил возможность поступить в МГУ, после чего я его след потерял, а Женя из 444-й хоть и поступил, но был не очень заметен, знаю только, что он много занимался олимпиадами.

ОЧЕРК ТРЕТИЙ. ЛИТЕРАТОРЫ, ИЛИ СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ В АВТОМАТИКЕ

Если 18-й интернат называли «футбольно-математической школой», то Вторую школу вполне можно назвать «литературно-математической». Литература и литераторы играли огромную роль, иначе быть не могло при том значении, которое придавалось в школе воспитанию личности. А какой предмет больше всего влияет на воспитание личности? Кто-то из энтузиастов скажет, что математика, но эта иллюзия быстро исчезает. В отличие от гуманитариев, до седых волос пребывающих в уверенности, что знание этики, эстетики и латыни важнее, чем физики и математики.

Моим первым преподавателем литературы во Второй школе была Наталия Васильевна Тугова. С первых уроков стало ясно, что учитель нам попался нестандартный, информация о творчестве писателей перемежалась с жизненными вопросами и задачами, стоящими перед школьниками. На этот период пришёлся И.А. Гончаров, и тут-то мы испытали туговские методы в полной мере. После уборок в нашем классе иногда парты оказывались сдвинутыми, из-за чего приходилось перелезать через парты на своё место. Наталия Васильевна требовала, чтобы мы не ленились и ставили парты на место. Один раз, рассердившись на наше нежелание навести порядок, она дала всему классу тему сочинения «Черты обломовщины в нас». Мы начали писать. Правда, через несколько минут учительница успокоилась и назвала другую тему, после чего мы с соседом по парте дружно вырвали лист из тетради и взялись за работу.

Потом выяснилось, что мы сменили тему сочинения зря. Оказалось, что для многих из нас, в том числе для меня, тема обломовщины весьма актуальна, только не в традиционном гончаровском, а в «добролюбовском» смысле. Программа была составлена так, что Добролюбов, в том числе и его статья об Обломове, оказался оторван от Гончарова и попал в более поздний период — вместе с «Что делать?». Так вот, мы оказались Обломовыми в том же смысле, что «Лишние люди», Рудин и другие, которые при недовольстве обстоятельствами жизни не предпринимали мер к изменению из-за того, что не хотели уходить от привычного. Когда я делаю в своё удовольствие то, чем фактически занимаюсь, но иногда весьма убедительно изображаю обиду на руководство, которое меня не востребовало, вспоминаю этот несостоявшийся урок от Наталии Васильевны.

Впрочем, первым в череде писателей был Герцен. И тут Наталия Васильевна начала приучать нас к очень важному — изучению в деталях

лиц и событий «Былого и дум», которые вроде бы не играют большой роли в программе. Оказывается, это нужно, поскольку приучает не ограничиваться ключевыми моментами, а погружаться в особый мир произведения и стараться, чтобы он стал своим. В ещё большей степени это направление обучения проявилось, когда мы стали изучать Льва Толстого под началом А.В. Музылёва, но об этом позже.

У меня сложилось впечатление, что существует какой-то единый стиль в преподавании литературы Наталией Васильевной и воспитательной деятельностью самого Владимира Фёдоровича. В таком же ключе работал и ещё один литератор — Феликс Александрович Раскольников. Учиться у него мне не пришлось, но он интенсивно выступал в школьной печати. Мы все ознакомились с его позицией, когда он отчитал школьников за прогул под видом якобы антиамериканской демонстрации протеста. Похожая ситуация была при разборе случая выпивки на репетициях ЛТК, тут уж попали под остриё мои одноклассники последнего года. Намного позже выяснилось, что я был прав: эта тройка учителей была связана многолетним товариществом и работала рука об руку.

Стержнем такого стиля воспитания была активизация сознания учеников, превращение их из объекта обучения в субъекта. При этом никакого либерализма, обвинения в котором последовали позже, в центре — чувство ответственности, на которое опирался, в частности, разбор того же «Дела ЛТК». Постоянно ставился вопрос: школа много значит для тебя, а что ты сделал для школы? Это сказалось, когда в последний год начались промежуточные экзамены, в которых Наталия Васильевна принимала участие как завуч. Несмотря на другую специальность, мне пришлось по её инициативе обзванивать одноклассников с уточнением даты экзамена по специальному (вычислительному) матанализу.

Все годы своей деятельности Наталия Васильевна была главным организатором походов на внеклассные культурные мероприятия. Запомнились походы в театр, точнее, три из них. Два — в театр Маяковского, на «Гамлета» с молодым Марцевичем и новую пьесу Эдлиса «Аргонавты», введшую нас в проблемы людей, близких нам, хоть и немного старше и показавшую всё многоцветье характеров в кругу из восьми ровесников. Ещё один поход был в Малый театр, только организован он был как-то «сбоку», если в «Маяковке» мы заняли чуть ли не весь зал, то в Малом на «Порт-Артуре» были в основном наш класс и один из параллельных, то ли «В», то ли «Г». После этого спектакля нашего физкультурника Анатолия Михайловича Воеводина мы дружно переименовали в Стесселя — так звали незадачливого командира обороны города.

Спустя много лет Наталия Васильевна сыграла важную роль в решении для меня проблемы «я и Вторая школа». В Интернете мне попалась беседа с ней, речь шла о школе периода 1971 года, но я много узнал о том, что было предпринято в годы после нас. Оказывается, объём учительских инициатив, число интересных людей и событий я недооценивал.

Но этот же материал стал и предметом разочарования. Хотя бы из-за искажённой картины науки в школе. Ни одного упоминания о Танатаре, как будто его не было. Смешиваются Манин и Локуциевский, появившиеся позже, с участниками КВН, судя по фамилиям — нашими однокашниками. А главное, огорчил политизированный подход, от которого сама Наталия Васильевна пострадала в своё время, в том числе некоторые фразы, просто не соответствующие действительности. Видимо, у неё не нашлось достойного ответа на несправедливость, допущенную властями в далёком 1971-м.

Где-то посреди года Тугову сделали завучем, ей пришлось оставить преподавание в нашем классе. И тут мы хлебнули Петра Фомича (фамилию не запомнил, кажется, Лабутенко). Он был писателем и читал нам куски своих произведений, но дело не в этом. На первом же занятии он задал вопрос и сразу спросил, кто возьмётся отвечать. Никто не вызвался. Тогда он начал корить нас за это, громким голосом и с прокурорскими интонациями. Положение спас Саша Анфилохиев, вызвавшийся отвечать. На следующий раз выручать пришлось уже мне. Хорошо хоть ответы вызвали одобрение. Чтобы так непедагогично строить урок, надо было совсем не знать школьников, особенно это верно для 9 «Ж».

Дальше как-то наладилось, но мы никак не могли привыкнуть к формулировкам, похожим на заколачивание гвоздей. Пётр Фомич многократно повторял: «Островский имел все основания назвать пьесу «Гроза». От нас он требовал дальнейшей разработки этой формулы. Про Базарова, тоже попавшего в его руки, учитель составил жёсткий план, причем не изложения, а ответа (для всех). В этом плане был пункт «Столкновение Базарова с другими персонажами», что, с учётом профиля школы, привело к шуточным пунктам «Аннигиляция Базарова при его столкновении с антибазаровым» и «Столкновения Базарова с превращением в Инсарова и антинейтрино». К несчастью, у Петра Фомича была презумпция незнания школьниками предмета. Увидев в написанной учеником букве «О» крючок, он автоматически считал, что написано «А». Устроив диктант, насчитал кучу ошибок и наставил «едениц» (так он сам писал, очевидно, иронически). Понятно, что при таком отличии методов преподавания Петра Фомича от принципов школы его скоро «ушли».

Кстати, несмотря на тягу к авторитаризму, Пётр Фомич не был верноподданным сталинистом. Как писатель, он принадлежал к кругу деревенщиков и ругал перед нами Сталина за помыкание селом, палки вместо трудодней и своими руками устроенный голод 1933-го и других годов. Кажется, для нас это было чуть ли не первое упоминание этого неприглядного факта литераторами.

Но вот пришёл Александр Владимирович Музылёв, ещё не закончивший МГУ. Он сразу «взял быка за рога», сообщив нам о главной идее своих уроков — не ограничиваться поверхностным «прохождением» писателей («Островский как обличитель тёмного царства» и всё такое), а погрузить нас как можно глубже в постижение мира этих самых писателей. Второе, на что был сделан упор, — на изложение своего подхода, по каждому писателю пришлось писать сочинения, а по Некрасову — даже пародию. С Некрасовым вообще получилось интересно: мы узнали настоящего Некрасова и вместо прямого пути к Грише из знаменитой поэмы прошли через мелочи из «Деревенских новостей» или деловые эпизоды из жизни самого поэта. Следуя по этому пути, я позже обнаружил, что брат Некрасова, Фёдор Алексеевич, был известным фабрикантом фальшивых вин. В эту же струю попал и Салтыков-Щедрин, от Александра Владимировича мы узнали о вполне современных мыслях в «За рубежом» и «Благонамеренных речах», а также, что «севрюжину с хреном» придумал не чеховский Володя-маленький, уже известный нам, а тот же Салтыков-Щедрин.

Но самое интересное началось в десятом классе, когда взялись за Льва Толстого. В то время раздавались жалобы, что учитель заставляет читать 90 томов «Собрания сочинений». Всё собрание, конечно, читать не приходилось, но учитель познакомил нас с духовной автобиографией Толстого и с тем, как она проявилась в художественных произведениях. При этом мы ещё писали домашнее сочинение на темы «Толстой и...», объёмом не меньше общей тетради. Ох, уж эти сочинения! Они (а также требования к знанию русского языка) привели к трудностям при сдаче предметов школьниками и к нелюбви к Александру Владимировичу. Но главное — это влезание в подробности «Войны и мира» и в характеристики его персонажей, в детали раннего Толстого. Мы по косточкам разобрали ранние семейные повести, например «Семейное счастье». Это был важный шаг — нас учили проникать в среду произведений, чтобы постараться сделать её «своей». Если она останется «чужой», то будет по определению сложной и скучной, как скучны радиосхемы для не проникшего в электронику. Большинству из нас в результате пришлось копаться и перебирать, причём всё в большей степени. После времени

прорывов начала 20 века наука пошла вширь и в сторону специализации, и это «копание» стало предметом (на 95%) всех наук. Даже знаменитая теорема Ферма доказана между делом — копанием в частностях аналитической теории чисел.

Ещё Александру Владимировичу удалось ввести меня в нестандартные произведения Чехова и заставить полюбить всё его творчество, а не только самое броское: «Хамелеон», «Вишнёвый сад» и т.п. К Чехову я до сих пор обращаюсь регулярно.

Позже А.В. Музылёв продолжал работать в школе, сведения о нём доходили до меня через учителей, работавших со мной в ВЗМШ. Но при этом я стал отмечать какое-то снисходительное пренебрежение к нему. В чём дело, я, кажется, понял на вечере встречи у Бориса Васильевича Орешина, когда Музылёв напился до «невязания лыка». Выпивать школьному учителю можно, но напиваться нельзя — глобус пропьёшь.

Теперь об Исааке Семёновиче Збарском, увенчавшем наше изучение литературы в школе. Случилось так, что именно его уроки «легли мне на душу» и оказались кстати. В его затеях вроде ЛТК я участия не принимал. На редкость интересным оказалось изучение советской литературы, здесь были не только общепринятые имена. С нами разбирали писателей, не оценённых до сих пор, а в конце дали написать сочинение «Какое современное произведение мне понравилось и почему». Я выбрал «Братьев Ершовых» Всеволода Кочетова, так как в то время строил из себя «левого», этакого парня с рабочей заставы, противостоящего элитной юго-западной интеллигенции. Учитель не показал недовольства, похвалил меня за логику и указал на недостатки романа — прямолинейность и предвзятость.

Для меня особенно важно, что Исаак Семёнович проявил стремление (и умение) обращаться с младшими как с равными, остальные учителя при всём их демократизме держали дистанцию. Не знаю, есть ли протоколы школьных собраний, но то, что и как говорил Исаак Семёнович, трудно отличить от речей активных школьников, его учеников. Такого подхода как к равному мне до этого не хватало: у меня были замечательные заботливые родители, но слишком велика была разница в возрасте и положении. Со своей стороны, я всё время старался обращаться с младшими «по-збарски».

Но самое важное, уже для всех, — это наука, как воспринимать произведения литературы, искусства, а иногда и не только. Исаак Семёнович учил на примерах, что главный источник вдохновения — это восприятие внешнего мира, образной формой которого и является искусство, а вовсе не результатом внутренних, взятых «из себя» задач. Увидел писатель что-то, и это его поразило — вот как возникают настоящие произведения,

даже если «что-то» — не из внешнего мира, а из несбыточной мечты или профессиональных потребностей. А если писатель исходит из желания подняться на высоты духа — это самый верный способ написать ерунду. Кроме высот духа, И.С. Збарский говорил иногда об актуальных темах вроде формирования личности, а один раз произвёл фурор, сказав: «Если писатель думает: а напишу-ка я про химизацию сельского хозяйства, — ничего у него не получится». Все пришли в восторг, так как химизация у всех навязла в зубах, а главное, привела к необходимости сдавать химию при поступлении в технические вузы, от чего многие школьники стонали.

А ещё Исаак Семёнович научил нас непредвзятости. Приведу пример. Как ни относись к Н.А. Островскому, но «Как закалялась сталь» — вполне качественное произведение. Другое дело, насколько это заслуга автора. Так вот, по вопросу, любит ли Павка Корчагин Тоню Туманову и любит ли Тоня Павку, доминировал «классовый» подход: Павел любит Тоню, поскольку он серьёзный и идейный человек, а Тоня Павла не любит, так как она пустая барышня. Исаак Семёнович показал, что при непредвзятом взгляде дело обстоит ровно наоборот: Тоня Павла любит, а он её — нет. И это тоже урок на будущее.

ВТОРОЙ ЛИЦЕЙ, ПРИЗНАКИ СХОДИМОСТИ И ВЫВОДЫ ОРГАНИЗАЦИОННОГО ПОРЯДКА

Выводы организационного порядка будут венцом этого очерка (без них нельзя, вся история Второй школы вертится вокруг них), а основным содержанием очерка является место школы в математическом образовании. Придётся немного разложить по полочкам. Математическое образование сверх школьной программы — область необъятная. Один его круг — то, что ориентировано собственно на науку и примыкает к университетам. В Москве это олимпиадное движение, интернат при МГУ и ещё ряд школ, я даже не все знаю. Здесь особые нравы и традиции быть особыми. Моё неумение быть особым (своего рода конформизм) отчасти препятствовало моей деятельности как математика. Сложилась традиция не очень перетряхивать эту среду, даже при неудачных экскурсах в политику эти люди большого вреда не принесут, а инициативы типа улучшения социального состава в 70-е годы связаны с перспективами работы университетских учёных за пределами науки. Вторая школа оказалась в центре другого круга — открытого и берущего шире, а здесь сложнее, отчасти из-за этого и поплатились. С другими школами этого не было, хотя их выпускники по взглядам и нравам мало отличались от второшкольников.

Случилось так, что именно люди, работающие в открытом математическом образовании, стали для меня источником информации о Второй школе, когда я оказался формально в отрыве от неё, а их суждения во многом сформировали мой взгляд на проблему. О Заочной школе, имеющей со Второй общего директора В.Ф. Овчинникова и ряд учителей, скажу позже, а о тех, кто во Второй школе открывал путь в реальную математику, надо сказать здесь. Если авторы методических пособий (таких, как «Метод координат») ещё остались в переизданиях до сей поры, то о тех, кого я назову, как-то забывают.

Исаак Яковлевич Танатар всячески подчёркивал, что изучаемое имеет весьма широкое применение, и всеми силами избегал формирования касты. «Элита — это чем-то скотски попахивает» — так он говорил. Другой выход в открытый мир связан с обучением программированию и с преподаванием того, над чем математики работают сами. Это почти не удалось Юлию Фёдоровичу Смирнову, а у Исаака Генриховича Арамановича мне учиться не пришлось, хотя он знал меня и иногда подбадривал. Но вот о Мариане Матвеевиче Дворине есть что вспомнить.

Прежде всего, именно он вывел нас на настоящую вычислительную машину. Говорить об этом подробно не буду, о поколениях ЭВМ написано довольно много. Но вот обучение численным методам оказалось весьма плодотворным, и, как я понял позже, именно оно ввело нас в функционирующую математику (Исаак Яковлевич от этого воздерживался, делая упор на закладывание основ). В центр обучения Мариан Матвеевич поставил два понятия — линейные пространства и ряды, причём «обсасывал» в деталях именно вторые. Признаки сходимости рядов оказались нашим первым опытом изучения математики именно так, как оно строится на математических факультетах. Мне Мариан Матвеевич сумел ещё раз помочь — в процессе поисков работы после аспирантуры. Я тогда приходил к нему домой, где мы подолгу беседовали. «Устроить» меня ему не удалось, но Мариан Матвеевич рассказал мне, как работают и что делают в прикладных организациях. После изолированного мира мехмата это стало для меня новым и полезным.

Вскоре, увы, последовал его отъезд. Уехать на Запад — это перспектива не только получить новые возможности, но и затеряться на просторах американских (и не только) университетов, мало известных и совсем неизвестных, даже успешно работая там и живя намного лучше, чем в СССР. Англоязычные поисковики ничего о Дворине не дают, а «Матнет» даёт одну работу советского периода по эргодической теории — любимому направлению учеников матшкол — и никаких координат.

И уж совсем затерялся след квадратного штангиста Аркадия Дмитриевича Шапиро, успевшего поучить 10 «Ж» и отчасти «вести» нас после этого. К сожалению, он рано умер (если информация достоверна). Особых симпатий Шапиро не внушал (как и Мариан Матвеевич, он не был особо приятным в общении), но сделал важные вещи. Осадил пыл некоторых школьников, рвущихся поскорее в высшую математику. Например, нашего Бунича преподаватель поймал на «верхоглядстве». Ещё Шапиро устроил экзамены, на которых мы познакомились с некоторыми действующими математиками, в частности с Андреем Тоомом. Это известный авторитет как в математике (особенно в биологических приложениях), так и в математическом просвещении. Именно сказанное им (а ещё Евгением Бунимовичем) позднее позволило мне понять происходящее.

В создававшуюся по инициативе ректора МГУ И.Г. Петровского Заочную математическую школу (ВЗМШ) я попал не сразу, поначалу была какая-то суета и неразбериха. К концу второго курса я подключился к её работе и даже создал бригаду проверяющих. Никакой связи со Второй школой, кроме общей задачи, я тогда не ощущал. Кое-что прояснилось в процессе обязательных летних работ. Во-первых, я понял, что нужен и ученикам, и школе, а это дорогого стоило для студента, не поддавшегося элитным иллюзиям. То, что здесь делают важное дело, было понятно сразу, в отличие от мехмата, где всё было сложней. Во-вторых, я обнаружил связь со Второй школой и по кадрам, и по подходам. Не только директор был общий, но и мозговой центр, организующий продвижение материалов. С 1966 по 1972 годы я неоднократно доставлял печатные материалы. Однажды пришлось срочно доставить пачку брошюр в университет, я бежал почти весь путь и с благодарностью вспоминал учителя физкультуры Воеводина. Доводилось присутствовать на совещаниях в помещениях Второй школы, в которых я раньше не бывал. Студенты, работавшие в ВЗМШ, были в основном иногородние. Некоторым я рассказывал про Вторую школу, а одному даже показал доску медалистов с моим именем, чем вызвал определённое уважение.

От происходящего в самой Второй школе я в то время был далёк и постепенно удалялся всё больше. От дынкинской атмосферы был не в восторге, а вот в ВЗМШ нашёл окно в открытый мир. Мне удалось избавиться от скверной привычки смотреть сверху вниз на школьников, росших не при университете. Я побывал на олимпиадах в Ярославле, Калинине (Твери) и даже Воскресенске, а это совсем особая среда.

В обеих школах работали и штатные методисты, не связанные с МГУ, и люди из университетского сообщества. Вот некоторое введение в историю

вопроса для заинтересованных лиц. Судя по фотографиям, несколько раньше других во Второй школе появилась Нина Юрьевна Вайсман, самой же популярной была Полина Иосифовна Массарская. Она обычно первой проводила беседу с новичками, что-то желающими сделать для Заочной школы, поэтому её знают не только бывшие студенты, но и ученики ВЗМШ, так и не поступившие в университет. Ещё одна учительница — методист Галина Борисовна Юсина — известна главным образом как мама победителя Всесоюзной и Международной олимпиады Бори Юсина.

В аспирантские годы и после аспирантуры (когда работал методистом на ставке) я многое узнал о событиях во Второй школе. Хотя в единую картину это сложилось позже. В ВЗМШ мне удалось познакомиться с мировоззрением учителей. При тех же общественных взглядах, что и у «университетских», они отличались более трезвым отношением к школьникам и к самим себе. Этого явно недоставало интеллектуальной верхушке мехмата с её претензиями.

И тут меня застигли события лета 1971 года.

От внутренних дел школы я был далёк и сообщение о снятии В.Ф. Овчинникова неправильно понял. Когда лаборантка ВЗМШ сказала, что Владимира Фёдоровича сняли, я вообразил себе совсем другую причину увольнения. В то время косо смотрели на специальные школы и, как жаловался сам Владимир Фёдорович, намеревались прикрывать. Дело было вовсе не в политике: главными борцами оказались подвижники образования другого рода (например, Эвальд Ильенков), искренне считавшие всякое «спец» вредным. Решив, что дело в этом, я внутренне возмутился, хотя и не был горячим поклонником той Второй школы, которая сложилась. Истинную причину узнал потом.

Начиная с осени до меня стали доходить отрывочные сведения. Какие-то школьники вроде бы решили бежать за кордон, потом заговорили о чтении Солженицына и письма академика Сахарова. В своё время Исаак Семёнович Збарский рекомендовал нам читать Солженицына, причём ставил «Матрёнин двор» выше знаменитого «Ивана Денисовича». Что касается письма А.Д. Сахарова, то, на мой взгляд, А.А. Якобсон поступил весьма опрометчиво, ознакомив с ним школьников. К тому же «письмо» оказалось чистым апокрифом, настоящее письмо академика опубликовали лишь в конце 80-х.

Не претендуя на истину в последней инстанции и рискуя навлечь на себя недовольство многих второшкольников, я всё же выскажу своё мнение об истинных причинах «разгона» Второй школы. Оговорюсь, что ни на одном уроке во Второй школе я в то время не был, разговоров

учителей с учениками не слышал, а о разгромном заседании сужу через третьих лиц, ранее интересовавшихся этим делом.

Картина вырисовывается следующая. Некоторые прогрессивные преподаватели литературы решили перевести свои оппозиционные взгляды в явную форму. Им стало недостаточно выражать своё несогласие с прохождением Фадеева, заменяя его Солженицыным, как это уже было раньше. В какой-то момент они прямо заявили, что школьная программа реакционна, а потому они будут делать то, что достойно истинного интеллигента. В итоге досталось не столько им, сколько людям, имевшим развитое чувство ответственности. Владимиру Фёдоровичу пришлось отвечать за всё, а массовая чистка и проработка всех и вся — это уже прелести административной педагогики. Не думаю, что образовательные власти намеренно шли на скандал и что неконформные разговоры стали для них «подарком». Но уж если речь идёт о явной оппозиции, то надо и явно реагировать.

Другой грех — «приглашение» школьников участвовать в политике. По моему глубокому убеждению, это занятие для сложившихся людей, опора на старшеклассников может привести к непредсказуемым последствиям. Это подтверждает и личный опыт: мои взгляды с возрастом существенно изменились, кое в чём на противоположные. В частности, появилось неприятие всяких ярлыков, клеить которые я был большой мастер в школьные годы.

Повторять, почему плохи действия начальства, лишний раз не стоит. Дело не в самом «разгоне», которого фактически и не было: большинство учителей санкции не затронули. Просто это был акт пресловутого партийно-политического руководства, вред от которого выходит за пределы судеб отдельных учителей. Решения, когда сеять, жать и как ставить физические опыты, десятилетиями принимались в соответствии с постановлениями партийных органов, пренебрегая физикой и агрономией. Ничего хорошего из этого не получалось.

Беда в том, что в ответ следовала такая же партийно-политическая реакция, те же вопросы решались, исходя из гражданского сознания, а это ничуть не лучше. К сожалению, такой подход возобладал и при критическом пересмотре в последующие годы — и в первых сборниках воспоминаний, и в фильме «Вторая и единственная» всё та же схема хороших и плохих парней, которая нас регулярно подводит.

По-моему, вина Клавдии Андреевны Круковской и Алексея Филипповича Макеева состоит не в факте противостояния прогрессивным учителям, а в том, что своим выступлением они поставили коллег под удар. К

неудовольствию ревнителей духа Второй школы скажу, что ко многому из сказанного против школы мог бы присоединиться и я. Только я сказал бы это в частном разговоре, не выходя на открытое обсуждение. В жизни у меня были похожие ситуации, и, слава богу, удалось воздержаться от поступков, которые могли подвести товарищей.

Насчёт «гнилого интеллигентского духа» (формулировка Круковской) я мог бы многое подтвердить. Конечно, он не такой уж и гнилой, но претензии на особую роль (а значит, особую мораль и свои законы) проявлялись постоянно. На моей последней встрече с одноклассниками из 9—10 «Ж» одной из тем был уход Ю.П. Любимова из театра на Таганке, и все дружно ругали Анатолия Эфроса, за одну ночь превратившегося в их глазах в сатрапа-сталиниста, вознамерившегося погубить российский театр. Или постоянное притягивание политики в обсуждение проблем науки и образования. В эту же струю — и фильм о Второй школе: конечно, хорошо, что он появился, но сводить всё к интеллигентскому свободомыслию — явная натяжка.

Напоследок расскажу, как я стал автором афоризма. Хотя многие считают меня консерватором, но афоризм получился в духе Второй школы. В ходе критического пересмотра, ещё до реформ, я постепенно отказался от своих взглядов (кто меня помнит — вначале они были радикально левые) и перешёл на более либеральные позиции. «Правым» и либералом всё же не стал. По ходу карьеры обнаружил некоторых выпускников ЗМШ, с которыми обмениваюсь суждениями, хотя я не любитель блогов и выступаю в основном в специализированных форумах, а они иногда выступают во Взгляде.ру и других. Взгляды у нас примерно одинаковые, но они часто прохаживаются по либералам-западникам, а я с этим не всегда согласен. Я лучше знаю эту среду, и хотя я не с ними, но, вопреки известной фразе, не совсем против (в том числе и благодаря таким людям, как Марк Урнов и Евгений Бунимович). Так вот, когда один из собеседников стал прохаживаться по западникам особенно резко, мне пришло в голову изречение. Я сказал, что к традиционным русским вопросам «Кто виноват?» и «Что делать?» надо добавить ещё два: «Кто следующий?» и «С кем останемся?» Моё изречение, похоже, понравилось, и я несколько раз встречался с ним на просторах Интернета.

Этим очевидным свидетельством, что уроки Второй школы не прошли даром, я, пожалуй, и закончу. Остаётся добавить: критика критикой, но Второй школе и своим учителям я бесконечно благодарен!

Сергей ШЕЛОВ

Ученик 1961—1964 годов, 11 «З»

ВОСПОМИНАНИЯ О НАС И О ВТОРОЙ ШКОЛЕ

Черновики запоздалого сочинения на свободную тему

Несколько обстоятельств подтолкнули меня к написанию этих заметок о своих одноклассниках по Второй школе и о ней самой, как она помнится и видится с расстояния почти сорока пяти лет.

Во-первых, многие из нас дружили и продолжают дружить с кем-то из своих однокашников — иногда компанией, иногда поддерживая связь с одним или двумя-тремя. Даже если такие компании и не пересекались, то интерес к судьбе кого-то «из класса» был практически постоянным. Если бы существовал такой обобщённый показатель, как степень сохранности с годами школьной дружбы, полагаю, по этому измерению наш класс был бы в числе первых, а возможно, и рекордсменом. Во-вторых, уже в ходе внутреннего, а потом и совместного с друзьями обсуждения этого материала обнаружилось, что многое восстанавливается с трудом, а значит, лет через пять могло бы уйти навсегда. Велика ли потеря — судить не мне, да и не нам, но шанс у микроистории должен быть. Наконец, в-третьих, причиной этого начинания было практически полное отсутствие какой-либо информации о нашем классе и о его выпуске в предшествующих изданиях «Записок о Второй школе, или Группового портрета во второшкольном интерьере» (М.: Грантъ, 2003). Последний аргумент, разумеется, приведён совсем не в укор более молодым выпускникам Второй школы: наоборот, им, составителям первого и удачного выпуска воспоминаний о Второй школе,

не знакомым мне Георгию Ефремову (Юре Збарскому) и Александру Краузу, — огромное спасибо и за труд, и за пример.

Сочинение, как ему и положено, имеет авторский характер; как и в «добрые старые времена», оно ни у кого не списано и передаёт сугубо индивидуальное восприятие лиц, событий, фактов. Его написание даёт мне приятную возможность поблагодарить дорогих моих однокашников Любу Богданову, Колю Исаева, Сашу Чиколини, Валеру Хачатуряна за многочисленные уточнения стремительно уходящих в историю фактических данных. Отдельное спасибо — Саше Трунцеву и Игорю Коклину за уникальные фотографии, часть из которых здесь воспроизводится, и их оцифровку. Хочу также выразить особую признательность Инне Киселёвой (Дымовой) и Борису Макаревичу, который дополнил это сочинение сведениями, которые, кроме него, никто не знал или не помнил. Разумеется, только автор несёт ответственность за оставшиеся неточности, огрехи и субъективизм этих заметок, но именно благодаря многочисленным пожеланиям и весьма критическим, но неизменно тактичным замечаниям Инны черновики хоть немного удалось приблизить к «беловику».

Спасибо всем за моральную поддержку.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Итак, сначала перечень действующих лиц

Ниже следуют выпускная фотография нашего 11 «З» класса и алфавитный список с указанием в скобках фамилии, имени и отчества учеников Второй школы, проучившихся с 1961-го по 1964-й учебный год хотя бы один год (в тогдашних 9—11 «З» классах). Звездочка (*) в дальнейшем означает, что школу в 1964 году вместе с остальными своими одноклассниками ученик по каким-то причинам не заканчивал. Конечно, отчеств в те годы мы чаще всего и не знали и уж точно их не использовали, поэтому в тех случаях, когда информацию об отчестве (или, в редчайших случаях, имени) установить не удалось, вместо необходимых данных проставлены два вопросительных знака.

В качестве балансира к излишне официальной, быть может, подаче материала, в списке в редких случаях привожу прозвища или клички, как правило, беззлобные. Нам, наряду с неофициальными бытовыми именами (не Владимир, а Володя, не Елена, а Лена и т.п.), они говорят куда больше, чем обычные «ФИО». Там же в скобках, в пяти случаях, выполнена тяжёлая обязанность указать дату смерти.

Преподаватели и ученики 11 «З» класса. Выпуск 1964 г.

Ряд 1: Исаак Семёнович Збарский, Людмила Сергеевна Маричева, Клавдия Андреевна Круковская, Исаак Яковлевич Танатар, Владимир Фёдорович Овчинников, Борис Васильевич Орешин

Ряд 2: Таня Лалаева, Таня Никифорова, Лена Щетинина, Люда Пронина, Галя Заботина, Женя Червонобаб

Ряд 3: Лёша Коробов, Коля Дмитревский, Зоя Шаталова, Лена Малкова, Люда Мухина, Люда Араманович, Лена Розенфельд, Женя Неронов, Инна Киселёва, Валера Калинин, Коля Исаев

Ряд 4: Володя Лавров, Саша Трунцев, Игорь Коклин, Олег Ананьин, Валера Хачатурян, Витя Янов, Костя Даниленко, Володя Демниченко, Боря Макаревич, Володя Суханов, Таня Красина

Список учеников 9 «З» класса, учившихся во Второй школе с сентября 1961 по июнь 1964 гг.

Ананьин Олег Вениаминович

Араманович Людмила Исааковна

Богданова Любовь Григорьевна*

Даниленко Константин Николаевич (Котик, Квазимодо)

Демниченко Владимир Степанович (Дёма, † 07.02.2000)

Дмитревский Николай Владимирович

Дунская Маргарита Владимировна*

Заботина Галина Фёдоровна

Исаев Николай Иванович (Исаич)

Калинин Валерий Дмитриевич (Калиныч)

Киселёва Инна Александровна

Кобзон Лев Давидович* (Лёва, Кобзонище)

Ковалёва Елена Николаевна*

Коклин Игорь Анатольевич († 12.02.2013)

Коробов Алексей Андреевич

Красина Татьяна Юрьевна

Лавров Владимир Николаевич († 06.03.1968)

Лалаева Татьяна Грантовна

Макаревич Борис Овсеевич

Малкова Елена Алексеевна (одна из МалМухиных)

Мухина Людмила Александровна (одна из МалМухиных)

Неронов Евгений Николаевич (Нерон)

Никифорова Татьяна ??

Пронина Людмила Ивановна (Люсьен, Люсьена)

Розенфельд Елена Шмулевна

Суханов Владимир Владимирович

Трунцев Александр Михайлович (Трунец)

Хачатурян Валерий Вачуганович

Червонобаб Евгения Васильевна

Чернобровкин Юрий ??*

Чиколини Александр Владимирович* (Чика, † 12.02.2013)

Шаталова Зоя??

Шелов Сергей Дмитриевич (Серж)

Шестакова ??*

Шохин Виктор Анатольевич* (ВиктОр, Шо-Хин)

Щербаков Александр ??*

Щетинина Елена ??*

Янов Виктор Владимирович (Ян, † 03.05.2001)

Таким образом, всего моих одноклассников, закончивших в 1964 году Вторую школу, 29 человек. Почти все они есть на общем фотоснимке выпускников, который, как и другие фотографии, является неотъемлемой частью этого текста. Директором школы в эти годы был, как известно, её основатель Владимир Фёдорович Овчинников. Далее, в том же формате, приведён список наших учителей с упоминанием преподававшегося предмета. Единственное, кажущееся мне естественным, исключение — имена двух наших классных руководителей, приведённые вне алфавита.

Список классных руководителей и преподавателей

Танатар Исаак Яковлевич (математика, классный руководитель, Исаак)

Орешин Борис Васильевич (история, классный руководитель, Борис)

Араманович Исаак Генрихович (численные методы анализа, теория)

Боген Михаил Михайлович (физкультура)

Дворин Мариан Матвеевич (математический анализ, Марик)

Добронравов Виктор Вениаминович (физика, Витаминыч)

Збарский Исаак Семенович (литература)

Круковская Клавдия Андреевна (химия)

Макеев Алексей Филиппович (география, Филипыч)

Родина Надежда Александровна (физика)

Смирнов Юлий Фёдорович (программирование)

Чебоксарова Ирина Абрамовна (биология, баба Ира)

Воеводин Анаталий Михайлович (физкультура, Стессель)

Черненьков Петр Юрьевич (физкультура)

Калугина Елена Сергеевна (численные методы анализа, практикум)

Ерохина Римма Павловна (английский язык)

РУКОВОДИТЕЛИ: КЛАССНЫЕ И «КЛАССНЫЕ»

Первым классным руководителем у нас был математик Исаак Яковлевич Танатар. К сожалению, я не встретил даже упоминания его имени в первом издании воспоминаний о школе, но это наша вина: он, безусловно, заслуживает отдельного о нём разговора.

В 1961 году мне, шестнадцатилетнему, он казался аккуратным невысоким седым старичком (как я сейчас его вижу, даже не лишённым некоторой элегантности), которому приблизительно было столько же лет, сколько нам сейчас. При всех сложностях восприятия в подростковом возрасте далеко не молодого преподавателя он вызывал наше уважение своей преданностью математике, пониманием равенства всех перед Математикой (а следовательно, и его, и нас), требовательностью (но не

фанатичной), ясным осознанием того, что границы между школьной и серьёзной, академической математикой весьма размыты (что ему удалось показать наиболее способным из нас). Даже для тех, кто сдержанно относился к математике (ведь способности не обязательно совпадают с предметом увлечения), его занятия были чрезвычайно важны: он давал первые уроки значимости в жизни Дела и Профессионализма — того, что школа должна давать в первую очередь. Думаю, что его связывали особые личные отношения с теми, в ком он видел потенциальные возможности стать математиком-профессионалом. К таковым, насколько я знаю, относился Алексей Коробов, который бывал у него дома и до сих пор хранит его письма с обсуждением некоторых математических задач...

Многим из нас, в том числе и мне, он запомнился ещё одним замечательным свойством — спортивным азартом при игре в шахматы и настольный теннис.

В настольном теннисе Исаак Яковлевич был абсолютный любитель, и ему при игре со многими из нас, как говорится, «ничего не светило». Проиграв некоторым и вдоволь посуетившись и поволновавшись по этому поводу, Исаак Яковлевич как-то терял интерес к сильным партнёрам, как только понимал, что даже положенные для приличия 10—15 очков из 21 (напомним современному читателю, что тогда игра шла до 21-го очка) он выигрывал благодаря уважению к возрасту. Однако никакого психологического напряжения в конце концов это не создавало: всё вполне можно было объяснить и возрастной разницей, и отстранённостью почти любого вида спорта от математики.

Значительно сложнее дело обстояло с шахматами. В математической школе, да еще в программистских классах, конечно, шахматы не могли не быть в почёте, как не могло не быть и сильно играющих учеников (не ниже уровня первого разряда). Сам Танатар, во-первых, в шахматах был куда сильнее, чем в настольном теннисе, во-вторых, понимал связь математики и шахматного мышления, и наконец, в-третьих, во время игры прилюдно после, а то и между уроками, тут же в классе, «ставки авторитета» были невероятно высоки. Играли всерьёз — без каких-либо перехаживаний или обсуждения возможных ходов. В нашем классе приличную конкуренцию Исааку составляли Володя Суханов и Валера Хачатурян, но были ученики и из других классов, приходившие поучаствовать в битве «титанов» (например, Боря Рывкин). Если Исаак выигрывал, физически чувствовалось, какое он испытывал удовлетворение, блаженство, снимая оставлявшее вмятину на переносице пенсне, как победно сияли его глаза. Если же он проигрывал, то неизменно горячечно

Исаак Яковлевич Танатар, один и с учениками: Таней Красиной, Лёвой Кобзоном, Людой Мухиной, Леной Щетининой, Аликом Ананьиным

Встреча нового, 1962-го, года дома у Лены Малковой: Исаак Яковлевич Танатар, Игорь Коклин, Лена Розенфельд, Рита Дунская, Витя Шохин, Таня Лалаева, Инна Киселёва, Володя Лавров, Мила Мухина, Таня Красина, Лена Малкова

объяснял проигрыш зевком (хотя, по мои наблюдениям, он отнюдь не был игроком, который «зевает») и тут же требовал немедленного реванша и шахматной сатисфакции.

Сейчас совершенно не помню, как, зачем и почему это было организовано, но после окончания девятого класса семь-восемь учеников из нашей школы под руководством (и некоторым присмотром) Исаака Яковлевича поехали отдыхать в Евпаторию. Из нашего класса компания была представлена только мальчиками — Витя Шохин, Лёша Коробов, Калиныч и я. Поездка эта оставила замечательное воспоминание своей праздностью и беззаботностью. Не стоит долго разъяснять, что молодым и здоровым приятелям-одноклассникам было совсем недурно бултыхаться в тёплом море, баловаться преферансом, флиртовать с девицами, ходить на Ай-Петри, играть в теннис и т.п. Интереснее другое — с новой стороны открылся Исаак. Он не слишком нас опекал, хотя в особых случаях «распоясанности», связанных, кажется, с курением, ему приходилось вмешиваться в происходящее (сам Исаак, кстати сказать, курил папиросы). Но при этом оказался интересным рассказчиком и совсем неплохим пианистом. На частной квартире, где мы жили, был рояль, и Исаак увлечённо играл нам с нот классический фортепианный репертуар — Бетховена, Шуберта, Шопена.

...Мы похоронили Исаака спустя всего несколько месяцев после окончания школы, но вот таким разным — в пенсне, играющим на рояле Шуберта, смачно затягивающимся папиросой, убеждённо объясняющим что-то у школьной доски или со спортивным блеском в глазах настаивающим на немедленном шахматном сражении, но всегда достойным и по-математически элегантным — он и запомнился мне на всю жизнь.

В одиннадцатом классе нашим руководителем стал Борис Васильевич Орешин, ранее уже знакомый нам как преподаватель истории. Очень молодой, говоривший громко и убеждённо, Борис, и став классным в возрасте 24—25 лет, продолжал учить нас истории и производил впечатление прирождённого школьного преподавателя старших классов. Он обладал авторитетом и влиянием на многих из нас, влиянием, которое основывалось на его убеждённости в необходимости иметь и отстаивать собственную гражданскую позицию. Эта убеждённость внушала уважение, и тогда для нас он сам был именно таким человеком. Некоторые мои товарищи с благодарностью вспоминают его за организованные им экскурсии, например, в Бахрушинский музей, за походы, за рассказы на домашних вечерах у нашей одноклассницы Люды Араманович. Только через много лет я с удивлением узнал, что учителем во Второй школе он

Борис Васильевич Орешин

Лето 1964 г. Под Звенигородом

проработал недолго, и может быть так, что учительствование в школе было просто эпизодом в его жизни, но ведь и эпизоды бывают разные. Позднее, насколько я знаю, он работал в редакции журнала «Вопросы философии», а потом несколько лет, говоря административным языком, занимал посты главного редактора и вице-президента крупного государственного издательства «Прогресс» вплоть до времён дикой и безответственной приватизации всего и вся, когда он повёл борьбу с тогдашним руководством издательства, получившую резонанс и в средствах массой информации. Преемственность истории отражена в названии другого, уже негосударственного, издательства «Прогресс-Традиция», которым в настоящее время и руководит наш Борис.

ВРЕМЯ: ОПЫТ ИНДИВИДУАЛЬНОГО ВОСПРИЯТИЯ

Попытаюсь дать краткую и совсем не фактографическую, а более эмоциональную и, уж конечно, абсолютно индивидуальную характеристику... нет, не эпохи, а, скорее, моего тогдашнего понимания эпохи, ещё точнее было бы сказать — её ощущения (оно не совсем совпадает с нынешним пониманием и ощущением той жизни). Может быть, моё понимание и ощущение (!) хотя бы в основных чертах совпадёт с житейским опытом ещё кого-либо из читателей этих черновиков. Если же нет, пусть останется только моим собственным.

Зачем это нужно?

Воспоминания о той школьной поре — не просто рефлексия по поводу событий и нас самих сорока-сорокапятилетней давности. Так уж нам выпало: обсуждение этих трёх лет с 1961-го по 1964-й — это ещё и воспоминания о другой стране (другой ли?), других Критериях, других

ценностях в жизни (это уж точно!). Многие из них важны для сопереживания написанному или, напротив, отторжения от него, что тоже вполне правомерно. Как таковые они и могут быть интересны.

1961 год. Всего 16 лет прошло после окончания Великой Отечественной войны, полёт Ю.А. Гагарина в космос уже состоялся, «нынешнее поколение советских людей (а ведь это мы, мы, черт возьми!) будет жить при коммунизме», романтическая и героическая Куба во главе с молодым и обаятельным (как сказали бы сейчас — фактурным) бородачом уже сделала свой многообещающий выбор в пользу социализма, в годы учёбы генсеком царил ещё Н.С. Хрущёв, ввод войск в Чехословакию в 1968 году ещё впереди и никем не предсказан, не говоря уже о декабре 1979-го с его брежневским «выполнением интернационального долга» и «вводом ограниченного контингента Советских войск» в Афганистан...

Время подавления восстания в Венгрии позади, но в 1956 году не только мы, но даже некоторые из наших учителей были ещё слишком молоды, чтобы что-то спросить об этом у самих себя (а потом — и у других). Конечно, прошла не лучшая история с Борисом Пастернаком и с его тогда очень немногими читанным «Доктором Живаго». В конце нашего обучения уже прогремела мрачно-значимая для интеллигенции история с тунеядцем Бродским, осуждённым в Ленинграде к лагерям в Архангельской области. Разумеется, есть уже и понимание того, что импортные шмотки лучше «собственных» (а очереди, господи, очереди за импортной обувью!). Конечно, нормальным людям уже небезынтересно сквозь гул, треск и жужжание глушилок послушать и «Голос Америки», и «Свободу». Верно: уже опубликован и сразу нашумел солженицынский «Один день из жизни Ивана Денисовича» (кстати, обсуждавшийся и на школьных уроках нашим учителем по литературе И.С. Збарским). Да, в годы обучения проходит жуткий своими возможными последствиями Карибский кризис, порождённый, а затем и неуклюже улаженный «нашим Никитой Сергеевичем». И всё же, всё же, всё же...

Когда сейчас приходится слышать истории о тогдашних политических оппозициях, масштабах противостояния режиму и диссидентства, о практике подавления свобод и т.п., — истории, разыгрываемые с классическим конформизмом новых времён, многое ещё помнящий и что-то чувствующий обыватель и мещанин (хотите — «гражданин», а хотите — «простой человек», но вряд ли — «господин») вроде пишущего эти строки (который, кстати сказать, никогда не был, да и не мог быть членом тогда единственной и «родной Коммунистической партии») может с полным правом сказать: «Полноте вам, господа, что было, то было. Но не тогда. И

не так». Это уж потом, лет через десять-пятнадцать, моральное значение диссидентства и цинизм политических верхов, от комсомольских до политбюровских, — цинизм, направленный на приобретение не только административной, но и самой что ни на есть материальной власти, — стали одновременно возрастать и привели к тому, к чему привели.

В конце концов, все мы историки — историки своей собственной жизни. Но если мы не историки профессиональные, то наше дело сказать о тех и только тех временах, в которых нам пришлось «жить и умирать», а не о 1917-м, 1937-м или о 1941—1945-х. Тогда же хрущёвская оттепель, да и некоторый период после неё, пусть наивно, но многих поманили перспективами социализма с человеческим лицом; непонятного, но скорого коммунизма; моральным превосходством над бывшими союзниками-китайцами с их цитатниками, значками, костюмами, сшитыми по одной мерке, и художественными фильмами о «мудром руководстве партии»; реальными возможностями объективной оценки результатов профессионального труда (ведь победил же американец Ван Клиберн на Первом Международном конкурсе Чайковского, американец, а победил!); нашими существующими и несуществующими советскими преимуществами (бог его знает какими, но важно, что нашими), позволяющими обгонять весь остальной мир своими урожаями кукурузы, надоями, атомной бомбой, балетом и т.д. Крылатая фраза Ю. Визбора «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей!» появилась позже и была, кстати сказать, не только иронической — и впрямь делали, и впрямь покоряли. У тех же, кто родился в войну, после неё и в самом начале пятидесятых (кроме тех, кого так или иначе просветили «Архипелагом»), восприятие и строя, и власти, и страны — при всей остроте реакции на держимордность режима — было тогда достаточно оптимистичным, по крайней мере, до августа 1968 года. Были и «Девять дней одного года», и до дыр в глазах засмотренная, манящая свободой американская «Великолепная семёрка», и обсуждения того, кто, когда и как полетит в космос, публикаций в «Новом мире» и «Юности», того, что запретили, а что пропустили, и выиграют ли наши в хоккей, в шахматы, в футбол, возможностей формализации мышления, компьютерных шахмат, машинного перевода, куда пойти в поход летом и когда и как настанет коммунизм...

МЫ: ВМЕСТЕ, ПО КОМПАНИЯМ И ПО ОТДЕЛЬНОСТИ

Ярко выраженного заводилы или лидера среди мальчишеской или девчачьей части нашего класса, пожалуй, не было. Поэтому при необхо-

димости выбрать кого-либо из классных в комсорги или старосты возникали некоторые затруднения. В девятом-десятом классах это положение занимали Алик Ананьин, Люда Араманович, Коля Исаев, Таня Лалаева. И всё же, насколько я помню, в классе было несколько иногда менявших свой состав и сложно взаимодействовавших друг с другом, но более или менее устойчивых компаний или дружеских предпочтений. Для этого, впрочем, иногда были и некоторые «исторические причины». Так, некоторые ученики перешли во Вторую из одной школы (или даже класса), в которой учились раньше. Так, из одной школы пришли к нам Витя Янов, Саша Трунцев, Володя Демниченко и Володя Лавров. Они до этого учились в школе № 21, расположенной недалеко от станции метро «Академическая» (там же она сохранилась как школа-гимназия до нынешнего времени и сейчас имеет номер 1534). Это, разумеется, сближало их в незнакомой на первых порах среде.

В товарищеских отношениях были Игорь Коклин и Алик Ананьин, также пришедшие к нам из одной школы.

Сам я ровно относился почти ко всем своим однокашникам, но в годы учёбы особенно ценил Володю Лаврова и Сашку Чиколини, с которым сидел за одной партой. Первого — за спокойную рассудительность, надёжность и доброжелательность, начитанность, незаурядные способности в математике; второго — за оптимизм, чувство юмора, артистизм шикарных подначек (слово «приколы» тогда ещё не было в ходу), готовность в любой момент прогуливать школу и оппозиционность властям (в то время они, естественно, частенько воплощались в лице администрации школы и учителей). Чика, очень подвижный, маленького роста, но спортивный и ладно скроенный, как мы тогда говорили, неслабо играл в футбол, нахохлившимся галчонком постоянно прорываясь по правому флангу и неизменно организуя подачи на ворота.

Для того чтобы дать представление о своеобразии его шкодливого юмора, расскажу отдельно пару связанных с ним школьных эпизодов и один услышанный от него анекдот.

Происходит обычная в перемену мальчишечья возня (девочки обычно этот бедлам благоразумно покидали). В проходах между партами ребята бог знает чем «фехтуют» или азартно, один на один, как в волейбол, играют в «мячик», чаще всего представляющий собой просто сильно скомканный тетрадный лист. Ни площадки, ни, собственно, правил игры нет, но это не мешает вести счёт, проигрывать или выигрывать и, само собой, горячо спорить относительно отдельных игровых моментов (особенно этим «видом спорта» увлекались Валерка Хачатурян, Калиныч

и Володя Суханов). В дальнем углу, в районе «Камчатки» (так как сидели мы далеко от входа, от классной доски и от учителя), чем-то столь же содержательным занимаемся мы с Сашкой. Точно не помню чем, но, допустим, чем-то вроде игры в «касалочки». Задача игры: коснуться соперника последним и удрать. Удалось — ты победитель. Чика стоит у стены, дальше от дверей комнаты, но (что важно для последующего) лицом к дверям. Игровая позиция у него явно менее выгодная, чем моя: я стою на проходе, мимо просто так не проскользнёшь, да и от дверей он дальше. После полусотни ничейных взаимных касаний без спринтерского старта Сашкин взгляд вдруг стекленеет и застывает на входе в класс, лицо вытягивается, челюсть отвисает, руки безвольно повисают вдоль туловища, весь он сникает и, тоном сочувствуя моему убийственному неведению резкого изменения ситуации, мямлит: «Извините, Владимир Фёдорыч, мы больше не...». Я в ужасе оборачиваюсь — не самое подходящее время для встречи с директором школы... Этого поворота головы назад достаточно, чтобы рукой, уже готовой опереться на спинку парты, задеть меня, в одно мгновение перепрыгнуть, как через спортивного козла, через парту соседнего ряда и опрометью броситься по другому проходу к выходу. Никого в дверях из «взрослых», разумеется, нет и не было. Занятно, что на эти уловки не раз попадались многие, даже заранее хорошо знавшие о чикиных проделках.

Другой эпизод. «Серж, а слабо тебе провисеть на турнике минут пять», — передо мною философски задумчивое лицо Саши. «С чего это ты взял?» — возражаю я ему, прикидывая, в чём, собственно, такая уж сложность висения на турнике. Не подтягиваться же двадцать раз, в конце концов. «Нет, точно слабо, — твёрдо решает Чика, как будто взвесив все очень важные обстоятельства, — пожалуй, и две с половиной минуты не провисишь, спорим?» Этого мне стерпеть было не дано. На что поспорили, не помню, но твёрдо помню, что решить спор надо было на улице, напротив нашей школы, где, если смотреть от школы, на левом конце неважного футбольного поля (находившегося там, где сейчас находится районное 130-е отделение милиции) действительно стоял плохонький турничок. Я тогда не обратил внимания на внешние условия реализации спора, а зря. Помню, что подошёл кое-кто из нашего класса. Короче говоря, как только мои руки коснулись металла турниковой перекладины, началось представление: Чика заверещал. Закатывая глаза, он верещал на всю улицу Фотиевой о том, что «что же это делается, люди добрые, человек какие сутки висит и никто внимания на него не обращает, а может, он уже и не совсем живой даже, а может, ему попить-поесть надо» и

прочая, и прочая. Наши сгибались в три погибели от хохота, не в состоянии объяснить происходящее заинтересованным прохожим, я же, задыхаясь от слёз и смеха, не мог даже сказать Сашке, что мы так не договаривались, просто проклинал его всеми поносными словами и думал только о том, чтобы не разжать кисти. Через полторы-две минуты измывательства спор был безнадёжно проигран (в дальнейшем я неоднократно убеждался и в возможностях легко выиграть подобный спор, и в великой размягчающей силе смеха).

А теперь Сашкин анекдот, который помню с той поры, может быть, потому, что он был первым из услышанных мною так называемых «абстрактных анекдотов» (анекдот, кстати сказать, интересный с лингвистической точки зрения и иллюстрирует случаи абсолютной правильности речи, не исключающей, тем не менее, так называемых «коммуникативных неудач»). В салоне самолёта рядом сидят два пассажира. Один из них замечает, что у соседа почему-то в уши вставлены бананы. «Извините, — обращается небанановый к банановому, — но у Вас в ушах бананы». Тот, к кому обращаются, никак не реагирует на сказанное. Его сосед повторяет ту же фразу громче. Никакой реакции. «Извините, но у Вас в ушах бананы», — орёт прямо в ухо соседа авиапассажир. Тогда любитель бананов смотрит на взволнованного соседа и, не вынимая драгоценных бананов из ушей, замечает: «Говорите громче, у меня в ушах бананы...» На почве юмора и хохмачества Сашка был в приятельских отношениях с Витей Шохиным. Дружба между ними, но уже испытанная временем, насколько я знаю, продолжалась всю жизнь.

Если же говорить не об индивидуальных привязанностях, а о компанейских связях, то необходимо сказать хотя бы о некоторых из тех, кем я дорожу и сейчас, — Коле Исаеве, Лёше Коробове, Вите Янове, с которым сблизился позднее, уже в последнем, одиннадцатом классе.

Наверное, в любой школе учатся два-три ученика, которых знают все. Из нашего класса наибольшую известность во всей школе, как мне представляется, имели двое — Коля Исаев и Люба Богданова.

Исаич не был ни отпетым двоечником, ни известным хулиганом, ни круглым отличником или всех удивляющим вундеркиндом. Учился он хорошо, но этим трудно было кого-то удивить. При этом со школьной скамьи он обладал теми замечательными качествами, которые в любой компании незнакомых или плохо знакомых людей побуждают при не-

Саша Чиколини. 1963 г.

Володя Демниченко, Алик Ананьин, Костя Даниленко, Витя Янов.

Май 1963 г. На даче у Саши Трунцева

обходимости произнести тост обратиться именно к нему. Его известность объяснялась, думаю, общительностью и словоохотливостью, умением расположить к себе людей, щедростью и вкусным восприятием жизни, незлобивым юмором, колоритной русопятостью, курносостью и немалыми габаритами. Исаич (в отличие от меня, например) был постоянным участником общеклассных мероприятий: походов, домашних тусовок и спортивных соревнований (сам он лучше всех нас играл в волейбол). Кроме того, участвовал он и в работе ЛТК, играя в пьесе Н. Арбузова «Город на заре». В постановке пьесы было занято много ребят из других классов, часть из них моложе или старше нас, что, естественно, расширяло круг колиных знакомств. Наконец, как выяснилось уже в ходе написания этого сочинения, ему же принадлежала постановка двух капустников, автором и режиссёром которых он и был в одном лице. Сюжет капустников во многом пародировал деятельность всё того же ЛТК и жизнь школы, и потому одним из персонажей был Владимир Красное Солнышко (прототип очевиден). Капустники удались, и всё это прибавляло Коле известности. Впрочем, каким-то непостижимым образом организация капустников позднее вызвала у Коли крупные неприятности вплоть до нереализован-

ной, к счастью, попытки исключения его из комсомола, но об этом у меня нет достаточных сведений, и лучше при случае он расскажет об этом сам.

Впрочем, старый принцип, согласно которому известность требует жертв, никто не отменял, и Исаичу, случалось, попадало ни за что, просто потому что его имя приходило в голову первым. Вот и я, после сорока пяти лет дружбы, рад «отомстить» другу за им же придуманный и неоднократно мною слышанный на школьных лестницах и в коридорах каламбур: «Шелова в мешке не утаишь!»

Особая тема разговора о моих друзьях — Ян, Виктор Владимирович Янов. Сын генерала, крепко сбитый, черноволосый, кареглазый, с явно азиатским разрезом глаз, он был неизменно оптимистичен и доброжелателен. Входя в разные компании, Витя пользовался симпатией всего класса. Он был самым начитанным из нас, во всяком случае, по истории. Это чувствовалось и в разговорах, и в его ответах на уроках истории. Многие (в том числе и родители пишущего эти строки, профессиональные историки, которые были с ним хорошо знакомы) переживали, что он не стал историком, а, как говорится, пошёл по технической линии.

Ян всегда был в курсе политических, общественных и спортивных событий. При этом он и сам очень недурно играл в футбол, хотя от природы не обладал крепким здоровьем: уже в школьные годы у него было неважное зрение, резко ухудшавшееся в сумерках, к тому же соединённое с дефектами слуха. Помню связанный с этим чисто школьный

Лена Розенфельд и Коля Исаев.

Январь 1964 г. Посёлок Подрезково Московской области и Коля Исаев — ведущий на встрече с выпускниками Второй школы. 8 февраля 1964 г.

эпизод. На уроке химии, которую Ян не очень-то жаловал, его вызвала к доске Клавдия Андреевна Круковская. Ян мало о чём мог рассказать, а на различные вопросы реагировал одним и тем же образом: «Что-что? Повторите, пожалуйста». Обстановка накалялась, наконец Витька заявил: «Простите, я плохо слышу. Вы не могли бы вопросы мне написать?» Как только Клавдия Андреевна, исполненная учительского рвения, повернулась, чтобы старательно вывести вопросы на доске, Ян тут же вопросительно вскинул голову в нашу сторону. Нас-то он услышал быстро... И сейчас не знаю, чего здесь больше — нормального ученического прикола или медицинского диагноза, но, кажется, фокус удался, и хохотали мы от души... С годами, однако, его недуги медленно, но неумолимо прогрессировали, хотя он и боролся с ними, как мог. Наверное, тем же образом, каким гениальные композиторы соединяют творчество и наказание глухотой («был слеп Гомер и глух Бетховен и Демосфен косноязык»), Ян соединял свои физические недостатки с редчайшими качествами — с душевным слухом и жизненной зоркостью, о чём я еще скажу.

Объективности ради необходимо сказать, что отношение ко мне, возможно, и не было всеобще благожелательным. Говорю об этом в связи со следующим эпизодом. Так случилось, что только в одиннадцатом классе я собрался вступить в комсомол, для чего требовалась классная характеристика. Комсоргом у нас в тот учебный год был Алик Ананьин. Я рассчитывал на достаточно формальную процедуру получения положительной характеристики. Но, как выяснилось, напрасно: мы тогда довольно серьёзно и максималистски относились к этим характеристикам (возможно, потому что это были первые документы, содержание которых зависело от нас) и считали нужным составлять их «от души», внося в текст все мыслимые и немыслимые претензии и критические замечания. К моему удивлению (возможно, напрасному), отзывы и всё

Володя Лавров и Витя Янов

Лыжный поход «День здоровья»

обсуждение моей кандидатуры оказались довольно кислыми. На выручку мне пришли Таня Красина с её авторитетом сильной ученицы и, кажется, Лена Малкова, за что я им и сейчас благодарен: хотя и со скрипом, но в комсомол я тогда всё-таки вступил.

Компании девочек мне, конечно, известны хуже. Пользуясь математической терминологией, можно сказать, что отношение приятельства не было транзитивным: дружеские отношения А с В и В с С далеко не означали приятельства А с С, но всё же про некоторые взаимные притяжения можно сказать определённо. Так, существовала сильная в математическом отношении и уже по этой причине вызывавшая уважение мальчишек группа — Лена Розенфельд, Люда Араманович, Инна Киселёва и Женя Червонобаб, которые, по крайней мере, попарно поддерживали близкие отношения. С Леной Розенфельд дружила и Таня Красина, в круг приятельских отношений с которой в дальнейшем вошла Люба Богданова (они сохраняли дружбу и долгие годы после окончания школы). Но особенно были привязаны друг к другу две девочки — Лена Малкова и Мила Мухина. Они были, как нам казалось, в прямом смысле неразлучны (из-за чего в школьном фольклоре мы объединили их фамилии и прозвали МалМухиными) и постоянно в школьных коридорах на переменах и вне школы ходили вместе «домиком» — под ручку, обычно чуть-чуть прислонившись друг другу, образуя довольно чёткий треугольный силуэт, который и сейчас легко возникает у меня перед глазами.

Другой «личностью общешкольного масштаба», без сомнения, была Люба Богданова — почти общепризнанная прима не только нашего класса, но и всей школы (да простят мне Люба и её многочисленные поклонники это бестактное «почти»!). Сложилось так, что я начал учиться в своём классе на несколько недель позже, когда он был уже сформирован, и первый урок, на который я пришёл в новый, в дальнейшем «свой» класс, был урок физкультуры. Мальчики гуськом выходили из одной раздевалки зала, девочки — из противоположной, и две шеренги шли навстречу друг другу. Люба шла впереди, так что первая девочка нового класса, да ещё и в спортивной форме, которую я увидел, была она. Навстречу мне шла красивая девушка, при ходьбе почти не сгибая в локте прижатые к фигуре руки, а кисти, наоборот, больше обычного приподнимая вверх, отчего они, как утиные лапки, чуть оттопыривались от бёдер, необычно соединяя лёгкую походку с некоторой детской «утиностью»...

Стройная, с правильными чертами лица и выразительными карими глазами, артистичная брюнетка, Люба ярко и властно выделялась в любой случайно или неслучайно образовавшейся компании. Атмосферу и

отношения в ней она мгновенно и тонко чувствовала, всегда могла по-светски, и в то же время запросто, поддержать беседу на любую тему от цен на туфли до последних публикаций в «Иностранке». Не знаю почему, но мне всегда казалось, что житейски и психологически она была тогда не то чтобы старше, но много опытнее нас, в этом я уверен и сейчас. Она легко и очень хорошо училась, писала неплохие сочинения по литературе, держалась независимо, но без фанаберии.

К этому должно прибавить, что Люба обладала профессионально сильным колоратурным сопрано, занималась пением серьёзно ещё в школе. У неё был настоящий классический репертуар, и вопрос о том, пела или не пела Люба на каком-либо из школьных вечеров, был всегда особо значимым. Я ни разу не слышал её со школьной или какой-либо ещё сцены, но один раз в классной компании, уже после окончания школы, она просто и без жеманства откликнулась на просьбу спеть (кажется, она пела Casta Diva). Мои непрофессиональные впечатления от звучания в метре или двух от тебя, в небольшой, заставленной книгами московской квартире, сильного, хорошо поставленного голоса, разумеется, без всяких микрофонных эффектов и ухищрений трудно описать, но я ясно помню: звуки, дрожа и отражаясь от стен, конденсируются до такой степени, что несут всё содержимое комнаты, как на облаке, но уже не по желанию поющего или его голоса, а по воле мелодии как таковой...

В школе не быть влюблённым в Любу, хотя бы чуть-чуть, было дурным тоном, а в дальнейшем передаваемые из уст в уста сведения об обычных

Люба Богданова: одна и с Витей Шохиным и Витей Яновым.

Встреча Нового 1963 года дома у Люды Араманович

и не очень обычных фактах, скорее всего, бурной, не без авантюризма послешкольной любиной биографии (перечисляю далеко не всё и совершенно хаотично, без всякой реальной хронологии: «поступила на физфак», «вышла замуж», «поступила в Гнесинку», «поёт в Большом театре» — да-да, Люба действительно одно время пела на сцене Большого театра! — «развелась и снова вышла замуж», «родила второго», «ведёт передачу на телевидении», «работает в фирме», «родила третьего» и т.д. и т.п.) не были ни сплетнями, ни досужими разговорами. Обсуждения этой темы, думаю, соединяли добрую человеческую заинтересованность в необычайной судьбе нашей бывшей одноклассницы, женщины сильной и талантливой, с прекрасным ожиданием чего-то, чего остро в будничной жизни не хватает нам самим и что с затаённой похвалой и грустной завистью одновременно заставляет нас выдохнуть: «Ну надо же...» За такие вот столь разные эмоции я ей и благодарен. Будь счастлива, Люба!

Любое описание школьной жизни было бы совершенно неполным без упоминания весьма значимого для нас общественного института — института прогуливания. Почему прогуливать престижно — вопрос

Витя Шохин, Витя Янов и Саша Щербаков.

Встреча Нового 1963 года дома у Люды Араманович

для педагогов и психологов. Сейчас для большинства из нас, я думаю, это не плюс и не минус, но в те годы прогуливание как таковое обладало высоким рейтингом, хотя серьёзно кичиться им в голову никому не приходило, и тем более не приходило в голову пренебрежительно относиться к тому, кто не прогуливал никогда (а среди нас были и такие). В числе отчаянных прогульщиков-мальчишек, наверное, можно назвать Чику, Яна, Коробова и меня, среди девочек «не слабо выступали» МалМухины.

Обычные места прогуливания — ресторан «Молодость» (в самом начале Университетского проспекта), Парк культуры и отдыха им. Горького (особенно та его часть, которая, кажется, и сейчас называется Нескучным садом — ближе к тогдашней Калужской площади, а ныне к площади Гагарина — и где можно было резаться в настольный теннис) и, наконец, значительная часть ближайших кинотеатров (особенно в период летних Международных кинофестивалей). Из них, более всего подходящих для этой цели, должно вспомнить «Прогресс» на Ломоносовском проспекте (в его реконструированном помещении сейчас театр Армена Джигарханяна), «Авангард» на Октябрьской площади (он был давно снесён, а стоял на месте сегодняшней часовни и нового здания Французского посольства) и кинотеатр «Ударник», и сейчас примыкающий к знаменитому «Дому на набережной», мрачному герою повести Ю. Трифонова. Кстати сказать, перед входом в Нескучный сад (одно из излюбленных мест прогуливания), на Ленинском проспекте в здании сталинской архитектуры, которое существует и сейчас, находились помещения Института электронных управляющих машин Государственного комитета по радиоэлектронике (возможно, официально — «по радиоэлектронной промышленности»), где мы проходили программистскую практику. Специальная комиссия этого института и выдавала нам сертификат «программиста второго разряда».

В первом издании «Записок о Второй школе» (с. 32—38) уже говорилось о причинах введения в хрущёвские времена одиннадцатилетнего образования вместо прежнего десятилетнего, его скорой отмены и последствий этого мероприятия для школы. К этому можно добавить, что в вечерней школе всегда сохранялся десятилетний период обучения. Поскольку мы заканчивали школу именно во времена одиннадцатилетки, сложившаяся ситуация касалась нас непосредственно: переводу из дневной школы в вечернюю обычно административных препятствий не было, и молодые люди и их родители оказывались перед выбором — продолжать ли образование в дневной школе или продолжать и заканчивать его в вечерней.

Помимо совершенно различных индивидуальных аргументов в пользу перехода в вечернюю школу существовали, по крайней мере, три общих

соображения. Во-первых, это могло дать выигрыш в год для поступления в вуз, что было особенно важно для мальчиков. Во-вторых, этот переход был связан с прекрасной возможностью улучшить результаты, которые в будущем отражались в аттестате зрелости, причём в оптимальном случае можно было даже рассчитывать на золотую или серебряную медаль, что давало привилегии при поступлении в вуз, или хотя бы просто в новой школе получить аттестат крепкого хорошиста, что, как правило, было значительнее труднее в дневной школе, и тем более во Второй. Наконец, в-третьих, обучение в вечерней школе обычно предполагало

устройство пусть даже на очень кратковременную работу, это, в свою очередь, позволяло засчитывать период обучения в вузе в трудовой стаж, а при поступлении в вуз сразу после школы без хотя бы минимального трудового опыта обучение в трудовой стаж не включалось. Поэтому получалось так, что оканчивать вечернюю школу, даже если проучился в ней всего один — последний — год, рассуждая по-житейски, было выгоднее. Не берусь судить, но, возможно, подобные соображения играли важную роль в решении после девятого или десятого класса перейти в другую школу у Лёвы Кобзона, Саши Чиколини, Вити Шохина, Любы Богдановой и других.

Другое следствие более деликатного свойства, и распространялось оно более всего как раз на выбравших дневное образование. До затяжного одиннадцатилетнего обучения наши предшественники покидали школу в семнадцать лет, в этом возрасте входя в новую учебную, трудовую и иную молодую жизнь. Однако не так было с нами. На девятнадцатом году жизни мы практически каждый день ещё входили в школьную дверь. На уроке физкультуры, на вечеринке, в походе, а то и рядом за одной партой оказывались уже не совсем мальчик и девочка, а, говоря биологическим языком, вполне «половозрелые особи» с естественными ожиданиями и интересами молодых людей. Последнее не замедлило привести к возникновению школьных романов. Силу обаяния и притяжения той, с кем сидишь в одном классе, эту «дрожь всех ветров» почувствовали и я, и некоторые другие мои одноклассники, но подобные увлечения, слава богу, не так часто заканчиваются фактом биографии. Не тут-то было! Памятуя о шутке, согласно которой «хорошую вещь браком не назовут», выразимся несколько высокопарно: в разные годы три из школьных романов дали молодожёнов — Червонобаб-Коробов, Розенфельд-Исаев и Красина-Шелов (это я). О других, не столь продвинутых, романах благоразумно умолчим. Не могу утверждать, что если бы было десять, а не одиннадцать лет обучения, то эти романы не закончились бы свадьбой, но что одиннадцатый класс имел важное «семейно-образующее» значение — не сомневаюсь. Все «послешкольные семьи» оказались недолговечными, но, когда на праздновании пятидесятилетия школы я спросил одного из упомянутых персонажей: «Ну, а если говорить о самом важном, то что тебе дала Вторая школа?», — он коротко отшутился: «Жену». Много позже, уже в 1987 году, образовалась ещё одна семейная пара: Игорь Коклин и Инна Киселёва — пара, которая по долголетию уже превзошла все три предыдущие вместе взятые и которой я искренно желаю долгие годы в этом вопросе смотреть свысока на своих предшественников. Но

при всех вариантах, согласитесь: восемь «женатиков» из одного класса, более его четверти — это что-то!

Из событий масштаба всей школы обязательно нужно вспомнить два затронувших наш класс важных эпизода.

Оба связаны с деятельностью ЛТК, о которой уже немало говорилось в предыдущих изданиях. Однако постановка «Города на заре» Н.А. Арбузова только упоминается, хотя она примечательна и тем, что показана была семь раз, и не только в нашей школе, но и на других сценах: в совсем новом тогда Дворце пионеров на Ленинских горах, в 52-й школе, школе-конкуренте по математическому образованию, — и тем, что постановку пьесы просматривал, положительно о ней отозвавшись, сам автор пьесы, и тем, что она участвовала в конкурсе школьных спектаклей, причём на конкурсе была отмечена дважды: формулировкой «нешкольная пьеса» и — всё-таки! — похвалой за постановку. Из нашего класса в самодеятельном спектакле участвовали Коля Исаев в роли Ивана Жмелькова и Таня Лалаева, которая играла Оксану, а кроме того, выполняла функции помощника режиссёра. Из других исполнителей упомяну, со слов Исаича, других второшкольников (часть из которых наши сверстники, а часть немножко моложе или старше нас) — Сашу Усова, Сашу Решмина, Серёжу Аврина, Таню Карташову, Веру Горкину, Тамару Меерову, Женю Лопатина, Сашу Хромцова, Надю Харину.

О бережном отношении к литературе и её преподаванию много и справедливо писали в предыдущих изданиях записок о Второй школе.

Встреча нового 1963 года дома у Люды Араманович.

На фото слева: Таня Лалаева и Лена Розенфельд. На фото справа: Инна Киселёва, Таня Красина и Лена Розенфельд

По человеческой ценности и престижу среди школьных дисциплин литература, я полагаю, занимала твёрдое второе место после математики, неизбежно главенствующей в математической школе, хотя, рассуждая теоретически, это ниоткуда не следовало: место литературы вполне могли бы занимать физика, биология или, скажем, история. Дело здесь, думаю, не только в личностях сильных преподавателей литературы. Нисколько не умаляя их человеческого и профессионального мастерства, хочу сказать, что в то время как-то важно было быть начитанным (или хотя бы производить впечатление такового), многое знать и уметь сказать в этой области и, наоборот, было неловко и унизительно не знать, кто такой Николай Ростов или, скажем, Шейлок. (Пусть читатель, которому в 2007 году больше сорока — не говоря уж о возрасте свыше пятидесяти — «на материале» собственных детей или внуков сам оценит, как изменилась или не изменилась шкала этих ценностей). Может быть, поэтому одним из самых волнующих моментов школьной жизни была оценка наших сочинений, ожидание, с замиранием в душе, их разбора, когда И.С. Збарский должен был похвалить, пожурить или обойти молчанием труд кого-либо из нас. Успех в математике неизменно относился к уровню способностей, успех в школьных сочинениях — к уровню личности. Сильными «авторами» в нашем классе были Таня Красина, Инна Киселёва, Люда Араманович, из мальчиков — Володя Лавров.

В этом же ряду ценностей размещалось и участие в школьных спектаклях, причем лично для меня даже более важным, чем постановка «Города на заре», стала упомянутая И.С. Збарским в первом издании

Таня Лалаева, Игорь Коклин и Лена Щетинина

Лето 1964 г. Под Звенигородом

«Записок о Второй школе» постановка школьного спектакля «Филоктет» по пьесе Софокла. Постановщиком и режиссёром был Владимир Владимирович Рогов, талантливый литератор и поэт-переводчик. Не знаю, как и почему у него родилась идея поставить на школьной сцене античную трагедию, да ещё и ни разу нигде не шедшую, — предприятие, мягко говоря, рискованное (по свидетельству И.С. Збарского, этому способствовал успех спектакля «Годы странствий» А.Н. Арбузова, но более он ничего об этом не сообщает). Зато хорошо помню вычеркнутые прямо по изданию в красном переплёте куски текста «Филоктета», который для постановочного варианта приходилось менять и сокращать. Прекрасно помню также учтивого пожилого человека, обладавшего особыми, обращающими на себя внимание хорошими манерами, которого Владимир Владимирович раз или два приводил на репетиции. Им был поэт и переводчик Сергей Васильевич Шервинский. Долгие годы мне было странно, что при шапочном знакомстве в памяти сохранились именно его дворянски-безукоризненные манеры. Только недавно я понял причины этого, обратив внимание в Интернете на годы жизни этого человека: 1892—1991! Таким образом, ему, окончившему Историко-филологический факультет МГУ до Октябрьской

Лето 1962 г. На даче у Лены Ковалёвой. На фото слева: Таня Лалаева, Люда Араманович На фото справа: Лена Ковалёва, Инна Киселёва

революции, уже тогда было семьдесят (он выглядел намного моложе), его почтовыми корреспондентами были М.И. Алигер, А.А. Ахматова, Р.Н. Симонов, С.С. Аверинцев и другие яркие личности эпохи, а за его плечами, по-видимому, уже тогда были переводы поэзии Абовяна, Бараташвили, Бодлера, Вергилия, Гейне, Гёте, Софокла (в частности, и трагедии «Филоктет»), Еврипида.

В пьесе, которая начиналась словами «Вот и омытый морем остров Лемнос», играли Саша Крючков (Неоптолем), Володя Демниченко (лазутчик), Жора Франгулян (Одиссей) и я (Филоктет). В организации спектакля, производстве декораций, костюмов и театрального реквизита принимала участие жившая со мной в одном доме ещё одна второшкольница Женя Райская (я могу кого-то из участников не вспомнить и не назвать). По информации И.С. Збарского («Записки о Второй школе», с. 178), спектакль состоялся 16 июня 1962 года, как мне показалось, он прошёл успешно, хотя, к сожалению, всего один раз. Столь короткая жизнь спектакля объяснялась некоторыми особенностями нелёгкого характера Владимира Владимировича, которому было трудно уживаться с буднями школьной жизни и рутиной любого, пусть и творческого, производства. Впрочем, и мне, с моим юношеским максимализмом, казалось, что спектакль должен или пройти с триумфом, или провалиться, а идея повторения спектакля казалась чуть ли не профанацией. Большей нелепости сейчас я и представить себе не могу, но тогда мои «революционные» организационно-театральные идеи явно не предполагали моих усилий по возобновлению спектакля. К тому же вскоре после спектакля я чем-то провинился (вина, кажется, состояла в том, что во время какого-то похода мы с Чикой и Исаичем оторвались от основной группы одноклассников, за день до неё прибыв к месту назначения и к тому же ночью не слабо «приняв на грудь», что не осталось неза-

Мила Мухина, Лена Щетинина,Таня Лалаева

меченным). Это вызвало переполох и последующую разборку в кабинете у директора, на которой кроме нас с Чикой и Исаичем «разбирали» — но уже за какие-то другие прегрешения — ещё и МалМухиных. Защищал меня всё тот же Владимир Владимирович, который начал свою речь словами: «Я, конечно, не стану утверждать, что Шелов — ангел без крылышек». — «Ну нет, почему же, — перебил его И.Я. Танатар, — если уж ангел, то как раз с крылышками». Эта реплика в сочетании с реактивностью Владимира Владимировича породила взрыв, в клочья разметавший идею должной и единодушной проработки провинившихся, ибо состав присутствующих педагогов тут же разделился на сторонников и противников существования ангелов без крылышек, и более оперативной задачей педсовета стало педагогически приемлемое удаление с него провинившихся, дабы те не стали свидетелями не совсем академического обсуждения этой нестрого сформулированной задачи.

Как бы там ни было, спектакль, потребовавший значительного труда небольшого коллектива и на всю жизнь давший мне чувство блеска и нищеты театра, более не повторялся. Скорее всего, так и остался бы этот сценический опыт удачным одноразовым школьным мероприятием, канувшим в Лету, если бы не два обстоятельства. Один из исполнявших роль в «Филоктете», Саша Крючков, стал в дальнейшем профессиональным актёром на сцене, если не ошибаюсь, московского Театра юного зрителя. Кроме того, в спектакле и его оформлении, как я уже говорил, принимал участие Жора Франгулян, который не был нашим однокашником, но был также учеником и в будущем выпускником Второй школы. Жора сразу после окончания спектакля, прямо тут же на сцене, подарил В.В. Рогову небольшую, сделанную им из пластилина скульптуру Филоктета, который победно поднял вверх свой лук, стоя одним коленом на щите Одиссея. Ныне Георгий Франгулян — заслуженный художник России, известный скульптор, победитель нескольких международных конкурсов и автор многих памятников, установленных в России и за рубежом. Среди них памятники Петру Первому в Антверпене, Пушкину в Брюсселе и Булату Окуджаве на Арбате, в Москве, — Булату Окуджаве, чей поэтический вечер состоялся тогда же, в начале шестидесятых, в нашей школе. Если вы не видели этот памятник, но любите творчество Окуджавы, настоятельно рекомендую: сходите и посмотрите, в двух шагах от дома поэта, угол Плотникова переулка (где я жил до переезда в район Второй школы) и старого Арбата. Недавно Жора мне признался, что увлечение скульптурой началось именно тогда, после пластилинового Филоктета. Таковы пересечения путей и судеб.

Ниже приводится ещё одна групповая фотография.

На Выставке достижений народного хозяйства СССР (ВДНХ).

Весна 1962 г.

Ряд 1: Костя Даниленко, Саша Чиколини, Олег Ананьин, Лёва Кобзон, Игорь Коклин, Витя Янов, Володя Демниченко, Коля Дмитревский, ученик из параллельного класса

Ряд 2: Наташа Красильникова из 9 «Ж», Лена Розенфельд, Инна Киселёва, Люда Араманович, Таня Никифорова, Лена Ковалёва, Зоя Шаталова, Таня Красина, Таня Лалаева, Люба Богданова, Люда Пронина, Рита Дунская, Юра Чернобровкин, Женя Червонобаб, Люда Тайберг из 9 «Ж», Женя Неронов, Исаак Яковлевич Танатар, Саша Щербаков

УШЕДШИЕ

Горько говорить, что пятерых из нас уже нет в живых. В полном соответствии со статистикой, все пятеро — мальчики. Не дожив до двадцати двух лет, погиб один из самых талантливых наших однокашников — мехматянин Володя Лавров. Он умер на операционном столе, но по нелепой случайности: операция должна была быть пустяковой, но у Володи

оказалась абсолютная несовместимость с анестезией. Результат — отёк мозга, спасти его не удалось. Тогда, скорее всего, все мы даже из близких старших никого ещё не хоронили, не говоря уж о сверстниках, поэтому это был первый и, возможно, самый острый и тяжёлый удар. И сейчас помню серый мартовский день, с медленно падающим снегом, когда каждая снежинка падает как-то сама по себе... До сих пор группа знавших и любивших его ребят в начале марта приходит к нему на могилу, в молчании чувствуя, что приходят уже не только к Володе.

Столь же неожиданной через много-много лет оказалась почти мгновенная, за рулём остановившегося на перекрёстке автомобиля смерть Володи Демниченко. Только после этого некоторые из нас узнали, что за несколько лет до этого у него было шунтирование.

Позже чудовищной потерей стал для нас уход Вити Янова. Длительное время послешкольной жизни Ян входил в несколько, по-видимому, достаточно разных компаний и небольших кружков просто знакомых через него же лиц — от заведующего литературной частью одного из московских театров до сотрудника районной противопожарной охраны, от чиновника Госплана до сотрудника академического института, от энергичных представителей быстро нарождающихся и, как правило, моложе нас бизнесменов до друзей-ровесников его очень немолодого отца, соседей по проживанию в глухой деревне Ярославской области. Успевая ежедневно работать в одном из тогдашних «почтовых ящиков», прочитывать массу книг и быть готовым обсудить последние культурные или политические новости, он ещё и оставался душой каждой из этих компаний — всё время что-то обсуждал по телефону, организовывал, кого-то с кем-то знакомил, устраивал на работу. Очень часто эта активность принимала формы участия в судьбе очередного бедолаги и сводилась к вытягиванию его из запойных, финансовых или просто житейских неурядиц. Он сделал много добра и для нас, своих одноклассников, в том числе для пишущего эти строки, но самым удивительным была даже не эта кипучая деятельность, а атмосфера её совершенной для Витьки естественности и необходимости даже тогда, когда ко всем его болезням прибавилась ещё одна — онкология.

Я уже говорил, что более сорока лет несколько человек из нашего класса не только поддерживали связи, но и дружили. Долгое время, так сказать, на равных дружили четверо: Исаев, Коробов, Ян и я. Но со временем центром притяжения стал именно Ян: встречи организовывал — он, с неизменной пунктуальностью поздравлял с днём рождения нас и наших родственников — он, сколько и чего «взять» из магазина — тоже не без него решалось. Полный неистребимого желания и умения сделать

совершенно незнакомых людей друзьями или хотя бы приятелями, Витька обладал уникальной способностью всех объединять, видеть в людях лучшее, не замечать худшего и быть влюблённым в друзей. Сейчас я думаю, что не видеть худшего — тоже плохо: после смерти Яна не все его тогдашние друзья повели себя достойно и по отношению к его родне, и по отношению к его памяти (это самое мягкое, что можно сказать в этой ситуации), но ведь друзей, как и жён, не выбирают по рецепту героини гоголевской «Женитьбы»: «Если бы губы Никанора Ивановича, да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича...» Не выбирают. И именно поэтому сразу несколько моих однокашников — как об одном из итогов жизни — могут с гордостью сказать: «У меня был друг. Ян».

Когда в мае 2001 года его хоронили на Хованском, пришли проститься с ним, кажется, все наши. За многолюдным поминальным столом, накрытым после похорон в зале одного из ресторанов Ясенева, Люба замечательно спела Ц. Франка «Panis angelicus». Пение ясным классичесским a capella в ресторанной обстановке прозвучало странно, застыли изумлённые официантки, раздались и сразу стыдливо оборвались аплодисменты...

Тогда же я прочитал свои строчки:

В час раннего утра, в весенний, Прозрачный, лазурный левкас, Наш лучший ушёл собеседник И, может быть, лучший из нас.

Он — третий из школьный когорты, Чей вышел очерченный срок, Заполнены клетки кроссворда Линейкой рифмованных строк.

Но памяти мшистый колодец Пророчит прохладою створ, Что встречею с ним и с Володей Продолжится наш разговор.

Последние по времени потери совсем недавние — 12-го февраля 2013 года, в один день, не стало Александра Чиколини и Игоря Коклина.

О НАС, ОКОНЧИВШИХ ШКОЛУ (СОВСЕМ НЕМНОГО)

Из числа окончивших нашу школу сделали это с золотой медалью И.А. Киселёва, Б.О. Макаревич и Т.Г. Лалаева, с серебряной — О.В. Ананьин, Г.Ф. Заботина, Т.Ю. Красина, В.Н. Лавров, Е.В. Червонобаб. Общее число медалистов составило, таким образом, восемь человек из 29, больше четверти выпускников. Учитывая математическую ориентацию школы, не лишним будет сообщить, что в год окончания школы поступили на Механико-математический факультет Московского государственного университета им. Ломоносова Л.И. Араманович, М.В. Дунская, А.А. Коробов, Т.Ю. Красина, В.Н. Лавров, Б.О. Макаревич, Е.А. Малкова, Л.А. Мухина, Л.И. Пронина, Е.Ш. Розенфельд, В.В. Суханов, 3. Шаталова; на Физический факультет Московского государственного университета — Л.Г. Богданова, Г.Ф. Заботина, И.А. Киселёва, Т.Г. Лалаева; в Московский физико-технический институт — А. Щербаков и А.В. Чиколини, который позднее закончил МВТУ.

Получается, что 14 моих одноклассников, выпускников Второй школы (даже не считая Риты Дунской, Любы Богдановой, Саши Чиколини и Саши Щербакова, которые заканчивали другие школы), то есть почти половина класса, поступили в эти по тогдашним меркам, может быть, самые престижные московские вузы.

Упомяну и другие высшие учебные заведения, в которые поступили свежеиспечённые выпускники. Так, поступили в Московское высшее техническое училище им. Н.Э. Баумана Н.В. Дмитревский, Н.И. Исаев, В.Д. Калинин, Е. Щетинина; в Московский институт инженеров транспорта — В.В. Янов; в Московский энергетический институт — В.С. Демниченко, в Московский инженерно-физический институт — К.Н. Даниленко, Е.В. Червонобаб, в Московский институт электронного машиностроения — В.А. Шохин; в Высшую школу КГБ — О.В. Ананьин, И.А. Коклин, Е.Н. Неронов; в Московский автомеханический институт — В.В. Хачатурян; в Московский институт стали и сплавов — А.М. Трунцев (позднее он закончил Технологический институт пищевой промышленности); на Физико-математический факультет Педагогического института им. Ленина поступил Л.Д. Кобзон.

Два человека из класса поступили и закончили гуманитарные вузы Москвы: Институт иностранных языков имени М. Тореза (тогдашнее Отделение машинного перевода) выбрала Е.Н. Ковалёва, а Филологический факультет Московского государственного университета (тогдашнее Отделение структурной и прикладной лингвистики) — я; в этих двух последних случаях математика тоже, как видим, не была забыта, ибо

она была и в числе вступительных экзаменов, и в числе важнейших преподаваемых дисциплин.

Не со всеми одноклассниками сохранилась связь, но те, о которых на настоящий момент хоть что-либо известно, закончили хотя бы один из московских вузов, так что есть серьёзные основания считать, что все мы с высшим образованием (известно также, что некоторые имеют два высших образования, как, например, В.В. Хачатурян). Среди нас четыре доктора наук: Л.И. Араманович, К.Н. Даниленко, Е.А. Малкова и я — и шесть кандидатов наук: Н.Н. Исаев, И.А. Киселёва, А.А. Коробов, Б.О. Макаревич, Л.А. Мухина, Е.Н. Неронов. К.Н. Даниленко, в настоящее время директор-главный конструктор Института импульсной техники, имеет правительственные награды и ордена. Двое из одноклассников проживают за границей: Л.И. Араманович (Германия, Дармштадт) и Е.В. Червонобаб (США, город установить не удалось).

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

В школе нам настоятельно рекомендовали: «Перед тем как сдать сочинение учителю, прочитайте его внимательно ещё раз, а лучше — два, и проверьте». Вот и проверяю. Масса недостатков: очень мало написано об учителях, ничего — о руководстве школы. Но это, быть может, позднее исправят мои друзья. А другое... Всё же что осталось от тех школьных лет? Чем все мы, однокашники, всё-таки отличались от своих сверстников? Математическими способностями выше средних? Наверное, но для учеников математической школы это естественно и, как сейчас-то мы знаем, в жизни почти ничего не значит. Выбором профессии? Для некоторых из нас — да, но для большинства, пожалуй что, — нет, да и это тоже вряд ли так важно. Своими тогдашними крупными спортивными или олимпиадно-конкурсными достижениями? Кое-какие спортивные достижения, а также результаты на московских олимпиадах у моих одноклассников были: коренастый, с широченными плечами и мясистым лицом симпатяга Лёвка Кобзон, получивший из-за этого прозвище Кобзонище, имел, как и положено, фигуру борца-классика и обладал первым разрядом по классической борьбе, Люба профессионально пела, о шахматных баталиях я уже говорил, у Риты Дунской, Саши Щербакова, Лёши Коробова были хорошие результаты на мехматовских олимпиадах, но совсем сногсшибательных выступлений, да ещё именно благодаря учёбе во Второй школе, не припомню, и, опять же, так ли это принципиально при ответе на поставленный вопрос? Двумя-тремя личностями, позднее прославившими страну? Как будто бы тоже нет...

И всё же, оглядываясь, понимаю, как важно, что не остались в будничном тумане прошлого эти три года жизни и — как ответ на вопрос о школе — пожатие плечами: «школа как школа». Сохранились школьные друзья, сохранилось желание написать то, что написано. Ещё остались мои посвящённые одноклассникам стихотворения, которые я здесь привожу.

Н. ИСАЕВУ

Школьный друг с башкою сенбернара!

Память столько чувств, картин и судеб, Столько лет и столько зим вобрала,

Что не знает, это было, есть иль будет:

Мы сидим с тобой у речки дальней,

Кружка чая обжигает рот,

О грибах, варенье и о бане

Говорим и знаем, what is what!

В.ЯНОВУ

С детства память у тебя на лица,

Имена, фамилии и даты.

И хотя иных фронтов солдаты

Мы с тобой, но только

Шелестят мне школьных дней страницы:

«Ах, какого потеряли мы историка!»

А. КОРОБОВУ

Хоть я поэт ужасно скверный,

Но я по-дружески готов

Его портрет довольно верный

Представить вам без долгих слов.

Отменно худ, пострижен модно,

Чудесный взлёт ресниц прелестных, —

Как дамам говорить угодно,

Мужчина в общем интересный.

Умом остёр, циничен в меру —

Всё так, мой друг. Но дружбы уз

Насмешкой колкою Вольтера

Не рви: пока ты не француз.

70—80-е годы XX века

ПАМЯТИ ВОЛОДИ ЛАВРОВА

«Сонаты лунной» часть последняя,

Рояльных звуков половодье.

Нам нет нужды в анкетных сведениях, —

Я встрече рад с тобой, Володя.

Все дни твои числом утроя,

Объединивший нас в семейство

Назвал и музыку игрою,

Игрой — и карточное действо.

Хоть ставки более рисковы,

Распишем пулечку по новой,

И будет бит марьяж червовый

Ничтожным козырем пиковым.

Перемешав в колоде карты,

Смотри, кто — пас, а кто — в игре

Из тех, кто здесь в начале марта,

Из тех, кто будет в октябре,

Из тех, кто знает, что хранит

Дорожек снежных немота,

Берёз весенних нагота

И покосившийся гранит.

Март 2011 года

И уж, определённо, навсегда останется мироощущение, которое точно передаёт положенное на музыку нашим современником С. Никитиным стихотворение Ю. Мориц «Когда мы были молодыми».

Этого достаточно. За это спасибо классу. За это спасибо школе.

Декабрь 2006 — апрель 2001 года

Добавления: февраль 2016 года

Людмила АРАМАНОВИЧ

Ученица 1961—1964 годов, 11 «З»

В СОЛНЕЧНОМ СВЕТЕ ВОСПОМИНАНИЙ.

Оглядываясь на прошлое с улыбкой

Лицом к лицу лица не увидать.

Большое видится на расстояньи.

С. Есенин

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Однажды мне невольно довелось услышать разговор мальчишек о шестидесятых годах прошлого уже, двадцатого века. «Представляете, — с жаром говорил один, — это было время, когда все хотели стать физиками, заниматься наукой, лететь к звёздам... Как бы мне хотелось жить в это замечательное время!» Этот случайный разговор произвёл на меня очень сильное впечатление, мне захотелось «окунуться» в прошлое, в те самые шестидесятые, время нашей юности. Предлагаемые записки содержат описание событий, крупных или совсем мелких, которые сохранились в моей памяти. Естественно, жизненный опыт (а мне уже 70!) и «ума холодные наблюдения» наложили свой отпечаток и скорректировали некоторые оценки прошлого, но главное осталось неизменным — это солнечный свет, окрашивающий все воспоминания. Тот же опыт подсказывает мне, что все люди запоминают разное и по-разному. Понимая это, я всё же рискну представить на суд читателя то, что запомнилось мне.

КАК И ПОЧЕМУ Я ПОПАЛА В ШКОЛУ № 2

Моя мама, Нина Ивановна Мельникова, окончила Биологический факультет МГУ, а папа, Исаак Генрихович Араманович, выпускник

мехмата МГУ. Родители рассказывали, что совместные мероприятия мехмата, где учились в основном мальчики, и биофака, где учились в основном девочки, были давней традицией Московского университета. В доме у нас с маминой стороны был микроскоп и куча пробирок с заспиртованными жуками, а с папиной — множество книг по математике, её истории и преподаванию. Папа преподавал математику сначала в Военной академии, а потом в Московском институте инженеров транспорта (МИИТ). Он был автором и соавтором учебников и книг по высшей математике для инженеров. Эти книги переведены на множество языков и находятся в библиотеках университетов практически всех стран мира (Интернет сейчас даёт возможность в этом убедиться). Папа начинал и первые в стране телевизионные курсы лекций по математике для студентов, у меня хранится пластинка из архива телевидения с записью этих лекций.

В 50—60-х годах мы жили в коммунальной квартире в доме на Большой Ордынке. Общий телефон висел в коридоре, прямо за дверью нашей комнаты, и папа часто в разговоре с коллегами упоминал «де игрек по де икс». Это таинственное слово звучало очень притягательно и волнующе, но, когда я в свои пять лет спрашивала его, что это, папа смеялся и советовал мне не торопиться. Многие книги по математике были с дарственными надписями от авторов, иногда шутливыми, например, такими: «Привет соавтору статейки шлёт автор геометрии линейки» на книге С. И. Зетеля «Геометрия линейки». Мне очень нравилось разглядывать эти книжки. Особенно я любила картинки в книге Г.Д. Штейнгауза «Математический калейдоскоп», которая была очень красочно издана в 1949 году. Несколько раз, когда детский сад был закрыт, папа брал меня с собой на лекции. Лекции проходили в большой аудитории, ряды в ней были расположены амфитеатром, и меня усаживали на самый верх. Я разглядывала студентов и папу, который писал мелом формулы на огромной доске. Когда много лет спустя в первый раз я так же стояла с мелом в руках у доски в

Мой отец Исаак Генрихович Араманович

аудитории, уходящей амфитеатром вверх, у меня были слёзы на глазах, и я мысленно посвятила эту свою первую лекцию папе.

В школу я пошла осенью 1953 года. В самую обычную, районную женскую № 586 (тогда ещё было раздельное обучение). Семья папиной сестры жила в той же квартире, где мы, и мой двоюродный брат Алёша учился в ближайшей к дому мужской школе № 578. Он часто рассказывал, какой у них замечательный учитель математики. Оказалось, что этот учитель был... Исаак Яковлевич Танатар. Но это я узнала гораздо позже. А тогда, в далёком 1954-м, когда ввели совместное обучение и родители хотели перевести меня в школу № 578 (ближе к дому), я решительно воспротивилась, поскольку в классе у меня уже появились подружки и учительница, Мария Кузьминична, мне нравилась. Во втором классе меня приняли в пионеры, я очень гордилась этим и долго, выходя на улицу, расстёгивала пальто, чтобы все видели мой красный галстук. В стране уже начинались изменения, которые последовали после смерти И.В. Сталина. Кстати, я хорошо помню этот день, 5 марта 1953 года. По радио передавали грустную траурную музыку. У всех взрослых обитателей квартиры были какие-то растерянные лица, и говорили все очень тихо. «Умер хороший человек», — сказала мама, папа промолчал, а я торжественно раскрасила бабочку из книжки в чёрно-красные цвета на память об этом дне. В глубине души я ликовала, потому что мой детский сад, который находился на улице Станкевича, рядом со зданием Моссовета, был закрыт (все улицы в центре были перекрыты) и целую неделю можно было оставаться дома. Потом в газетах — а родители выписывали «Известия» и «Вечернюю Москву» — стали появляться такие необычные статьи, что моя бабушка читала их мне вслух, так ей хотелось немедленно с кем-то поделиться. Я с тоской смотрела в окно, но терпеливо слушала... А во дворе мы распевали песенку: «Берия, Берия, вышел из доверия. Не хотел сидеть в Кремле, посиди теперь в тюрьме». Смысл был нам, девчонкам, не очень понятен, но прыгать и бегать под звонкую рифму было весело.

Однако вернёмся в школу. Во втором классе у нас появились мальчики. Меня очень удивляло, почему они так плохо учатся, и лишь позднее я поняла, что мужские школы постарались избавиться от кого похуже, придерживая хороших учеников себе. На таком фоне я очень выделялась своими отличными оценками, вплоть до того, что в начальной школе у меня было официальное разрешение читать на уроках постороннюю литературу. Я старалась этим не злоупотреблять и обычно занималась тем, что решала «задачи со звёздочками», так в задачнике были отмечены

особо трудные задачи, и я считала делом чести решить их все. Помню одну, с которой я особенно долго возилась в четвёртом классе, про плоты, плывущие по течению и против течения, и надо было найти скорость течения реки. Алгебраические уравнения не входили в программу младших классов, надо было рассуждать и решать задачу «по вопросам». Как я поняла и оценила позднее, это было отличной тренировкой процесса «думания». В это время папа работал над диссертацией и дома постоянно стоял треск арифмометра — знаменитого «Железного Феликса», на котором папа проводил вычисления. Арифмометр называли так потому, что завод, их производивший, носил имя Дзержинского. Треск этого «Феликса» так восхищал меня, что папа научил меня работать на нём — складывать, умножать. Домашние задания по арифметике в младших классах я выполняла именно на арифмометре и очень горевала, когда диссертация была закончена и папа вернул «Феликса» на кафедру.

Весной 1958 года, когда я училась в пятом классе, наша учительница математики и классный руководитель Лидия Фёдоровна объявила, что команда от нашего класса должна поехать на районную математическую олимпиаду. В воскресенье нас привезли в какую-то школу, рассадили по классам, раздали бумагу, на доске написали условия задач, и время пошло... Задачи были не совсем обычные, две из них я решила быстро, а остальные никак не получались. Наша учительница ходила вдоль рядов, заглядывала в листочки, и вид у неё был очень недовольный. Через четыре часа объявили, что пора сдавать листки с решениями. Все стали вставать, класть листки на учительский стол, за которым сидел пожилой мужчина, и выходить из класса. Наконец все вышли, а я продолжала сидеть. «А ты что, хочешь ещё подумать?» — спросил мужчина. «Да, хочу», — ответила я. «Ну, сиди, решай», — согласился он. Как сейчас помню эту тишину, класс, залитый солнцем, я сижу в среднем ряду за второй партой, учитель за столом проверяет решения, а на доске выписаны условия задач: «Отец и сын меряют шагами двор. Найти ширину двора, если...» и ещё задача: «Дано количество голов и количество ног кур и кроликов. Найти, сколько было тех и других». Не знаю, сколько прошло времени. «Ну как, — наконец спросил мужчина, — решила?» — «Да», — ответила я и отдала свои листки. Всю мою жизнь я помню этот день и этого человека, и всю мою жизнь я благодарна ему. Думается, у каждого бывают некие «определяющие» дни, которые задают направление многим дальнейшим событиям в жизни. Таким «определяющим» был для меня тот весенний день.

Через две недели в школу пришло письмо, что я прошла на городскую Олимпиаду по математике. На городской Олимпиаде я уже волновалась

меньше и довольно быстро решила все задачи. Народу было много, и я встретила знакомых — это были дети папиных коллег: Сеня Вишик, Саша Виленкин, Света Розенфельд. Мы изредка встречались и раньше, когда собирались родители, но особой дружбы в то время у нас ещё не было. Тем не менее, увидеть знакомые лица было приятно, особенно потому, что настроение у всех было отличное (мы решили все задачи!) и мама, кажется, Саши Виленкина повела нас в кафе-мороженое. А потом было награждение победителей Олимпиады, и я, среди прочих, получила Грамоту 1-й степени. Эту грамоту я храню до сих пор и считаю её началом своей профессиональной деятельности математика.

Как один из победителей городской Олимпиады, я получила приглашение участвовать в работе математического кружка при МГУ. Такие кружки возникли впервые ещё в 30-е годы при Ленинградском университете, а в 50-е годы прерванная войной традиция возродилась. Занятия со школьниками вели студенты университета, абсолютно добровольно и бесплатно. Ничего подобного таким кружкам ни в какой другой стране, где мне довелось побывать, я не встречала. Российская математическая школа двадцатого века была лучшей в мире, и это очень интересный феномен именно российской математики — желание рассказать, поделиться радостью от красоты математических задач, красоты логики рассуждений, причём рассказать не только коллегам, а даже детям, школьникам.

Занятия проходили раз в неделю, по вечерам в старом здании университета на Моховой, там, где в скверике стоит памятник М.В. Ломоносову. Мы, школьники, собирались в огромном, гулком вестибюле, смеялись, шумели, толкались, и на нас очень неодобрительно смотрела вахтёрша. Потом приходили студенты, по огромной мраморной лестнице мы поднимались наверх и расходились по аудиториям. Я была в группе, занятия в которой вели Витя Фирсов и Толя Каток, студенты первого курса мехмата. Были и другие студенты — Гена Хенкин, Саша Хелемский... Никакого жёсткого плана не было. Студенты с энтузиазмом рассказывали нам то, что нравилось и было интересно им самим. Например, про делимость чисел или про геометрические фигуры. Конечно, упоминалась и великая теорема Ферма, и другие «загадки природы». Мы решали задачи, разбирали решения домашних заданий, учились рассказывать и слушать других. На занятиях кружка было весело, наши молодые руководители рассказывали не только серьёзные, но и смешные истории из жизни мехмата. Например, могли выписать на доске фамилии известных математиков: А. Яглом, И. Яглом, А.Я. Хинчин — и попросить нас произнести это вслух. Получалось очень смешно: «А я —

глом, и я — глом, а я — хинчин». Мы смеялись, и возникало волнующее ощущение «причастности».

Одна из тем касалась расшифровки текста с символами вместо букв (такие задачи были очень популярны). Кто-то из руководителей рассказал такую историю. От нашего секретного агента во Франции в Имперскую Канцелярию приходит телеграмма: «Шесть дней целую толстую кошку». В ответ он получает: «Мы здесь говорим». Телеграммы перехвачены, шифровальщики бьются над текстом, но безуспешно. Первая фраза по-французски (в русском написании) звучит так: «Си жу без гроша». Ответ: «Ну и си ди». Мы очень веселились, слушая такие истории. А однажды Толя Каток сказал, что должен оправдать фамилию и пригласил нас всех на каток в Парк культуры, самый замечательный каток Москвы в то время. Толя вообще покорил сердца всех немногочисленных девочек кружка, а одна из них, Света Розенфельд, стала впоследствии его женой. Однажды, когда я уже жила в Германии, они гостили у меня несколько дней, и мы с удовольствием вспоминали «добрые старые времена».

Когда занятия заканчивались, расставаться не хотелось, и мы толпой шли через Манежную площадь к метро. Шутили и разговаривали мы не только о математике. Помню, Оля Суркова, дочь известного поэта, читала на память «Облако в штанах» Маяковского и говорила нам: «Ну как можно не любить Маяковского? Вы только послушайте, какие слова, какие рифмы!» Однажды, когда мы шли к метро, кто-то сказал: «Посмотрите, какой снег! Мы его навсегда запомним». Действительно, снег был какой-то необыкновенный, очень крупный, блестящий, всё было усыпано этим сверкающим снегом. С тех пор много чего было в жизни и ушло из памяти, а этот замечательный снег остался. И вечерняя Москва. И общее ощущение счастья.

Кроме еженедельных занятий, иногда по воскресеньям там же, в старом здании МГУ, уже не студенты, а профессора читали лекции для школьников. Нас об этом всегда заранее предупреждали наши руководители, а темы лекций потом дополнительно разбирались на занятиях. Эти лекции издавались также в виде книжек серии «Библиотека математического кружка». Ещё была серия «Популярные лекции по математике», в которой серьёзные проблемы рассматривались ведущими математиками достаточно просто и понятно. Особенно я любила книжку И.С. Соминского «Метод математической индукции» и знала её почти наизусть. Это мне потом несколько раз пригодилось.

Вообще в 50—60-х годах издавалось огромное количество научно-технической и, в частности, математической литературы для молодёжи, и

стоили такие книжки недорого — 15—20 копеек, самые дорогие (толстые, в твёрдом переплете) стоили 50—80 копеек. Для сравнения: знаменитое мороженое «эскимо на палочке» стоило 11 копеек. Кстати, о мороженом. Одна из шутливых задач на кружке была такая: «Дана последовательность чисел 7, 9, 1111, 13, 15,19, 20. Написать следующий член последовательности». Ответ гласил: поскольку числа представляют собой цены на мороженое, следующим числом будет 48 (цена большого сливочного пломбира).

Конечно, разорённой войной стране в первую очередь были нужны рабочие руки. Самые знаменитые фильмы тех лет: «Высота», «Весна на Заречной улице», «Девчата», «Прощайте, голуби» — прославляют и романтизируют именно рабочие профессии. Нам, детям, тогда всё казалось естественным и само собой разумеющимся: и школы, и учителя, и книги, и мороженое... На всё это нужны были материалы, финансы и, главное, рабочие руки. Иногда надо отойти далеко и в пространстве, и во времени, чтобы понять и благодарно оценить то, что было сделано в стране в те годы. А уж запуск спутника 4 октября 1957 года, последующие запуски «Белки и Стрелки», полёт Юрия Гагарина 12 апреля 1961 года вызвали просто взрыв «космического энтузиазма».

Я хорошо помню эти дни. В день, когда запустили спутник, по радио много раз передавали знаменитое «Бип-бип». В школьной раздевалке только и говорили об этом. Вдруг кто-то сказал: «Ну и что тут особенного?» Я просто задохнулась от возмущения и разразилась целой речью о могуществе науки, о задачах, которые стоят перед человечеством и которые учёные обязательно решат. В раздевалке наступила абсолютная тишина, а я говорила и не могла остановиться. А в день, когда был полёт Ю.А. Гагарина и торжественно-ликующий голос Левитана прозвучал по радио, началось что-то невообразимое. Толпы людей с флагами и цветами шли на Красную площадь, мы, дети, кричали ура, взрослые обнимались... Было какое-то спонтанное общее желание — собраться вместе, разделить радость с другими людьми. Мы, смеясь, пересказывали друг другу где-то услышанное интервью с одной француженкой: «А вы хотели бы полететь в космос?» и её ответ: «С месье Гагариным? Конечно!» Я пишу всё это для того, чтобы ещё раз пережить ту радость, тот подьём духа, который царил в стране в те дни.

Итак, с одной стороны срочно требовались рабочие руки для восстановления страны и хорошо образованные кадры для ядерной физики, оборонной промышленности, для космоса, а с другой стороны — не то что образованных, а просто людей катастрофически не хватало. Огромная демографическая яма, вызванная войной, в полной мере стала

проявляться именно в конце пятидесятых, начале шестидесятых годов, когда в трудовую жизнь должно было вступать поколение, рождённое в 1940—1945 годах, а его практически не было. Автоматизация, вычислительная техника позволяли резко сократить требуемое количество рабочих рук, поэтому всё связанное с ними (в том числе математика) получало государственную поддержку. В декабре 1958 года был принят закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР». В нём, в частности, предусматривалось преимущество при зачислении в высшие учебные заведения предоставлять лицам, имеющим стаж практической работы, а школы разделялись на восьмилетние, дающие базовое образование, и одиннадцатилетние, где наряду с академическими предметами вводилось производственное обучение. Какое именно — зависело от того, где находилась школа и какое производство было рядом.

В сёлах это были, например, агрономические или машинно-тракторные станции, и выпускники школ получали документ, позволявший сразу после школы начинать работать. В городах школы «прикрепляли» к ближайшему заводу или комбинату. Например, моя 586-я школа для прохождения производственной практики была прикреплена к кондитерской фабрике «Красный Октябрь». Принятию нового закона предшествовала бурная дискуссия о том, «какая школа нам нужна», чему отдавать приоритет: трудовым навыкам или требованиям научно-технического прогресса. Я помню, что слово «автоматизация» в те годы мелькало на страницах всех газет. Подробнее об этой дискуссии можно почитать, например, в недавно вышедшей книге «Острова Утопии», а я возвращаюсь к своим воспоминаниям.

Новый закон давал возможность после восьмого класса перейти в другую школу, выбрав себе будущую специальность по вкусу. В Москве в 1961 году было четыре школы, которые стали называть математическими: Вторая, 7-я, 52-я и 425-я (потом она стала 444-й). «Математическими» эти школы называли только из-за расширенной программы по математике, а специальности они давали другие: во Второй школе — радиомонтажник, в остальных (а потом и во Второй тоже) — вычислитель-программист. В 52-й школе был ещё и музыкальный класс. Большинство моих друзей по кружку пошли в 444-ю школу. Мне туда ездить было неудобно, 7-ю школу я тоже отмела, уж не помню почему, остались Вторая и 52-я. Первая из них была немного ближе к дому, и я подала заявление о приёме туда. Никаких вступительных экзаменов или тестов в 1961 году не было, достаточно было принести школьный дневник (естественно, с хорошими оценками).

Узнав об этом, мои друзья по кружку стали уговаривать меня идти с ними в 52-ю, где были организованы специальные курсы для поступающих, куда мы и поехали. Занятия проходили в классе, их вела будущая учительница математики, которая сразу сделала мне замечание, потому что я пришла не в школьной форме. Огорчённая замечанием, взволнованная обилием незнакомых лиц, я плохо понимала, что рассказывает учительница. Поняла только, что речь шла о различных формах представления чисел и на дом задана задача на эту тему. Дома мне пришлось залезть в математический том Детской энциклопедии, разобраться в представлении чисел, чтобы в конце концов решить эту задачу.

На следующем занятии выяснилось, что все решили задачу, используя метод, о котором рассказывалось на прошлом уроке и который я не поняла. «А есть ли у кого другое решение?» — вдруг спросила учительница. Я робко подняла руку. «А, девочка в розовой кофточке, — сказала учительница (почему-то она меня запомнила), — ну, иди, расскажи нам». Я рассказала своё решение. «Хорошо», — сказала она, спросила мою фамилию и стала искать её в списках. В списках меня не было, и начался какой-то сумбурный разговор, смысл которого заключался в том, что я должна срочно написать заявление о приёме, а иначе что я здесь делаю. Всё это вместе взятое заставило меня сделать окончательный выбор в пользу Второй школы, и я никогда в дальнейшем об этом не пожалела.

ВТОРАЯ ШКОЛА В 1961—1964 ГОДАХ, КАКОЙ ОНА ОСТАЛАСЬ В ПАМЯТИ

Первое сентября 1961 года я ждала с огромным нетерпением. Это всегда был мой любимый день, день начала занятий. «День Знаний», как сейчас его называют. А тут ещё новая школа! Вот она — типичное новое школьное здание времён «пятиэтажных Черёмушек», а вокруг — тоненькие прутики недавно посаженных деревьев. Перед школой толпятся дети, родители, и у всех в руках множество цветов. Интересно, что в первый день занятий в России дети идут в школу с цветами для учителей, а в Германии и Австрии дети идут в школу с огромными разноцветными конусами (Schultute), наполненными конфетами, сладостями и мелкими игрушками. Говорят, что традиция идёт от желания «подсластить» детям начало учёбы.

Но вернёмся в Москву, в шумную толпу перед школой. Я стояла возле таблички с надписью 9 «З», слегка оглушённая и растерянная. Вдруг ко мне подошла девочка и сказала: «Меня зовут Инна. Я тоже в 9 «З». Давай сядем за одну парту». — «Хорошо», — согласилась я. Так Инна Киселёва

(Дымова) стала моей соседкой по парте на все три школьных года и подругой на всю жизнь.

Младших классов во Второй школе в то время не было, зато девятых классов было, если не ошибаюсь, восемь. Классы с 9 «А» по 9 «Е» были радиомонтажники (или просто монтажники, как мы их называли), а классы 9 «Ж» и 9 «З» — вычислители-программисты (кратко — просто программисты). Когда наш класс повели внутрь школы, монтажники радостно кричали «ЗУБЫ», «ЗОЛОТО» и другие слова на букву «З». Боюсь представить, что они кричали 9 «Ж». Вообще монтажники в школе были королями: они паяли микросхемы, у них были физические лаборатории, именно они были героями, теми, кого называли «физики» в знаменитой дискуссии о физиках и лириках. Честно говоря, подавая заявление о приёме в школу, я даже немного колебалась, выбирая между монтажниками и программистами.

Недавно я узнала, что колебались многие. Наверно, все помнят широкоизвестный фильм «Приключения Электроника», сценарий которого написан по книге Евгения Велтистова «Электроник — мальчик из чемодана», изданной впервые в 1964 году. При написании книги автор использовал свои впечатления от «школы с математическим уклоном», куда неоднократно приходил. Главный герой книги Серёжа Сыроежкин колеблется, кем ему стать: «монтажником» или «программистом», а учителя математики в книге школьники называют «Таратар». Его образ списан с нашего учителя математики — Исаака Яковлевича Танатара. Правда, мы его Таратаром не называли. Когда книга готовилась к печати, автор просил дать рукопись на отзыв именно Исааку Яковлевичу и остался этим отзывом очень доволен. Книга недавно переиздана, и желающие могут её почитать.

Исаак Яковлевич Танатар (1901—1964) вёл математику в «программистских» классах «Ж» и «З» и был классным руководителем нашего 9 «З». Он любил математику и любил нас. Все три года сохранялось ощущение, что мы — его семья, и «жешки» откровенно завидовали нам. Вообще это ощущение любви к нам, ученикам, возникло почти сразу в новой школе и не проходило все три года. Нас любили все: и строгий директор, и все учителя, это чувствовалось даже тогда, когда нам выговаривали за какие-то прегрешения. Учителя любили нас, им было интересно с нами, и они искренне хотели учить нас, а мы хотели учиться. Хотя можно себе представить, как иногда было трудно нашим учителям, поскольку большинство новых учеников привыкло быть лучшими в своих старых школах.

Первую контрольную работу по математике Исаак Яковлевич дал, как

он выразился, «чтобы познакомиться с классом». Контрольная оказалась трудной, за неё было выставлено две четвёрки (Боре Рывкину из 9 «Ж» и мне), несколько троек и большинство двойки. Мне повезло, потому что одну из задач я решила методом математической индукции, который, как уже упоминала, знала хорошо. К сожалению, я тут же решила, что можно слегка побездельничать, как я привыкла в прежней школе. Следующие контрольные быстро вернули мне разум, и я стала усерднее готовиться к урокам.

Уроки Исаака Яковлевича были спокойные, чёткие и логичные. Учебников по новой, расширенной программе не было, мы записывали то, что он рассказывал, а потом решали задачи и разбирали решения. У меня был этакий «математический снобизм», приобретённый в математическом кружке, где достаточно было «дать идею», чтобы задача считалась решённой. Для Исаака Яковлевича «идеи» было недостаточно, он учил чётко записывать и условие, и решение, а в конце (крупными буквами) ответ. Исследование функций и их графиков (а этой теме было посвящено очень много времени) включало около десяти пунктов и должно было идти по строго заданной схеме. Всё это приучало нас к чёткости мышления, строгости и аккуратности формулировок.

Исаак Яковлевич требовал от нас умения словами объяснить чертежи и решения геометрических задач и никаких «это очевидно» не признавал. В десятом классе на уроке стереометрии произошёл такой случай: мы рассматривали какое-то сложное сечение, и вдруг Алик Ананьин выразил сомнение в том, что получится в результате. Возник спор, и Исаак Яковлевич решил проделать эксперимент. На следующий урок была принесена большая картофелина, её торжественно разрезали нужное число раз, и оказалось, что Алик был прав. После этого его стали считать лучшим геометром класса. А вообще в классе не было деления на лучших и худших. Один умел одно, другой — другое, мы были единым целым: 9, потом 10, потом 11 «З».

Программа по геометрии и стереометрии, разработанная Исааком Яковлевичем, была необычайно обширная и глубокая. Ничего подобного в школах других стран, где я бывала (США, Франции, Германии, Италии), мне встречать не приходилось. Однажды, много лет спустя, я делала доклад на Международной конференции по алгебраической геометрии в Италии. По ходу дела надо было вычислить угол при вершине трёхгранной пирамиды. Мне показалось неловко приводить эти простые, на мой взгляд, вычисления в такой аудитории, и я, помня уроки Исаака Яковлевича, пошутила: «Если в зале есть родители школьников,

они могут попросить своих детей решить задачу и найти нужный угол». В зале наступила гробовая тишина. Я поняла, что сказала что-то не то, и поинтересовалась, в чём дело. Мне ответили, что такие задачи (и стереометрия вообще) в школьную программу не входят, и попросили показать, как определить нужный угол.

Иногда Исаак Яковлевич приходил к нам домой. Когда в первый раз папа сказал, что придёт Исаак Яковлевич, я страшно заволновалась, чем его угощать. В доме я была за хозяйку. В мои обязанности входило покупать «семейные обеды» в ближайшем ресторане «Балчуг». Не в современном роскошном, а в старом маленьком, которого больше нет. Днём там недорого продавались обеды «на вынос». Эти обеды включали первое (щи, борщ), второе (обычно котлеты с гречневой кашей или картошкой) и, конечно, компот. Угощать учителя котлетами мне показалось неприличным, и я купила то, что шло «для гостей»: ветчину, сыр и любимую пастилу на сладкое. Ветчину и сыр нарезала разными геометрическими фигурами, чтобы выглядело всё это красивее. Когда сели за стол, Исаак Яковлевич подивился странной форме закуски. Узнав, что это моё творчество, он стал в дальнейшем всегда хвалить, что бы ни появлялось на столе. Они с папой пили чай, обсуждали вопросы преподавания математики, а потом играли в шахматы, поскольку оба были страстными поклонниками этой игры. Одно из обсуждений касалось вопроса, с какого класса можно разрешать детям пользоваться только появлявшимися тогда в продаже карманными калькуляторами.

Дискуссия была очень горячей, и мне тоже позволили принять в ней участие. Когда я рассказала об этой дискуссии мужу в Германии, он заметил, что в его практике был случай, когда студент на вопрос «Что такое логарифм?» ответил: «Это вторая кнопка внизу слева».

Исаак Яковлевич ходил с нами на лыжах, встречал вместе с нами Новый год, приглашал к себе домой. Он был терпелив и тактичен, ценил самостоятельность мышления и в то же время учил соблюдать границы. И ещё, я не помню, чтобы он вёл с нами беседы на какие-либо «горячие» политические темы. Мне кажется, он берёг нас, учитывая наш молодой максимализм, от чрезмерного погружения в политику. Между прочим, так же поступали и другие известные мне учителя математики — Семён Исаакович Шварцбурд из 444-й школы (он тоже был знаком с папой) и Рафаил Калманович Гордин (учитель математики в 57-й школе, где учился мой старший сын).

Не надо думать, что мы только и делали, что решали задачи. Мы не были, как сейчас говорят, «ботаники» (мне жаль, что испорчено это хоро-

шее слово). Из-за того, что в школу приняли просто хороших учеников, а не «вундеркиндов» — победителей, пробившихся через многоступенчатое сито приёмных экзаменов, класс наш получился очень дружный. В классе полностью отсутствовали какие-либо спесь или высокомерие, не было ощущения «избранности» или «элитности» и, конечно, никогда не было никаких заморочек, связанных с национальностью. Даже мыслей на эту тему не возникало. Естественно, в классе были группы, связанные особо дружескими узами, например, в мою постоянную «девичью» компанию входили Инна Киселёва, Лена Розенфельд, Женя Червонобаб и Рита Дунская. О других группах хорошо и подробно написано у Серёжи Шелова. Когда я пишу «мы» — это именно мы, весь класс в целом или его часть, но эти части все время переплетались, и я не могу выделить какую-либо постоянно изолированную группу.

Часто после уроков мы отправлялись большой компанией есть пончики в только что открывшееся кафе напротив Библиотеки Ленина. В витрине этого кафе стоял автомат, который мешал тесто (автоматизация!), круглые белые кольца пончиков шлёпались в кипящее масло, жарились, потом их вылавливали палочкой, посыпали сахарной пудрой и продавали в пакетах. Стоило это удовольствие совсем не дорого. Сейчас, после статей о здоровом питании, углеводах и жирах, мне страшно даже подумать об этих пончиках, а тогда мы были счастливы.

Зимой по воскресеньям нашим главным развлечением были лыжные походы. Мне кажется, мы не пропускали ни одного воскресенья. Иногда отправлялись всем классом вместе с Исааком Яковлевичем, чаще — группой в 10—15 человек. Состав группы менялся, но Коля Исаев, Костя Даниленко, Саша Щербаков и я присутствовали практически всегда. Ребята! Простите, если кого не упомянула, но мы — это мы, все! Помню, идём мы по огромному белому полю, солнце сияет, небо синее... Меня сзади окликает Саша Щербаков — я оборачиваюсь и падаю. Все смеются, и я тоже. Через некоторое время он снова окликает, я опять оборачиваюсь и снова падаю, уже нарочно, и все мы опять хохочем до слёз. А над всем этим — огромное синее небо, солнце, и ощущение счастья... А потом, уставшие и разморённые, мы едем в электричке домой, всю дорогу поём песни, включая Колину любимую: «Из-за острова на стрежень», переделанную под «Мишки Богена челны» (М.М. Боген — наш учитель физкультуры, думаю, он не обидится, что мы пели песни о нём). Поём песни, делим последний завалявшийся бутерброд, и так не хочется расставаться...

В девятом классе пару раз было совсем экзотическое мероприятие — мы ездили на ипподром, кататься на лошадях. В те годы на ипподроме

можно было взять напрокат лошадь на час и ездить верхом по кругу в большом манеже. Пол был щедро усыпан опилками, поэтому нас, девочек, уверили, что падать (если вдруг!) будет не больно, но вообще-то лучше не падать и держаться за лошадь крепко. Это развлечение не привилось, любовь к лыжам оказалась сильнее. А историю про ипподром я запомнила: это слово звучало уж очень красиво. Спустя несколько лет, когда я уже была студенткой, однажды молодой человек пригласил меня на ипподром, на скачки. Помня наши школьные походы, я радостно согласилась. На ипподроме мой спутник встретил своего друга — известного писателя Василия Аксёнова, автора нашумевших в те годы вещей «Коллеги», «Звёздный билет» и других. Мой спутник представил меня и сказал: «Девушка в первый раз на скачках!» Они с Аксёновым многозначительно переглянулись, посмотрели на меня и предложили поставить на любую лошадь, какую я захочу. Я ткнула в какое-то лошадиное имя, после чего они оба поставили на эту лошадь и, как ни странно, выиграли, немного, кажется, рублей по пять. «Новичкам везёт», — философски заметил мой спутник. С тех пор в произведениях В.П. Аксёнова я с удовольствием отмечала в некоторых местах «ипподромную» терминологию. Если редактор захочет, он может эту историю вычеркнуть, так как прямого отношения к школе она не имеет, только косвенное. Услужливая память подсовывает иногда такое, что сама удивляюсь.

Возвращаемся в школу. Очень часто, опять-таки большой компанией человек 10—15, мы собирались у меня, в уже упомянутой квартире на Большой Ордынке. У меня дома была радиола «Ригонда» (такую можно увидеть на всех фотографиях и в фильмах, посвяшённых «шестидесятым»). Эта радиола верно служила нам, мы по очереди приносили пластинки и слушали Баха, Бетховена, Чайковского и другую классическую музыку. Джаз «на рёбрышках» (так назывались самодельные пластинки, записанные на старых рентгеновских снимках) почему-то нас не привлекал, и слушали мы в основном классику. Музыкального образования у меня не было, привычки ходить на концерты тоже, поэтому, честно скажу, поначалу слушала музыку только ради компании и втайне ждала, когда будет пауза и мы будем пить чай и разговаривать о том о сём. На мой день рождения в декабре Инна подарила мне пластинку с записью «Венгерских рапсодий» Листа. Когда все ушли, я поставила пластинку и стала пытаться услышать то, что слышали в музыке другие ребята. Я очень старалась «услышать», и, кажется, мне это удалось. С тех пор и до настоящего времени я постоянный посетитель концертов классической музыки. Эту любовь к музыке подарила мне Инна, наши музыкальные «посиделки», наша математическая школа.

И ещё одна страсть была у нас — стихи, точнее, игра в стихи. Эта игра была придумана под влиянием уроков другого нашего любимого преподавателя — учителя русского языка и литературы Исаака Семёновича Збарского. На самом первом уроке, делая перекличку, он попросил каждого кроме полного «официального» имени назвать тот сокращённый вариант, который владельцу привычен и приятен, например, Александр предпочитает быть Сашей или Шурой. Моё официальное имя — Людмила, и в старой школе меня называли Мила. Почему-то я решила: новая жизнь — новое имя, и представилась Людой. Но вот это желание нового учителя называть каждого ученика приятным тому именем для себя отметила. Уроки Исаак Семёнович проводил артистически, он и сам выглядел артистически-элегантно. Умел даже стандартные вещи преподнести по-новому и очень неожиданно. Например, помню, на одном уроке он организовал судебное заседание над героями пьесы А.Н. Островского «Гроза». Можно было выступить в роли адвоката или обвинителя для Катерины, Кабанихи и других.

В те годы ещё продолжали бушевать отголоски знаменитой дискуссии «Нужна ли в космосе ветка сирени», которая началась осенью 1959 года после публикации в «Литературной газете» стихотворения Б.А. Слуцкого «Физики и лирики»: «Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне, дело не в сухом расчёте, дело в мировом законе...» «Физики» и «Лирики» — эта дуэль гремела на страницах газет и журналов, по радио и телевидению, на диспутах в школах, институтах и клубах. Фантастика братьев Аркадия и Бориса Стругацких тоже об этом, о соотношении «физики» и «лирики» в обществе. В спорах рождалось представление об идеальном человеке будущего — образованном, сочетающем в себе точность, чёткость и прагматичность «физика» с нежностью и тонкостью чувств «лирика». Школы вообще, а математические в особенности, представлялись местом, где этот идеальный человек будет формироваться.

Предполагая, что «физики» в нас и так много, Исаак Семёнович учил нас «лирике». Он хотел, чтобы мы любили литературу, «чувствовали» язык, могли грамотно и красиво сформулировать свои мысли и донести их до собеседника. О Литературно-театральном коллективе (ЛТК), душой которого он был, очень хорошо написано у Серёжи Шелова. Я была всего лишь благодарным зрителем и за кулисы не заглядывала, однако спектакли, вечера встреч с драматургом А.Н. Арбузовым, с Б.Ш. Окуджавой впечатление оставляли неизгладимое. Исаак Семёнович читал стихи и рассказывал о поэтах так, что это стало хорошим тоном — разбираться в поэзии. Так родилась наша игра, в которой по

нескольким стихотворным строчкам надо было угадать автора. Мы старались разыскать редкие строчки известных поэтов или особенно красивые рифмы малоизвестных авторов. Особенно отличалась в игре Рита Дунская, она находила множество редких строк, обыграть её было трудно, и я помню своё торжество, когда однажды она не угадала Маяковского по строчкам: «Лапы ёлок, лапки, лапушки, все в снегу, а тёплые какие...» До сих пор я помню множество стихов, выученных в то время.

Уроки, математика, лыжи, стихи, концерты, выставки (а мы были ещё и постоянными посетителями Музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина) — времени на всё не хватало, и кое на чём приходилось «экономить». Когда в программе по литературе появился И.С. Тургенев и его «Отцы и дети», я решила, что вполне достаточно просмотреть книгу «по диагонали». Хорошо помню своё нахальное сочинение о главном герое, где я сравнивала Базарова с медведем, и рецензию Исаака Семёновича: «Это не сочинение, а скорее импрессионистический набросок, часто меткий, но всегда не обоснованный». И оценка 3 балла. Ещё бы ему быть обоснованным — книгу я к тому времени прочитать не успела. Когда мой старший сын учился в 57-й школе, он решил схулиганить, переписал это моё сочинение и выдал за своё. Как он объяснил, ему было интересно посмотреть реакцию учителя. Эксперимент показал стабильность результата: ему тоже поставили тройку.

Весной 1962 года на экраны вышел культовый фильм 60-х годов «Девять дней одного года», фильм о фанатичной преданности науке, о взаимоотношениях учёных между собой и с обществом. Фильм вызвал волну обсуждений, и, естественно, в школе мы тоже говорили о нём. На уроке литературы Исаак Семёнович спросил, кто нам больше нравится и кому мы сочувствуем в фильме. Кто-то выбрал физика Гусева в герои, кто-то — физика Куликова, и тут неожиданно Исаак Семёнович затронул тему, ранее не обсуждавшуюся, а именно: что значит быть женой учёного. «Я больше всего сочувствую Лёле, жене Гусева, — сказал он, — как тяжела и трагична для женщины может быть роль спутницы выдающегося человека — фанатика своего Дела. Сколько сил, мудрости, терпения и такта ей требуется». Я часто вспоминала эти слова, наблюдая семейную жизнь друзей (да и свою собственную). Четыре семейные пары сложились в нашем классе (об этом хорошо написано у Серёжи Шелова), ещё четыре пары, о которых мне известно, состояли из девочек Второй школы и мальчиков из 444-й (в одну из этих пар входила и я). Большинство из этих семейных союзов (шесть из восьми) распалось. Но... тема любви и

брака весьма обширна, особенно с учётом накопленного жизненного опыта, она требует отдельного трактата, поэтому мы здесь не будем в неё углубляться. Замечу только, что было бы интересно проанализировать крепость семейных союзов у представителей разных профессий, у «физиков» и у «лириков».

Кроме ярких Исаака Яковлевича и Исаака Семёновича мне хотелось бы особо упомянуть наших учителей физики. Первого учителя звали Виктор Вениаминович Добронравов. Отношения с классом (или со школой?) у него не сложились, преподавал он недолго и вскоре ушёл из школы. Мне было очень жаль, что так случилось. Его интеллигентную манеру говорить — тихо и спокойно, его любимую фразу о том, что решение любой задачи механики надо начинать с введения системы координат — всё это я смогла оценить много лет спустя, когда работала в исследовательском отделе и занималась задачами ориентации. А тогда, в школе, я чувствовала, что в том, что он уходит, была и наша вина, наше детское неумение учиться, и мне было очень стыдно.

Следующим нашим учителем физики и астрономии стала Надежда Александровна Родина. Особенно ярко я помню её рассказ о том, как интересно закипает вода в кастрюле: «...Сначала маленькие пузырьки воздуха, потом всё крупнее и больше, потом большие пузыри водяного пара. Не упускайте возможность увидеть этот физический эксперимент!» И я никогда не упускаю эту возможность уже очень много лет, когда готовлю что-нибудь на кухне. А ещё она учила нас смотреть на звёзды. «Вы знаете, — говорила она, — люди так редко смотрят в небо. Остановитесь, поднимите голову вверх — рядом с вами остановятся другие, будут тоже смотреть вверх и удивляться, что вы там увидели. А вы увидите звёзды!» Когда я смотрю на небо и вижу звёзды, я вспоминаю вас, Надежда Александровна.

На выпускном экзамене по физике мне досталась задача, в которой надо было найти работу по подъёму бревна. Задача у меня никак не получалось — не хватало данных в условии, о чём я и сказала Надежде Александровне. Оказалось, что я слишком подробно расписала все действующие силы в задаче. «Это уже университетский уровень», — с гордостью, как мне показалось, пояснила Надежда Александровна комиссии и посоветовала убрать из рассмотрения вращательный момент. После этого все расчёты мгновенно сложились в правильный ответ, а комиссия слушала меня с почтительным уважением.

Раз уж я вспомнила про выпускные экзамены, напишу ещё об экзамене по геометрии. Начитавшись книг о молодых учёных, которые

пишут формулы на бумажных салфетках в кафе, я решила, что лучшим местом для подготовки к экзамену (за неимением денег на кафе) будет пляж в Серебряном бору. Каждое утро, взяв учебник и полотенце, я ехала на троллейбусе в Серебряный бор и там, лёжа на берегу, «учила геометрию». Вокруг играли в мяч, загорали, смеялись и брызгались... Короче, на экзамен я пришла загоревшая, с облупленным носом и абсолютно пустой головой. Исаак Яковлевич был уже болен, и экзамен принимал незнакомый мне пожилой человек. Что уж я там отвечала — не помню. Знаю только, что после экзамена он отвёл меня в сторонку и сказал: «Вы, кажется, собираетесь поступать на мехмат? Вам надо очень и очень много заниматься». Больше я таких глупостей никогда в жизни не делала, а совету много заниматься последовала.

Всеми школьными делами, этим огромным «школьным оркестром», незримо дирижировал наш директор — Владимир Фёдорович Овчинников. Как и подобает директору, он пребывал где-то там, высоко. Мы, девочки, обычно попадали в поле его зрения благодаря причёскам. В одном из обзоров модных причёсок написано (цитирую): «...причёски 60-х при общем конструктивном и футурологическом направлении моды, как ни странно, были, пожалуй, одними из самых трудоёмких и сложных в 20 веке». Я полностью с этим согласна! Перемены мы проводили в туалете, создавая на головах это самое конструктивно-футурологическое... Представляете, каково нам было, когда директор вдруг входил в класс и, указывая пальцем, говорил: «Ты, ты и ты — марш привести себя в порядок и нормально причесаться». Я не сразу перешла от косичек к пышному «начёсу». Во время «переходного периода» волосы на голове у меня были завязаны ленточкой, а причёска носила название «лошадиный хвост» и почему-то в школе не приветствовалась. Помню, иду я по школьному коридору, а навстречу — директор. Остановился, строго посмотрел и сказал, указывая на мою голову: «Араманович, здесь не ипподром!» Голос был строгий, а глаза смеялись, и мой «лошадиный хвостик» продолжил гордо развеваться, пока его не сменил модный «начёс». О! Опять слово «ипподром» вспомнилось! Приеду в Москву — обязательно надо будет туда пойти!

Одна из крупных бесед с директором состоялась в десятом классе. В конце мая вся школа выезжала на природу. Были какие-то соревнования, ещё что-то... Погода стояла великолепная, и мы, Саша Чиколини, Саша Щербаков, я и ещё ребята из «Ж» класса, потихоньку сбежали купаться. Когда мы вернулись, мокрые и довольные, оказалось, что все уже построились для отьезда и ждут только нас. На следующий день в кабинете директора нам было предложено забрать свои вещи, пойти подумать над

своим безобразным поведением и без родителей в школу не возвращаться. Грустные, мы вышли из школы и решили ехать советоваться с моим папой. Автобус 111, на котором мы ехали, проезжал мимо кинотеатра «Ударник», а в нём шёл новый тогда фильм «Рокко и его братья»... Мы переглянулись и решили, что раз уж всё так складывается, то... Короче, мы пошли в кино. Что было дальше — не помню, а вся история закончилась для меня «тройкой» по поведению за четверть. Эта «тройка» в дальнейшем очень снижала эффект моих воспитательных речей, когда я выговаривала за прегрешения своим сыновьям.

Поговорим теперь о нашей производственной практике. Я уже писала, что специальность наша называлась «программист-вычислитель», а точнее, «вычислитель-программист», поскольку смысл слова «вычислитель» все более-менее представляли, а что такое «программист», никто толком не знал. Нас стали обучать работе на клавишных счётно-вычислительных машинах «Рейнметалл». В журнале «Огонёк» за 1962 год была большая статья о нашей школе с фотографией учеников 9 «З», работавших именно на таких машинах. Для работы с большими массивами числовой информации существовали специальные методы, и мой папа начал вести в школе курс «Методы вычислений». Никаких учебников для школ по этой теме не существовало. Папа брал за основу соответствующие главы из своих курсов по высшей математике для инженеров и часто советовался с Исааком Яковлевичем и С. И. Шварцбурдом, как лучше их адаптировать для школы. Курс включал понятие об абсолютной и относительной ошибке представления чисел и операций между числами, методы интерполяции таблиц и оценки ошибки интерполяции, а также специальные методы, используемые при вычислении определителей и решении систем линейных уравнений. Курс был абсолютно новый, и я жалею, что у меня не сохранились эти записи.

После обучения вычислительным методам нас стали учить «программированию». Практику мы проходили в лаборатории, которая находилась рядом со зданием Президиума Академии наук СССР в Нескучном саду. Хорошо помню это место потому, что рядом в парке находились столы для игры в настольный теннис, и после практики мы отправлялись туда. В машинном зале лаборатории стояло несколько больших шкафов, забитых разной аппаратурой, электронными лампами и проводками. Всё вместе называлось — Счётная машина СМ-2. Шутили, что в мире есть всего две такие машины — одна у нас и одна в Китае. При входе в машинный зал первое, что бросалось в глаза, — огромная картонная коробка из-под холодильника, заполненная перегоревшими электронными лампами.

Наша работа заключалась в том, чтобы пробить на узенькой перфоленте код ввода и потом ввести её в машину. Тот, у кого перфолента вводилась, получал «зачёт». Редко у кого лента вводилась сразу, приходилось пробовать ещё и ещё раз, прежде чем лампочки машины начинали мигать, что «ввод осуществлён». К настоящим новым электронно-вычислительным машинам нас, школьников, конечно, не подпускали. Первые ЭВМ типа «Стрела», «М-20» (с колодами перфокарт) и тем более БЭСМ тогда только начинали появляться в стране, их было мало, и с них буквально «пылинки сдували», а нам показывали издалека. Языки программирования только начинали создаваться, а персональных компьютеров вообще не было. Во, древность какая! Нас учили программировать в машинных кодах, то есть записывать каждую операцию, например сложение, в виде последовательности нулей и единиц. Помню, что нам раздали фотокарточки с кодами арифметических операций — всё выглядело солидно и не очень понятно. В конце концов экзамен по «Методам вычислений» мы сдали, на счётных машинах работать и пользоваться разными таблицами научились, перфоленты вводить — тоже. По тем временам это было грандиозно, как сейчас говорят, «круто», и мы получили удостоверения «Программист-вычислитель 2-го разряда». Фотография такого удостоверения приведена в статье Серёжи Шелова.

В одиннадцатом классе у нас появился новый классный руководитель — учитель истории Борис Васильевич Орешин. Молодой человек, скорее друг, чем учитель, он и стал другом на всю жизнь для некоторых ребят из нашего класса. Теперь уже он проводил собрания, участвовал в праздниках и ходил с нами в походы...

А Исаак Яковлевич уже был болен, плохо себя чувствовал, но держался до последнего и учил нас оформлять работы для вступительных экзаменов в университет. Надо было завести будильник и, когда он прозвенит через четыре часа, сдать полностью решённый и оформленный вариант. Для тренировки мы собирались иногда у меня дома, брали один из вариантов письменного экзамена (а их издавалось множество), заводили будильник... Когда Исаак Яковлевич попал в больницу, мы по очереди ходили его навещать. В самом конце августа 1964 года мы с Алёшей Коробовым пришли в больницу, но нас к нему уже не пустили. В вестибюле мы написали короткое письмецо, в котором перечисляли наши новости, желали здоровья и передавали привет от всего класса. А 3 сентября его не стало. Столько людей с благодарностью вспоминают нашего Исаака Яковлевича! Например, в книге С.Т. Беляева (ректора МФТИ) «Моя профессия — теоретическая

физика» есть страницы, посвящённые ему, и, конечно, помним его мы, его последний выпускной класс.

Осенью 1963 года при школе были организованы вечерние математические занятия для семиклассников, так называемая Вечерняя математическая школа (ВМШ). Руководил ВМШ профессор МГУ математик Евгений Борисович Дынкин. Об этом периоде в жизни Е.Б. Дынкина хорошо написано в статье А.Б. Катка и С.Е. Кузнецова «Памяти Е.Б. Дынкина (1924—2014)», опубликованной в журнале «Математическое просвещение» в 2015 году. Основную работу вёл сам Евгений Борисович, а также аспиранты и студенты мехмата МГУ: Стас Молчанов, Саша Розенталь, Алёша Толпыго, Толя Каток, Аркадий Бельский и другие.

На роль помошников-ассистентов пригласили учеников 11-х классов. Сначала желающих попробовать себя в преподавании было несколько человек, однако довольно скоро из добровольцев нашего класса осталась одна я. Меня поставили ассистентом в группу семиклассников, которую вёл Марк Новодворский. Раз в неделю по вечерам мы вели занятия со школьниками. Стиль работы был мне хорошо знаком: это был стиль математических кружков при мехмате МГУ. Для школьников иногда проводились общие лекции, а потом на занятиях мы решали задачи по этой теме. Чаще, на общих собраниях руководителей, оговаривалось общее направление, например функции и графики или геометрические построения, а дальше всё зависело от фантазии и энтузиазма руководителя. Специально для ВМШ были написаны книжечки с лекциями и задачами, которые выходили в серии «Библиотечка физико-математической школы». До сих пор эти книги пользуются популярностью.

Сначала я ассистировала Марку, то есть проверяла решения задач, иногда подменяла, когда ему надо было пораньше уйти. Однажды он попросил провести целое занятие вместо него («Иду с девушкой в кино! Ну, ты же понимаешь...»). Я согласилась. И надо же было такому случиться, что именно в этот день Евгений Борисович пришёл в нашу группу с проверкой. На его вопрос, где Марк, я ответила, что заболел. Евгений Борисович уселся в последнем ряду и приготовился слушать. Я собиралась просто порешать задачки с ребятами, но присутствие главного руководителя ВМШ требовало чего-то особого, и я стала рассказывать мой любимый Метод математической индукции. Он опять выручил меня! Мы подробно разобрали метод, порешали задачи, и тут Евгений Борисович сказал, что хочет проверить, как усвоен материал. Он вышел к доске, «доказал» методом математической индукции, что у всех людей голубые глаза, и попросил найти ошибку. Все ребята дружно подняли руки и начали от-

вечать, что не создана база индукции. Дынкин остался очень доволен и обьявил, что отныне главным преподавателем в группе буду я.

Несмотря на то что встречались мы всего раз в неделю, отношения и между руководителями, и со школьниками были очень дружеские. В феврале 1964 года состоялся большой Вечер встречи с выпускниками школы, который включал выступления команд КВН. Одна из команд состояла из выпускников-монтажников, а другая — семиклассники, «наше будущее». Весовые категории команд были явно неравны, и мои семиклассники стали просить меня быть капитаном их команды. Это было неожиданно, и я хотела отказаться, но у них были такие умоляющие лица, что пришлось согласиться.

Мы назвали нашу команду «Весёлый интеграл» и стойко сражались с монтажниками. По ходу дела для конкурса капитанов надо было придумать какую-нибудь весёлую историю. Такие истории для КВН обычно готовятся задолго до выступления, а тут потребовался экспромт. Незадолго до того я прочитала книгу Эдвина Эбботта «Флатландия», ну и начала рассказывать о жителях «плоской страны». Судя по тому, что зал дружно смеялся в нужных местах, история понравилась. А у команды монтажников мне запомнился такой номер: на сцену вывезли детскую коляску, в которой сидел здоровенный небритый детина и периодически орал «гомеомор-р-рфизм», «компланар-р-рность». На вопрос «Что это?» был дан ответ — юмор газеты «Молодость». Запомнилась сценка потому, что это была явная пародия на юмористическую сказку Исаака Яковлевича Танатара, которую он написал для нашей школьной стенгазеты «Молодость»: «Сказ о том, как три вектора один детерминант в нуль обратили». Сказка была написана смешно, но, чтобы оценить этот юмор, надо было очень хорошо владеть терминологией векторной алгебры. На том вечере по очкам победили монтажники, а в целом, как говорят, победила дружба.

Моя деятельность в ВМШ продолжалась. Помню, однажды общее собрание руководителей было назначено на кафедре теории вероятности в новом здании МГУ, и мне надо было принести туда работы учеников. Гордая своей обязанностью, я пришла ко входу в МГУ и вдруг услышала: «Пропуск». Пропуска у меня, естественно, не было, я начала что-то объяснять, но вахтёр был неумолим. От отчаяния я заплакала... Не помню, сколько я прорыдала у входа, пока наконец вахтёр не сжалился и сказал: «Ну ладно, проходи!» На кафедре все давно были в сборе, когда появилась я с красными, заплаканными глазами. Все кинулись ко мне с вопросом «Что случилось?». «Не пускаали», — отвечала я. «Да, это мы как-то не учли, — сказал Дынкин, — однако я считаю, что героизм был проявлен». И совещание пошло своим чередом.

Когда я поступила на мехмат осенью 1964 года, то продолжила работать во Второй школе. Раз в неделю днём, после окончания основных уроков, студенты мехмата вели семинарские занятия по математике в восьмых классах. Эти занятия были обязательными, они дополняли и расширяли общий курс школьной математики. В одном из восьмых классов вели занятия Алёша Толпыго и я. В школе в это время происходил очень сильный «крен» в сторону математики. Не могу сказать точно, как набирали в школу учеников в восьмые классы. Знаю только, что играли роль результаты «итоговых» контрольных работ ВМШ, проводились отборочные тесты в основном по выявлению математических способностей. Ребята-восьмиклассники были очень «математически-ориентированными», их увлекало решение всевозможных задач, олимпиадные задачи по математике, конкурсы и т.п. С одной стороны это было хорошо, интересно, вызывало энтузиазм у ребят, а с другой... В школе стали происходить некоторые перемены, которые меня беспокоили. Например, возникали соревнования, кто больше решит задач, иногда слышалось презрительное «А, этот — не тянет...» в адрес одноклассника, который не мог решить задачу «сходу» и ему требовалось больше времени для решения. Этим беспокойством я поделилась с родителями учеников на одном из родительских собраний, которые проводили мы с Алёшей. Просила родителей обратить внимание на то, чтобы у ребят не вырабатывалось чувство «математической исключительности» и пренебрежения к другим. Просила родителей поддерживать тех детей, у которых возникают трудности, не давать им опускать руки. Может быть, родителям было странно слышать это из уст первокурсницы-студентки, но я видела разницу между «моей (нашей)» школой, где царил дух товарищества, и текущим состоянием дел, где начинал витать дух конкуренции. Я надеюсь, что это моё беспокойство было не напрасно и помогло преодолевать «болезни роста» такого сложного ученического коллектива.

Весной 1965 года Евгений Борисович организовал для школьников поездку на теплоходе по Каналу имени Москвы. В поездке принимали участие и учителя школы во главе с В.Ф. Овчинниковым, и студенты — руководители семинаров, которым было поручено подготовить плакаты с задачами и весёлыми конкурсами. Помню, я рисовала плакаты с текстами, зашифрованными разными значками, и эти тексты надо было расшифровать.

Теплоход плыл по каналу, погода стояла прекрасная, настроение у всех, особенно у школьников, было великолепное, и они (школьники) довольно быстро «расправились» с конкурсными задачами. Поскольку

за решённые задачи полагались призы, толпа «моих» восьмиклассников вскоре прибежала с просьбой дать им ещё задач. Поднапрягшись, я написала им несколько задач в надежде, что они будут заняты надолго, а я смогу спокойно любезничать со студентами на верхней палубе (что естественно, так как мне было тогда 19 лет). Но... буквально через несколько минут «мои» с топаньем прибежали обратно и радостно сообщили, что они всё решили и хотят ещё задач. Я придумала новую порцию, и снова «мои» ребятки очень быстро всё решили. Потом ещё... Так и прошла вся поездка, только на привале бегали и играли в мяч. У ребят были такие сияющие глаза, когда они сообщали, что всё решили. Я не помню всех имён, ребята, но я помню ваши лица и вашу радость тогда, на теплоходе...

Будучи студенткой, занятия в дневной школе я вела всего один год, а потом продолжила работу только в Заочной математической школе (ЗМШ), которую начала ещё в одиннадцатом классе и продолжала практически всё время учёбы в МГУ. Не буду очень подробно останавливаться на истории ЗМШ, но хотя бы кратко упомянуть надо, поскольку Вторая школа тоже участвовала в работе этой школы. ЗМШ — это было совершенно гениальное изобретение математика А.Н. Колмогорова, позволившее ребятишкам со всех концов страны, из самых отдалённых городков и деревень, приобщиться к науке, а самым способным из них поступить потом в высшие учебные заведения. Это был настоящий «социальный лифт», работавший в масштабах всей страны и «поднимавший» в науку. Ничего подобного по качеству и широте охвата не было ни в одной другой стране. Желающим учиться в ЗМШ рассылались лекции и задания. Присланные ребятами решения надо было проверять, и добровольцев-проверяющих требовалось много. В одиннадцатом классе нам тоже было предложено помогать и работать в ЗМШ. У меня, например, было две группы — одна из Молдавии, а другая из сибирского посёлка. Помню, что в ЗМШ работал и Алёша Коробов из нашего класса, и мы с ним часто обсуждали спорные моменты в присланных работах.

Университетские дела, семья, дети, работа... В следующий раз с математическими школами я встретилась уже будучи мамой двух сыновей, поэтому могла оценить это явление ещё и с родительской точки зрения. Сначала я думала закончить эти заметки рассуждениями на тему: «Нужны ли вообще математические школы?» Я задавала этот вопрос себе, коллегам, друзьям, сыновьям и их друзьям, и все в один голос ответили: «Нужны!» Тогда возникает другой вопрос: какими должны быть школы, куда отбирают по различным критериям одарённых или просто способных детей? Должны ли такие школы превращаться в некий автономный

орган, где выращивают нечто экзотическое (и не важно, математика это, музыка, спорт или ещё что-то, редкое и уникальное)? У талантливых детей обычно слабо выражено или вообще отсутствует «понятие границ». Поясню, что я имею в виду. Талант — это способность соединять далёкие и разнородные обьекты, способность видеть глубинные связи между различными на первый взгляд вещами, умение «переступать границы мышления» и находить общие закономерности в, казалось бы, несравнимых явлениях. Эта способность «переступать границы» приводит к созданию выдающихся произведений искусства или к научным достижениям высочайшего уровня, а вот в социальной жизни она может вести к появлению бунтарей, не терпящих никаких ограничений, не понимающих структуры общества и постоянно конфликтующих с окружающими. Именно «школы-оранжереи», в которых растят только экзотические цветы, вызывают отторжение социума. Интересно, что в бывшей ГДР тоже существовали математические школы, подобные нашим, российским, и все они были закрыты после обьединения Германии (это мне рассказал учитель одной из таких школ). Разговор о том, какой должна быть школа, бесконечен, как сама жизнь, поскольку школа — это место, где воспитывается будущее. Видение этого будущего может быть различно на различных этапах развития общества, соответственно, различным будет подход к организации школьного образования. Однако хотелось бы, чтобы слова «школьные годы» всегда вызывали добрую улыбку на лицах. Как там поётся в песне: «...Может, они пролетят без следа? Нет, не забудет никто никогда школьные годы».

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Прошло уже больше 50 лет с тех пор, как прозвенел последний звонок и весной 1964 года мы окончили школу. Все выпускники нашего класса получили высшее образование и нашли своё место в жизни. Мы продолжаем общаться, собираться вместе по весёлым или — увы! — по грустным датам или просто так, без повода. Кто-то встречается чаще, кто-то (в силу различных житейских причин) реже. Эти записки носят немного «автобиографический», личный характер, но я думаю, что мы все, 9-й «З», испытываем огромное чувство уважения и благодарности к нашим учителям, нашей школе. От всего сердца спасибо вам, наши учителя!

А ещё... В прошлом году моя внучка пошла в школу, в первый класс «З».

Борис РЫВКИН

Ученик 1957—1964 годов, 11 «Ж»

ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЮНОСТИ

ГЛАЗАМИ ШКОЛЬНОГО ХУЛИГАНА

В конце 1956 года семья Рыбкиных получила комнату в коммунальной квартире на Ленинском проспекте. Новый восьмиэтажный дом 60/2 представлял собой расширенную букву «П», рядом с которой располагалось пятиэтажное здание Второй школы, тоже новостройки. Из-за каких-то недоделок зимние каникулы для приписанных к школе учеников младших классов, к огромному удовольствию окрестных ребят, продлились до февраля. Дополнительные недели отдыха пролетели быстро, и учёба всё-таки началась.

У ученика четвёртого класса Бори Рывкина едва ли не с первого дня возникли сложности. Он слишком долго собирался по утрам и регулярно опаздывал. Предыдущая школа находилась довольно далеко от дома, и небольшие задержки удавалось компенсировать за счёт ускоренной ходьбы или бега. Здесь этот номер не проходил, расстояние не превышало двухсот метров. Нарушитель немедленно попадал под опеку дежурных по школе. Последующие события развивались по нарастающей. Дежурная учительница принималась ругать бестолкового мальчишку, который живёт рядом со школой и всё равно ухитряется опаздывать. В какой-то момент на лице распекаемого Рывкина появлялась нервная кривая улыбка. При виде этой улыбочки преподавательница свирепела и волокла провинившегося в кабинет завуча или директора.

Директор, Владимир Фёдорович Овчинников, поражал ювелирным умением обходиться с телефонной трубкой без помощи рук. Обычно он что-то записывал в толстом журнале, одновременно разговаривая по

телефону. Движением плеча трубка прижималась к уху, когда директор слушал собеседника, а при ответной реплике послушно приближалась ко рту. Вскользь поглядывая на мальчика, Владимир Фёдорович сухо объяснял, что нельзя позорить родителей, между прочим, педагогов. Требуется всего-то вставать на пять минут раньше. Потом он просил дежурную отвести Рывкина в класс, пусть набирается ума на занятиях.

Суровый фронтовик, Рувим Ехананович Кантор, терпеть не мог несобранности и разгильдяйства. «Я как коммунист и как солдат, — так завуч начинал праздничные выступления в актовом зале, — должен сказать откровенно: из таких предатели вырастают!» Как правило, после разноса у Кантора опоздавший полностью пропускал первый урок.

Однажды Рывкину крупно не повезло. Когда его в очередной раз доставили в кабинет директора, там присутствовал и Кантор. В то утро Рувим Ехананович был в ударе и сумел довести нерадивого ученика до слёз. Владимир Фёдорович оживился: «Надо же! Даже такого монстра, оказывается, можно расшевелить! Наверное, в нём осталось что-то человеческое».

Учительницы в четвёртом классе почему-то часто менялись. Из них запомнилась только доброжелательная Эльга Анатольевна, которая вскоре ушла в декретный отпуск.

В пятом классе опоздания прекратились, однако в октябре последовали новые хулиганские выходки. Неисправимый Рывкин при свидетелях написал на доске латинскими буквами русское ругательство и вдобавок разбил лоб красивой девочке Оле Рахмановой. В тот же день его исключили из пионеров. Перед притихшим строем одноклассников старший пионервожатый торжественно зачитал решение совета дружины и собственноручно снял с драчуна красный галстук.

Через четыре месяца Борю Рывкина восстановили в рядах пионерской организации. Без помпы и барабанного боя. На перемене школьника окликнул вожатый и достал из кармана скомканный галстук. Вместо хорошего шёлкового галстука возвратили простой, сатиновый, но на радостях юный пионер предпочёл промолчать.

Учиться в пятом классе стало интересней. На верхнем этаже, помимо спортзала, располагались кабинеты физики, химии, биологии со специальным оборудованием и наглядными пособиями. Единственную учительницу заменила группа преподавателей по различным предметам.

Классным руководителем в 5 «Г» стала учительница ботаники Софья Тимофеевна Ефимова. Строгая и несколько суховатая, она прекрасно справлялась с не самым простым классом. Конфликтов с учениками у

неё никогда не возникало.

Алгебру и геометрию вела Марья Ивановна, дородная дама с зычным голосом. Школьники относились к ней неплохо. С мальчишками Марья Ивановна обходилась по-свойски, а для некоторых мимоходом придумывала своеобразные прозвища. Рывкина она называла умирающим лебедем. Клички давались без мотивировок, но уверенно и громогласно. Вслед за Марьей Ивановной их подхватывали ученики.

Русский язык и литературу преподавала Наталья Васильевна Тугова, женщина с красивыми добрыми глазами. Её любили. Разбор произведений Пушкина и Лермонтова не ограничивался заклинаниями из учебника о крепостническом строе и «лишних людях». Иногда, при раздорах внутри класса, беседовали о жизни и человеческих взаимоотношениях. Несколько уроков Наталья Васильевна посвятила играм со словами. Вначале освоили общеизвестный вариант: написать как можно больше существительных из букв базового слова. Потом перешли к нестандартным разновидностям. Ребята загорелись, играли на переменах и даже после занятий. Спустя годы, обратившись к прозе и поэзии, повзрослевший выпускник прочувствовал, насколько опыт подобных детских забав помогает отыскивать по созвучию нужные слова.

Учительница немецкого языка Галина Николаевна Зверева с первых же уроков требовала от вызываемых учеников практиковаться в устной речи, комментируя по-немецки совершаемые действия: «Я встаю, беру свой дневник и учебник и иду к доске. Я кладу дневник на стол» и так далее. Короткие стихотворения Галина Николаевна предлагала выучить наизусть и, если получится, сделать рифмованный перевод на русский. Большинство школьников справлялось. Лучше всех вольные переводы удавались Валере Беляеву, за ним тянулись Володя Говорков и Боря Рывкин. Лишь один раз, когда проходили «Ночную песню странника» великого Гёте, Галина Николаевна попросила воздержаться от перевода и негромко продекламировала: «Горные вершины спят во тьме ночной; тихие долины полны свежей мглой; не пылит дорога, не дрожат листы... подожди немного, отдохнёшь и ты. Так в 19 веке перевёл это стихотворение Михаил Юрьевич Лермонтов».

На уроках химии ученики никогда не скучали. Самые активные регулярно посещали кружок, где под руководством Маргариты Вениаминовны Мраморновой проводились потрясающие эксперименты. Семиклассник Володя Серёгин настолько увлёкся, что создал в жилой комнате небольшую химическую лабораторию. Члены кружка ходили на олимпиады в МГУ, а в школе устраивали маленькие концерты. Однаж-

ды Рывкин испортил хороший номер. По сценарию от него требовалось произвести колдовские пассы и поджечь пирамиду из папье-маше. В решающий момент пропитанная специальным раствором вата прилипла к пальцу, и скрытно подбросить её в основание пирамидки не получилось.

Преподававший географию Алексей Филиппович Макеев был примечательной личностью. Абсолютно лысый, слегка насмешливый, он не позволял ленивым школярам расслабляться. Зоркие глаза Алексея Филипповича незамедлительно распознавали болтунов и мечтателей. Подозреваемый подвергался простой проверке: «Повтори, о чём я говорил!» Правила игры оставались неизменными: за верный ответ ученик поощрялся пятёркой, неточность или молчание карались единицей. Диапазон оценок расширялся с помощью математических знаков. Отсутствие контурной карты тянуло на «два с минусом», «два с плюсом» и даже на «три с двумя минусами» в зависимости от находчивости ученика при объяснении причины. Нередко за 45 минут дневник школьника украшался десятком отметок, в основном единиц. При подведении итогов за четверть учитель смягчался, вместо двоек и троек выставлялись четвёрки и пятёрки. Старшеклассники, ходившие с Макеевым в дальние походы, отзывались о нём уважительно. Остальным он казался весельчаком и юмористом. Лишь через много лет выпускники Второй школы узнавали о нелёгкой жизни и печальной участи Алексея Филипповича Макеева.

В ноябре 1941 года по знаменитой 58-й статье Алексея Филипповича осудили на десять лет с последующим продлением срока пребывания в лагерях. В мае-июне 1954-го он стал одним из руководителей сорокадневного восстания заключённых в Кенгире. Во Второй школе работал до 1970 года. К сожалению, при разгоне школьной администрации поддержал линию партии. Позднее, прочтя «Архипелаг ГУЛАГ», в котором Солженицын обвинил Макеева в предательстве восставших ради собственного спасения, Алексей Филиппович повесился.

Преподаватель литературы в старших классах Исаак Семёнович Збарский в школе был известен всем и каждому. Он увлекался сам и увлекал за собой других. За что бы он ни брался, получалось превосходно. Исаак Семёнович безжалостно кромсал школьную программу и по возможности скрашивал уроки лирическими отступлениями. Вроде бы ругая декадентство и символизм, он зачитывал отрывки из стихотворений поэтов «серебряного века» и открывал для учеников творчество Бальмонта, Брюсова, Белого, раннего Маяковского. Некоторые выпускники сохра-

нили любовь к поэзии на всю жизнь и бесконечно благодарны учителю.

На весёлом капустнике, подготовленном под руководством Збарского в 1958 году, в переполненном зале не смолкал смех. Эпизод с арестом иностранного агента исполнялся вполне профессионально. В ответ на предложение сдаться диверсант ударом ноги выбивал пистолет из рук сотрудника госбезопасности и мгновенно выхватывал свой. Контрразведчик в свою очередь вышибал оружие из рук врага и направлял на него запасной пистолет. В считанные секунды эти акробатические номера повторились несколько раз, к моменту задержания диверсанта на сцене валялось с десяток пистолетов. Запомнилась и гротескная миниатюра из школьной жизни. Между председателем учкома Романовым и командиром отряда дружинников Воскресенским разгорелся жаркий спор по какому-то пустяковому поводу. Мирить бузотёров взялся известный активист Валя Гефтер. Противоборствующие стороны дружно набросились на миротворца, поверженный Валя рухнул на подмостки. Топая тяжёлыми ботинками, на сцену поднялась группа дружинников и хором прогорланила нехитрую вариацию детского стишка: «Вся дружина горько плачет! Умер Гефтер, бедный мальчик!» Младшие школьники зашлись от хохота и не скупились на аплодисменты.

Исаак Семёнович стал капитаном шахматной команды, и Вторая школа с первой же попытки победила на первенстве Москвы 1958 года. Возле красочного стенда с фотоснимками чемпионов и смешными пояснениями постоянно толпился народ. После летних каникул началась шахматная лихорадка. Под чутким руководством Збарского ученики младших классов прекратили драки в коридорах и сражались за доской. Личное первенство школы прошло в три этапа: отборочные турниры в классах, два полуфинала и, наконец, шестнадцать сильнейших сошлись в финале. Первые две партии Боря Рывкин проиграл (Вите Иванковскому и Володе Серёгину), но в итоге разделил первое место с десятиклассником Дмитриевым. Выиграв дополнительный матч, шестиклассник неожиданно стал чемпионом школы. Закрытие соревнований превратилось в праздник. Наталья Васильевна Тугова пригласила известного шахматного мастера Воловича. Вместе с председателем шахматной секции Мишей Молочником гость награждал призёров, а потом провёл сеанс одновременной игры. Школьники бились до последнего, однако добиться хотя бы ничьей не удалось никому.

Шахматный вечер в школе. Вручение призов и грамот лучшим шахматистам школы

Мастер А. Волович вручает грамоту и приз чемпиону школы 1958—1959 учебного года Боре Рывкину. Июнь 1959 г.

В центре председатель шахматной секции Второй школы Миша Молочник

Исаак Семёнович прочил Боре Рывкину большое шахматное будущее и даже возил показывать видному маэстро Бейлину. Увы, подопечный не оправдал надежд наставника. Дважды подряд на первенстве района побеждала 19-я школа. Исаак Семёнович переживал, нервно курил и перестал рассказывать ребятам о подвигах молодого Михаила Таля. Вскоре обнаружилось, что физрук 19-й школы для повышения результатов использовал подставных участников. Вначале он обратился к Володе Серёгину, чемпиону Москвы 1958 года в составе шахматной команды Второй школы, и тот, под фамилией Калошин, принёс в копилку 19-й школы три очка. На городском уровне команда лидировала, но физрук продолжал усиливать состав и привлёк Рывкина под конспиративной кличкой Хавкин. Явившись в игровой зал, Рывкин встретил знакомого шахматиста, как выяснилось, из команды соперников. Почувствовав опасность, физрук исключил липового Хавкина из заявки на матч и спешно отправил домой. Принятые меры не помогли, 19-я школа попала под подозрение. Добрая половина участников на поверку оказалась варягами, команду сняли с соревнований. Дисквалифицированный физрук позвонил Серёгину: «Нас разоблачили! Больше не приезжай». Когда довольный Серёгин изобразил в лицах сцену изгнания Рывкина и прощальный разговор с физруком, Исаак Семёнович не рассмеялся, а огорчился: «Наши лучшие шахматисты замешаны в нехорошей истории! Я крайне разочарован!»

После этого инцидента Исаак Семёнович отошёл от шахмат. Он попрежнему искренне интересовался достижениями сборной, но не более того. Без него огонёк вдохновения потускнел. На первенстве Москвы команда стабильно занимала призовые места, проигрывая решающие матчи. Даже в выпускном 1964 году, несмотря на исключительно сильный состав, в финале мы всё-таки уступили 444-й школе.

Хочется сказать несколько слов о судьбе Володи Серёгина. Его классным руководителем был Исаак Семёнович Збарский, к которому Володя относился как к отцу. Собственные родители отсутствовали, мальчик жил с бабушкой в одном подъезде с Борей Рывкиным. Артистичный Серёгин декламировал наизусть десятки стихотворений Брюсова, Блока, Есенина. Лучше всех во дворе играл в шахматы, футбол и настольный теннис. В девятом классе, невзирая на уговоры Збарского, бросил школу и определился на работу. Быстро спился и куда-то исчез.

Отдалившись от шахмат, Исаак Семёнович смог уделить должное внимание своему любимому детищу — литературно-театральному коллективу с лаконичным названием ЛТК. В самодеятельную студию наведывались писатели и артисты, непередаваемое впечатление произвёл поэт и переводчик Рогов, могучий мужчина с голым черепом, густыми бровями и декламацией молодого Маяковского. Школьный театр процветал, представления собирали восторженных зрителей. Боре Рывкину особенно запомнились трагедия Софокла «Филоктет» с Серёжей Шеловым в главной роли и пьеса Арбузова «Город на заре», поставленная на сценической площадке Дворца пионеров на Ленинских, ныне Воробьёвых, горах.

Но вернёмся к 1960 году. Ещё не появились классы радиомонтажников и вычислителей-программистов, ещё не пришёл блистательный математик Исаак Яковлевич Танатар, и всё же назвать Вторую школу рядовой не поворачивался язык. Усилиями и талантом Исаака Семёновича Збарского, Натальи Васильевны Туговой, Галины Николаевны Зверевой обозначился явственный литературный уклон. Такой виделась Вторая школа на заре её существования не самому примерному из учеников.

ШКОЛЬНАЯ МУЗА

Девочки из младших классов вели себя достойно, а вот мальчишки на переменах перемежали бестолковую беготню с короткими драками. Перед схваткой по неписаным правилам происходил ритуальный диалог.

— Чо те надо? — вопрос в смягчённой форме.

— А ничо! — ответ в смягчённой форме.

— Ща схлопочешь!

— От кого?

— А хотя бы от меня!

После обмена любезностями атакующая сторона приступала к решительным действиям.

Самым сильным в 5 «Г» был, безусловно, Валера Беляев. Несколько

лет он занимался спортивной акробатикой, выполняя роль верхнего в парных упражнениях, а позднее переключился на штангу. Надо отдать должное Валере, он никогда не дрался с заведомо более слабыми противниками. Иногда позволял себе пошутить, толкнув одного одноклассника на другого. Падали оба. Если кто-то входил в раж и несся по коридору сломя голову, на пути внезапно появлялся Беляев. Столкнувшись с ним, незадачливый бегун отлетал, как от стенки, на несколько метров. Однажды в подобную ловушку попался автор этих строк, было больно.

Справа от школьного крыльца зимой образовались огромные сугробы, на которых ребята самозабвенно играли в «Царя горы». Скинув конкурента вниз, победитель громогласно восклицал: «Я царь горы!» Валера Беляев обычно стоял в сторонке и с лёгкой улыбкой наблюдал за толкотнёй наверху. Лишь когда обозначался явный лидер, успешно оборонявший гребень горы от многочисленных претендентов, Валера выходил на сцену. Одним движением плеча он свергал самозванца и неторопливо возвращался обратно. Должность царя становилась вакантной, и снова начиналась катавасия.

Природа одарила Валеру Беляева не по возрасту густым басом. Учительница пения два года ходила вокруг него, уговаривая вступить в хор. К сожалению, Валера, который на уроках прекрасно пел, считал это занятие несерьёзным для настоящего мужчины и вежливо отказывался.

Как-то после звонка на перемену Беляев предложил мальчишкам задержаться. Когда девочки вышли, он продемонстрировал написанные на парте стихи. Ярко-красными чернилами, каллиграфическим почерком безымянный автор повествовал о давней любви к некоей Марине. Далее следовали неровные строчки, принадлежавшие Валере: «Ответ я даю, стихотворец дурной, ты думаешь ж...ой, а пишешь ногой! Башка твоя дура, и сам ты дурак, и если на парте ещё раз напишешь...» — на этом месте отповедь пылкому поклоннику обрывалась, присутствующие стали с энтузиазмом сочинять продолжение. В итоге Беляев выбрал вариант Володи Говоркова: «На морду твою ляжет тяжкий кулак и бранное слово услышишь!» Валера тут же добавил новую строку: «Стихи твои — ересь, сам — чёрт на горшке». К всеобщему огорчению, в этот момент вмешался дежурный по школе и выставил поэтов в коридор.

Творческую эстафету подхватил Володя Говорков. Через неделю он зачитывал желающим довольно длинное стихотворение в ритме песни сорняков из популярного мультфильма «Чудесница» про кукурузу. Каждый куплет заканчивался на оптимистической ноте: «Я не знаю, как мы сможем, только Софью уничтожим, и в пятом «Г» одна останется труха.

Ха-ха!» Фамильярное упоминание «Софья» относилось к классному руководителю Софье Тимофеевне Ефимовой.

Следующим сочинителем стал Боря Рывкин. В его творении подробно описывалось, насколько опасаются Валеры Беляева одноклассники, включая девочек. Преувеличенный ужас распространялся и за пределы класса: «На этажах никто не гуляет, как бы не появился Беляев! В своём кабинете директор дрожит, уж не Беляев ли это бежит? Да что там школа, открою секрет: в страхе трясётся весь белый свет. Все кочегары и машинисты жутко боятся Валеры штангиста. Римский папа в тревоге ждёт, ну как к нему Беляев придёт!» К разочарованию автора, легенду о грозном Беляеве одобрил лишь главный герой.

В раздевалке спортзала по ошибке пересеклись 6 «Г» и один из восьмых классов. На правах старшего белобрысый восьмиклассник предложил мелюзге очистить помещение. Кто-то из младших возразил: «Это ты такой смелый, пока Беляева нет!» — «Да кто такой этот ваш косой Беляй?» — возмутился белобрысый. Через минуту подошёл рослый восьмиклассник Мельников, за ним Беляев. «Валер, тут говорят, что ты косой!» — наябедничал одноклассник. «Кто говорит? Ты, что ль?» — спросил Беляев у Мельникова. «Ну, а если я?» — ухмыльнулся тот. «Сам ты косой!» — сердито сказал Валера и присел на скамейку переобуваться. «Да я тебя!» — Мельников схватил Беляева за грудки и стал трясти. «Да я тебя!» — взревел Беляев и взял за грудки обидчика. Это было странное зрелище, в сильных руках Валеры долговязый Мельников трясся, словно кукла. Белобрысый восьмиклассник, с которого всё началось, забился в угол. Подоспел учитель физкультуры Пётр Юрьевич Черненьков и навёл порядок. После этого случая у Беляева появилась свита из двух-трёх человек, ходивших за ним по пятам и с восхищением ловивших каждое слово кумира.

Однажды перепало и Беляеву. На перемене он отказался покинуть класс. Дежурный десятиклассник, недолго думая, вывернул ему руку и вывел в коридор. Впервые одноклассники увидели Валеру Беляева плачущим. К третьему уроку рука заметно распухла, Валеру отправили в медицинский кабинет, а оттуда домой.

На уроке физики для демонстрации электрического разряда преподаватель предложил ученикам образовать круг и взяться за руки. Двое крайних касались контактов школьной электростатической машины. Днём раньше Боря Рывкин провёл у себя дома похожий опыт. В гнёзда розетки он вставил шурупы и развлекался, включая и выключая электрическую лампочку. В итоге исследователь коснулся обоих шурупов и получил удар

током в 220 вольт. Испытывать подобное ощущение вторично Рывкин не захотел и, несмотря на уговоры, встать в круг отказался. Недовольный Беляев назвал трусливого одноклассника штрейкбрехером. Учитель крутанул рукоятку машины, раздался характерный треск. Школьники вскрикнули и дружно разжали руки.

Весенним вечером в пустынном холле третьего этажа школы случайно повстречались шестиклассники Валера Беляев и Боря Рывкин. Разговорились, Валера начал рассказывать о секции акробатики. Попутно, не прерывая речи, он технично перебрасывал щуплого собеседника через бедро, через плечо, через спину. В последний момент Беляев страховал спарринг-партнёра от падения на деревянный пол, и всё-таки выступать в роли мешка или гимнастического снаряда Рывкину не понравилось. «Не обращай внимания, — успокоил Валера, — это просто так, для тренировки». В течение часа Беляев повествовал о летних сборах на выезде и своих сложных взаимоотношениях с женой тренера. Наверное, это была мальчишеская бравада. Наконец, затянувшийся рассказ завершился, и Валера отпустил полуживого Рывкина на свободу.

Осенью в 7 «Г» вошло в моду обмениваться поэтическими посланиями с нелестными высказываниями об адресате. Первооткрывателями словесных дуэлей стали Беляев и Говорков. На уроке истории безоговорочную победу одержал Беляев, который наградил соперника нестандартным прозвищем «Кризис», но закончил стихотворение подчёркнуто доброжелательно: «Наш Аполлон Володя Говорок играет ловко в волейбол и обожает женский пол».

Следующая схватка произошла на уроке труда, померились силами два приятеля: Говорков и Рывкин. Длинный опус Рывкина включал язвительные строфы: «У Кризиса кризис в учёбе и спорте, но Кризиса мама везёт на курорты. В Ялту и Сочи, в Батуми и Ригу, Кризис же маме в ответ дарит фигу». Подведение итогов состоялось досрочно, Володя Говорков подошёл к Рывкину и без лишних разговоров ударил в глаз. Подростки сцепились, однако двухметровый учитель труда Завьялов растащил их в разные стороны.

Инициативу перехватил Валера Беляев. Оба оскорблены и обязаны постоять за себя в честном бою. Стайка мальчишек потянулась к излюбленному месту потасовок на задах Второй школы. Изображать гладиаторов в угоду Беляеву и его свите ни Говоркову, ни Рывкину не хотелось. Вяло потолкавшись и ограничившись парой оплеух, приятели скрепили мир рукопожатием. Возмущению Валеры Беляева не было предела: «Вы поступили не по-мужски! Не стыдно перед Славой Залалдиновым?»

Имелось в виду, что месяцем раньше здесь же сражались Слава Залалдинов и кореец Торопов, получивший от Беляева кличку Чан Кай-ши. Силы оказались примерно равны, драка не прекращалась. Избитые и окровавленные, бойцы едва держались на ногах. Когда Беляев дал отбой и объявил победителем Залалдинова, Слава горько заплакал. Проигравшего Торопова родители вскоре перевели в другую школу.

После выяснения отношений с Говорковым Рывкина подозвала учительница литературы Наталья Васильевна Тугова. Сострадательно поглядывая на внушительный синяк под глазом ученика, она подчеркнула, что стихи, конечно, дело хорошее, но необходимо точно знать, о чём пишешь. Мама Володи Говоркова растит детей без отца, вынуждена подрабатывать уборщицей. Им определённо не до курортов. Незадачливый поэт смущённо молчал.

Битва Беляева против Рывкина прошла в два раунда. Первый закончился вничью, соперники окрестили друг друга Букой и Сколопендрой. Второй раунд остался за Беляевым. Несмотря на старания Рывкина, у Валеры получилось лучше: «Сколопендра богомольный думу думает, сопя. Вот он с харею довольной застрочил, пером скрипя. Хочет стих извлечь убогий, мысль чернилами излить, напрягает ум пологий, хочет Буку разозлить». Заканчивался опус добродушно-снисходительной фразой: «Пусть пыхтит, переживает, Буку он не разозлит».

Восьмой «Г» бурлил, на перемене шпанистый Шанявский оскорбил одноклассницу по национальному признаку. На уроке литературы Наталья Васильевна вправляла грубияну мозги: «На каком основании ты ставишь себя выше Розы Магид? Только потому, что её предки говорили на другом языке? Но ведь и твой дед, возможно, не владел русским. Понравится ли тебе, если Иванов или Петров вдруг назовёт тебя польской мордой?» Шанявский низко опустил голову и жалобно шмыгал носом. Наталья Васильевна разрешила ему сесть, и тут поднялся Валера Беляев. «А я понимаю Шанявского! — сказал он. — Евреи принесли людям много зла». Наталья Васильевна окончательно расстроилась. «По-моему, твои слова страшней простого хамства! Выходит, евреи не люди, всё зло от них. А дальше погромы, концлагеря, газовые камеры». Беляев краснел и заикался, но стоял на своём. Шанявский входил в его свиту, и Валера считал себя обязанным защищать приятеля до конца.

К экзаменам Говорков и Рывкин готовились вместе. Оба учились отлично, но Володю слегка пугало предстоящее изложение. Рывкин был уверен в себе, однако в итоге получил четвёрку. Причиной стало несуразное словосочетание «заговорил радиоприёмник на столбе».

Экзаменатор резонно рассудил, что радиоприёмников на телеграфных столбах не бывает. На той же безобидной фразе споткнулся ещё один отличник, Лёва Дашкевич. Он написал «заговорил громкоговоритель» и лишился пятёрки за тавтологию. А вот Валера Беляев и Володя Говорков оказались на высоте.

Наталье Васильевне Туговой пришлось утешать огорчённого Борю Рывкина. «Сегодняшняя оценка — не самое главное в жизни. Всё впереди! Ты любишь русский язык и чувствуешь его красоту, а это гораздо важней!»

В девятом классе пути поэтов разошлись. Володя Говорков предпочёл пойти в радиомонтажники, добровольно отказавшись от новомодной специализации «вычислители-программисты». Без темпераментного Володи литературные страсти сошли на нет. Валера Беляев стал более замкнутым, свита исчезла. Курс математики от Исаака Яковлевича Танатара давался с трудом. Лишь на уроках физики, где Валера был лучшим, он оживлялся.

Как-то раз, после окончания университета, Беляев и Рывкин случайно столкнулись на улице. Валера успел жениться и вёз коляску с малышом. Оба обрадовались встрече, но уже через минуту Валерий с грустью сказал: «Вроде бы вместе учились, а говорить не о чем». — «Действительно, не о чем», — согласился Борис, и молодые люди распрощались.

Валера Беляев исправно посещал вечера встречи выпускников. С лёгкой улыбкой он слушал болтовню одноклассников и в разговор практически не вступал. Общаться с позиции силы больше не получалось, а на равных не хотелось. Где-то в глубине души повзрослевший Валера оставался мальчиком, единственным и неповторимым царём горы.

ХАРАКТЕРИСТИКА ОТ КРУКОВСКОЙ

Летом 1961 года усилиями администрации во Второй школе произошла мирная революция. Набор в девятые классы впервые проводился на основе конкурса оценок, открытого для учащихся любого района Москвы. Помимо уже привычной специальности «радиомонтажник» появились классы вычислителей-программистов: 9 «Ж» для изучавших немецкий язык и 9 «З» для англичан. Классным руководителем 9-го «З» стал новый преподаватель математики Исаак Яковлевич Танатар, а 9-му «Ж» досталась учительница химии Клавдия Андреевна Круковская. Из бывшего 8 «Г» в 9 «Ж» насчитывалось всего пять человек, остальные пришли из других школ.

Трудно сказать об отношении Клавдии Андреевны к преподаваемому предмету, но учеников она тихо ненавидела. Кого-то больше, кого-то

меньше. Даже будущий серебряный медалист Лёва Дашкевич однажды не выдержал её придирок и взмолился: «Ну, Клава!» — после чего ручеёк нареканий превратился в бурную реку. Вскоре враждебность Круковской направилась на другого брюнета.

До девятого класса Боря Рывкин ходил в отличниках, но внезапно обнаружил, что на свете существует масса вещей привлекательней зубрёжки. По здравому размышлению он определил для себя список основополагающих дисциплин: алгебра, геометрия, тригонометрия, математический анализ и литература. Всё остальное самонадеянный школьник счёл второстепенным и довольствовался четвёрками, а по химии, черчению и астрономии скатился на тройки.

В начале второй четверти на перемене кто-то из девятиклассников посетовал, что приходится сидеть в четырёх стенах, а в кинотеатре «Ракета», между прочим, показывают хороший фильм. Не думая о последствиях, несколько учеников 9 «Ж» вместо урока истории отправились в кино. Шли пешком, оживлённо болтали, наслаждались свободой. Лена Рабинович предлагала оригинальные логические задачи, остальные с удовольствием искали решение, ставя вопросы и получая односложные ответы: «да» или «нет». Фильм тоже не подкачал, расстались в приподнятом настроении.

На следующий день прогульщики предстали перед Круковской. Допросив каждого поодиночке, она выявила зачинщика, который и раньше демонстрировал неуважение к преподавателям. После занятий состоялся педсовет по вопросу о целесообразности дальнейшего пребывания в школе ученика 9 «Ж» Рывкина. Классный руководитель, завуч и учительница черчения высказались за исключение. Преподаватели математики, литературы и немецкого языка с ними не согласились. Главная пострадавшая, учительница истории Людмила Петровна Вахурина, также попросила не прибегать к чрезвычайным мерам. Как всегда, решающей стала позиция директора: «Не скрою, собирался голосовать за исключение. Однако Людмила Петровна проявила великодушие, и я, пожалуй, воздержусь».

В январе у Рывкина возник конфликт с нянечкой. Тётя Рая работала во Второй школе с давних времён, знала мальчишек поимённо и по-доброму поругивала. В тот вечер она была не в духе и требовала от входящих вытирать ноги трижды. Рывкин попробовал упростить процедуру и прошмыгнуть в коридор. Рассерженная уборщица запустила в торопыгу тряпкой и попала по спине. Подобрав тряпку, Рывкин швырнул её в тётю Раю и тоже попал. Несколько минут нянечка гонялась за обидчиком со шваброй, но так и не догнала.

Через пару дней отходчивая тётя Рая вспоминала о случившемся со смешком. Бдительная Круковская придерживалась иного мнения, по её инициативе снова собрался педсовет. Терпение учителей постепенно истощалось. Четверо, во главе с завучем, настаивали на немедленном исключении, возражали лишь трое. Директор, Владимир Фёдорович Овчинников, напрямую обратился к Рывкину: «Даю тебе ещё один шанс, последний. Постарайся нас не подвести».

В комсомол учеников девятых классов принимали на общем собрании. В актовом зале инструктор райкома комсомола выкликал очередную фамилию из списка и задавал вопрос о международном положении, при необходимости подсказывая правильный ответ. На этом собеседование заканчивалось, школьник официально вступал в ряды ВЛКСМ. Когда очередь дошла до Рывкина, по залу прокатился лёгкий гул. Инструктор моментально сориентировался и спросил: «А как у тебя с поведением?» После секундной паузы Рывкин бодро ответил: «Нормально!» Приняли и его. В дальнейшем и вправду обходилось без эксцессов, даже с Круковской отношения внешне наладились.

В 1964 году Министерство образования ввело новшество. Теперь характеристики на учащихся подготавливались комсомольским коллективом, а затем подписывались комсоргом и классным руководителем. В считанные минуты выпускники из 11 «Ж» договорились, что каждый должен дать характеристику на себя, и заочно соревновались в изощрённости выражений. Тот же Рывкин воспользовался заезженным бюрократическим штампом: «Политически грамотен и морально устойчив».

На следующий день к нему подошёл Саша Бондарков, отличный лыжник, впоследствии секретарь Московского горкома КПСС. Юноши общались по-приятельски, вместе ходили в трёхдневный поход, а однажды перед школьным вечером с танцами для храбрости распили флакон одеколона. Сейчас Саша запинался и неохотно излагал суть дела. По его словам, Круковская предъявила ультиматум: она намерена внести исправления в характеристику Рывкина. Если комсорг не согласен, то по праву классного руководителя ей придётся переписать характеристики всех учеников. «В общем, упираться я не рискнул, — закончил Саша, — пойми меня правильно. Тебе Круковская напакостит в любом случае, а за компанию могли пострадать остальные. Вот, почитай».

Поначалу текст документа не внушал особых опасений. Занудные безликие фразы, ни рыба ни мясо. Однако концовка оказалась ударной: «Индивидуалист, высокомерно относился к товарищам, оскорблял технических работников школы». Далее следовал итоговый вывод: перед

поступлением в институт Рывкину необходимо приобрести жизненный опыт на производстве или в армии.

Большинство ребят из первого выпуска вычислителей-программистов подали документы на мехмат МГУ. Сдавать предстояло четыре экзамена: сочинение, математику письменную, математику устную и физику. С письменной математикой Рывкин справился за два часа, а в оставшееся время, согласно мудрому совету Исаака Яковлевича Танатара, неторопливо проверял текст работы на предмет наличия глупых ошибок.

Устный экзамен дался гораздо труднее. С билетом и приложением к нему проблем не возникло. Экзаменатор благосклонно кивала и предложила несложную дополнительную задачу. И тут абитуриента заклинило. Он прекрасно знал, что нужно найти пару подобных треугольников, и не мог их отыскать. С горя Рывкин решил задачу на основе аналитической геометрии. Экзаменатор саркастически хмыкнула: «Аналитической геометрии нет в школьной программе. Странно, письменная работа сделана идеально, без единой помарки. Придётся копнуть поглубже!» В последующие пятнадцать минут воспрянувший Рывкин расправился с десятком примеров. Экзаменатор (как выяснилось поздней, это была гроза мехмата Зоя Михайловна Кишкина) покачала головой: «Надо было вовремя остановиться и поставить четвёрку, но я надеялась довести дело до тройки. Что ж, вам повезло! Ставлю пятёрку!»

Физику Рывкин не любил и не понимал. Как только в условии задачи появлялись магические слова «на обмотках конденсатора», он опускал руки, даже не пытаясь произвести элементарные арифметические действия. Отправляясь на последний экзамен, Рывкин мечтал о четвёрке. Билет достался сравнительно простой, и главное, удалось решить приложенную задачу. Оставалось с ужасом ждать дополнительных вопросов. Добродушный экзаменатор встретил абитуриента с распростёртыми объятиями: «Поздравляю с десятью баллами по математике! Сомневаюсь, стоит ли вас спрашивать, наверняка вы всё знаете!» Абитуриент благоразумно молчал. Отвечать по билету практически не пришлось. Заглянув в подготовленный текст, экзаменатор перестал слушать: «Достаточно! Я уже прочитал». То же самое произошло и с задачей. Последовал пустяковый вопрос о линзах, и на этом экзамен закончился. Совершенно неожиданно Рывкин получил пятёрку по физике.

Доску объявлений мехмата заслоняла толпа. Список принятых приходилось просматривать по крупицам, и Рывкин никак не мог найти своей строки. Кто-то сказал, что проходной балл оказался высоким, как никогда. Рослый юноша в роговых очках из тех, которые всегда всё

знают, авторитетно подтвердил: «Ниже четырнадцати из пятнадцати возможных по профилирующим предметам — ни малейших шансов на поступление! Четырнадцать — полупроходной балл. Будут смотреть на результаты сочинения и уровень оценок в аттестате. Пятнадцать из пятнадцати — взяли всех, кроме какого-то Рывкина».

В комнате заседаний приёмной комиссии сидело и стояло человек двадцать. Рывкин назвал свою фамилию, и все с мрачным интересом уставились на него. Приземистый комсомольский активист кратко разъяснил: «При такой характеристике вас отсеют в любом институте на стадии подачи документов. Не понимаю, почему вас допустили к экзаменам, видимо, по недосмотру. Растолкуйте в двух словах, как вы добились подобного отношения от одноклассников?» Незадачливый абитуриент начал сбивчиво рассказывать о Круковской, ему не поверили. Факт налицо, характеристика подписана комсоргом и обжалованию не подлежит.

Приунывший Рывкин зачем-то вернулся к доске объявлений. К нему подходили знакомые и незнакомые ребята, расспрашивали о подробностях, хлопали по плечу, предлагали плюнуть и не переживать. На следующий день отец Рывкина попробовал поговорить с руководством Второй школы и ушёл, несолоно хлебавши. Директор находился в отпуске, а замещавший его преподаватель был, что называется, не в курсе.

Тем временем в школу начали звонить разгневанные родители абитуриентов. Что у вас творится, почему выпускника с максимальным количеством баллов не берут в университет? Растерянный заместитель то ли связался с Владимиром Фёдоровичем, то ли самостоятельно решил, что не стоит портить репутацию математической школы по прихоти учительницы химии. Вскоре отцу Рывкина выдали новую версию характеристики во изменение предыдущей. Комсомольский активист из приёмной комиссии (Евгений Михайлович Чирка, будущий член-корреспондент РАН) прочёл исправленный документ и счёл возможным зачислить Рывкина на мехмат. Через пять лет аспирант Чирка стал микрошефом Рывкина и определил тему его дипломной работы: «Интегральные представления в римановых областях».

На школьном вечере встречи Круковская сама подошла к первокурснику и выразила озабоченность. Её пожелания почему-то проигнорировали, и для незрелого юноши это кончится печально. Жизнь накажет безжалостно и жестоко.

Когда бывший ученик узнал о роли Круковской при разгроме Второй школы, он не удивился. Клавдия Андреевна умела терпеливо ждать и жалить в подходящий момент. По словам одноклассников, в 1971 году

Круковская поднялась на трибуну первой из преподавателей, вслед за представителем райкома партии. В своём выступлении она сурово осудила гнилой дух и отсутствие идеалов, засилье евреев среди учащихся и педагогов при потворстве школьной администрации.

Наверное, такие люди, как Круковская, тоже нужны школе. И всё-таки очень не хочется, чтобы твой сын или внук столкнулся с подобным наставником.

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ МАСТЕРА

В 1961 году во Вторую школу пришёл учитель математики Исаак Яковлевич Танатар. Уже в пенсионном возрасте, он взялся за дело с юношеской энергией. На первой же паре уроков в 9 «Ж» состоялась контрольная работа небывалой сложности, к счастью, без оценки. Таким способом Исаак Яковлевич уточнил готовность учеников к серьёзным занятиям и остался доволен. Выделив Лену Рабинович за проявленную эрудицию и Борю Рывкина за сообразительность, он подчеркнул, что сегодняшний уровень в принципе не играет роли. Важен прогресс, которого удастся достичь в ближайшие два-три года.

К общему удивлению, на следующих уроках пришлось заниматься не только математикой, но и русским языком. «Правильному оформлению решённой задачи необходимо уделять вдвое больше времени, чем самому решению, — повторял Исаак Яковлевич, — увидев набор голых формул, проверяющий может заподозрить, что ученик попросту списал, а если ответ не сходится, без колебаний поставит минус. Не жалейте места для общепринятых выражений, отражающих ход мысли: следовательно, таким образом, то есть, что и требовалось доказать. Орфографические и синтаксические ошибки портят впечатление о человеке и потому недопустимы. При прочих равных хорошо оформленная работа оценивается на балл выше». Учитель добился своего, через пару месяцев школьники уверенно разделывались с трудоёмкими текстовыми задачами на составление системы уравнений.

Помимо домашних заданий Исаак Яковлевич периодически предлагал для добровольного внеклассного творчества десятки поразительно красивых примеров. На первый взгляд они казались неразрешимыми, но стоило найти скрытую тонкость, и всё становилось простым и понятным. Даже в знаменитом сборнике задач Моденова ничего подобного не было. Неутомимая Лена Рабинович неоднократно пыталась узнать, откуда берутся такие красоты, и понапрасну перерыла массу источников. Скорее всего, эти шедевры Исаак Яковлевич придумывал сам.

Отвлекаться от математики на своих уроках Танатар никому не позволял, за игру в шахматы безжалостно удалял нарушителей из класса. В прошлом первокатегорник, он искренне считал древнюю игру ощутимой помехой научным занятиям и мрачно формулировал: геометрия и шахматы несовместимы. Не все выдерживали заданный учителем темп, двое учеников по собственному желанию перешли в радиомонтажники.

Основной курс по алгебре, геометрии, тригонометрии и элементам математического анализа был полностью пройден за первые два года. Поговорку «Повторение — мать учения» Исаак Яковлевич не признавал. В одиннадцатом классе предлагались гораздо более трудные задачи, чем раньше. Особенно впечатляли неравенства с параметрами и тригонометрические уравнения-ловушки с потерянными или посторонними корнями.

Перед контрольными работами Исаак Яковлевич постоянно напоминал школьникам о необходимости разумно определять порядок решения задач. Начинать желательно с алгебры и тригонометрии. Здесь всё достаточно предсказуемо, быстрое решение гарантирует четвёрку и уверенность в себе. Геометрия коварней, с ней не всегда удаётся справиться, поэтому лучше не рисковать и оставить её на потом. Бывают исключения, те же неравенства с параметрами по сложности не уступают геометрическим задачам. В процессе работы важно учитывать временной фактор. Если задача не поддаётся за двадцать минут, она должна быть немедленно отнесена к группе трудных. Ни в коем случае нельзя доверять обманчивому ощущению, что ещё чуть-чуть, и решение будет найдено. Именно так проваливаются на вступительных экзаменах в университет.

Несколько раз профессора и доценты мехмата МГУ проводили совместные занятия с одиннадцатыми классами «Ж» и «З». Получалось необычно и интересно, однако по сравнению с уроками Танатара ближе к концу проскальзывала некоторая расслабленность и недостаток конкретики.

В 1963 году у Исаака Яковлевича обострились проблемы со здоровьем. Пришлось отказаться от классного руководства в любимом 11 «З», на этом посту его заменил молодой преподаватель истории Борис Васильевич Орешин. Хроническая болезнь усиливалась, но Исаак Яковлевич боролся с недугом и почти не пропускал занятий. Однажды группа учеников 11 «Ж» навестила прихворнувшего учителя. Все знали, что Исаак Яковлевич одиноко живёт в коммунальной квартире, и тем не менее ужаснулись, увидев своими глазами, в каких спартанских условиях ютится их замечательный наставник.

В мае 1964 года Исааку Яковлевичу стало совсем плохо, однако от стационарного лечения он упорно отказывался. Собрав остаток сил, учитель всё-таки провёл выпускные экзамены по математике в одиннадцатых классах «Ж» и «З», с блеском завершив трёхлетний труд. Сразу после этого Исаак Яковлевич окончательно слёг. Уже в больнице его посетили бывшие школьники, к тому времени поступившие на мехмат. Исаак Яковлевич взбодрился, расспрашивал о каждом ученике 11 «Ж» и радовался первым успехам воспитанников. Когда Боря Рывкин проговорился, что Лёва Дашкевич не прошёл на мехмат, учитель крайне огорчился. Девушки дружно одёрнули болтуна и заявили: Лёва с самого начала нацелился на другой институт, а экзамены в университете сдавал ради тренировки.

Осенью 1964 года Исаака Яковлевича Танатара не стало. В крематории его провожали представители гильдии московских математиков, прощальные слова об Исааке Яковлевиче произнёс отец Рывкина. В печальном строю стояли педагоги Второй школы и ученики, в полном составе поступившие в престижные вузы. Безжалостная болезнь не сломила Мастера: он допел лебединую песню до конца!

Большое видится на расстоянии. Знания и умения, заложенные Исааком Яковлевичем, остались с учениками на всю жизнь. В конце 90-х годов к Рывкину обратилась за помощью дочь знакомых, молодая учительница математики. Для подстраховки она позвонила в начале выпускного экзамена и попросила решить три задачи. По двум ответы сошлись, по третьей — нет. Сама учительница и её коллеги независимо друг от друга пришли к одинаковому результату. Рывкин коротко объяснил, на каком шаге решения тригонометрического уравнения они попали в ловушку и пошли по неправильному пути. Возможно, его вмешательство помогло избежать неприятностей потенциальным медалистам и их преподавателям.

И ещё завершающий штрих. Будучи учеником 57-й школы, сын Рывкина регулярно приносил домой пособия и дополнительные задания по математике, подготовкой которых в течение нескольких лет занимался коллектив преподавателей при поддержке аспирантов с мехмата. Ознакомившись с этими материалами, Рывкин обнаружил, что сложность геометрических задач в 57-й школе оказалась несколько выше, чем на уроках Танатара. Алгебра и математический анализ давались практически на том же уровне, а в части тригонометрии явное преимущество имел Исаак Яковлевич. Оставалось только недоумевать, за счёт чего с такой титанической работой справлялся в одиночку немолодой человек. Закрадывалась крамольная мысль. Каким же было качество образования в дореволюционной России, если на выходе появлялись такие учителя, как Исаак Яковлевич Танатар?

КОРОТКО ОБ ОДНОКЛАССНИКАХ И НЕ ТОЛЬКО О НИХ

Далее повествование ведётся от первого лица. Хочу сказать спасибо Тане Комиссаровой, которая нашла время и желание оцифровать фотографию нашего выпуска и переслать её мне.

Девять девушек и юношей из нашего выпуска (Ира Бусяцкая, Света Бухенская, Лена Рабинович, Наташа Фейгельсон, Теодор Акинфиев, Миша Белостоцкий, Володя Евстафьев, Саша Смушкович и я) окончили мехмат МГУ. Наташа Соколова предпочла химфак МГУ, а Валера Беляев — физфак МГУ. После окончания университета Валера Беляев добровольно поступил на военную службу, воевал в горячих точках.

Шестеро выпускников (Ира Бусяцкая, Света Бухенская, Лена Рабинович, Теодор Акинфиев, Лёва Дашкевич и я) защитили кандидатские диссертации.

Джон Ричмонд вернулся в родную Канаду, ещё трое одноклассников переехали на постоянное место жительства в другие страны: Лена Рабинович — в США, Теодор Акинфиев — в Испанию, Миша Белостоцкий — в Израиль. Все остальные остались в России.

К сожалению, четверых из нас уже нет. Добрая и отзывчивая Зоя Николаева умерла в студенческие годы. Заболев гриппом, рискнула пойти сдавать зачёт. Наша серебряная медалистка Наташа Красильникова, виртуозно игравшая на рояле, трагически погибла в автокатастрофе. Саша Бондарков, секретарь Московского горкома КПСС, скоропостижно скончался от сердечного приступа в начале 90-х годов. Теодор Акинфиев, профессор Мадридского института промышленной автоматики Высшего Совета научных исследований Испании, умер в 2011 году. Похоронен в России, рядом с родителями.

Помимо одноклассников хотелось бы вспомнить о двух выпускниках 11 «З», с которыми меня связывали приятельские отношения.

Дмитревский Николай. Окончил МВТУ имени Баумана. Двукратный чемпион мира по спортивному преферансу (1999 и 2001 годы). Играть в преферанс ученика Второй школы Колю Дмитревского научил я, чем до сих пор горжусь.

Суханов Владимир. Писал великолепные сочинения, которые Исаак Семёнович Збарский зачитывал на уроках. Мастер спорта по шахматам. Окончил мехмат МГУ. Как и я, защитил диплом у профессора Шабата. Попав по распределению в НИИ автоматической аппаратуры, мы работали в одном отделе. Ныне Владимир является активным пушкинистом, издал несколько книг.

Преподаватели и ученики 11 «З» класса. Выпуск 1964 г.

Ряд 1: Исаак Яковлевич Танатар, Клавдия Андреевна Круковская, Людмила Петровна Вахурина, Владимир Фёдорович Овчинников

Ряд 2: Зоя Николаева, Лена Рабинович, Ира Бусяцкая, Наташа Остапенко, Рита Шевелёва, Наташа Красильникова, Таня Комиссарова

Ряд 3: Миша Белостоцкий, Наташа Берштейн, Таня Котова, Наташа Соколова, Люда Тайберг, Света Бухенская, Таня Прохорова, Наташа Андрианова, Таня Сацюк

Ряд 4: Саша Смушкович, Джон Ричмонд, Женя Пландин, Теодор Акинфиев, Боря Рывкин, Саша Бондарков, Серёжа Аврин, Володя Евстафьев, Валера Беляев, Лёва Дашкевич

И, наконец, необходимо отдать должное хорошим учителям, не упомянутым ранее.

Боген Михаил Михайлович, учитель физкультуры. Повышал престиж преподаваемого предмета и умел добиваться результата. С лентяями не церемонился, меня в десятом классе оставил на осень. Несложные упражнения, рекомендованные учителем, позволили довести количество подтягиваний на перекладине до десяти и существенно улучшить показатели в беге на средние дистанции. Довольными остались оба, и преподаватель, и школьник. Осенью под наблюдением Михал Михалыча я начал тренироваться с отягощениями, но надолго моего рвения не хватило.

Добронравов Виктор Вениаминович, учитель физики. Под прозвищем Витаминыч вошёл в школьный фольклор: «Рисует схему Витаминыч, а в мыслях: вдруг Рувим войдёт? Косеканс, секанс, Хорь, Калиныч. А физик что-то там плетёт». На самом деле Виктор Вениаминович преподавал на высоком уровне. Просто оболтусы вроде меня безнадёжно застряли на кинематике, не желая двигаться дальше.

ПРАКТИКА В РОДНОЙ ШКОЛЕ

На пятом курсе мехмата МГУ студентам полагалось пройти преддипломную практику. По странному совпадению мне выпала Вторая школа, в которой довелось учиться семь с половиной прекрасных лет. Директор Владимир Фёдорович Овчинников встретил меня приветливо и по старой памяти пошутил: «Теперь-то ты на собственной шкуре испытаешь, каково было нам!» График работы оказался несложным, один урок математики в неделю в десятом, выпускном классе.

По примеру своего учителя Исаака Яковлевича Танатара для первого занятия я заготовил двадцать нестандартных задач с коротким и красивым решением. Старания не пропали даром, урок прошёл в непринуждённой творческой атмосфере. У школьников горели глаза, они быстро соображали. За сорок пять минут одолели добрую половину подборки.

К следующему занятию боезапас пополнился каверзными уравнениями. Возможно, именно поэтому энтузиазм и скорострельность учеников пошли на спад. Попробовав перестроиться, я принёс пару неравенств с параметрами от Танатара. К моему разочарованию, ни один выпускник не справился, пришлось рассказывать и показывать самому.

На заключительном уроке ученики откровенно сачковали или занимались своими делами. Все попытки как-то заинтересовать ребят натыкались на глухую стену. В последние пять минут по классу начал

летать чей-то ботинок. Поведение распоясавшихся выпускников 1969 года наводило на тревожные мысли: неужели и я был таким же? Раздавшийся звонок спас положение, я с облегчением покинул поле боя.

Не вдаваясь в детали, директор положительно оценил мою деятельность на педагогическом поприще. Владимир Фёдорович даже предложил подумать, а не вернуться ли в родную школу по окончании учёбы в университете? Из вежливости я обещал непременно подумать, хотя в душе абсолютно не сомневался: учителем мне не бывать. Слишком тяжкая ноша! Не каждому дан талант для работы в школе, тем более во Второй.

ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ СОРОК ЛЕТ

В 2011 году, прогуливаясь по просторам Яндекса, я выбрал ключ поиска «Вторая школа» и с приятным удивлением обнаружил, что директором после длительного перерыва снова стал Владимир Фёдорович Овчинников. С грустью узнал о кончине любимых учителей: Галины Николаевны Зверевой, Натальи Васильевны Туговой, Исаака Семёновича Збарского. С огромным интересом прочёл «Записки о Второй школе», изданные в 2006 году. Бросалось в глаза, что в записках начисто отсутствовала информация о выпуске 1964 года, между прочим, первом математическом выпуске Второй школы.

Копнув глубже, я нашёл в интернет-издании «Голос» (2008 № 5,2009 № 6, 2009 № 7) великолепно иллюстрированные и мастерски написанные «Черновики запоздалого сочинения на свободную тему» Сергея Шелова, выпускника 11 «З». Серёже Шелову помогали однокашники: Люба Богданова, Коля Исаев, Инна Киселёва, Игорь Коклин, Саша Трунцев, Валера Хачатурян, Саша Чиколини, — приятно перечислять знакомые с юности имена! Настроение повысилось, и всё же для полного счастья не хватало воспоминаний от 11 «Ж». Мы росли в этих стенах, радовались и переживали! В истории родной школы должна остаться страничка памяти о нас.

Рассчитывать на коллективное творчество не приходилось, последнее свидание одноклассников состоялось довольно давно, ещё перед московской Олимпиадой 1980 года. Даже в школьные годы атмосфера в нашем классе не была такой тёплой, как в параллельном 11 «З». Отчасти это связано с личностью классного руководителя: Клавдия Андреевна Круковская настороженно относилась к любым неуправляемым сборищам.

До празднования ближайшего юбилея Второй школы оставался месяц. Ориентируясь на события, в которых принимал участие, я написал «Рассказы о Второй школе» и оформил их в виде книги с дарственной надписью на титульном листе: «ВЛАДИМИРУ ФЁДОРОВИЧУ ОВЧИННИКОВУ

на 55-летие Второй школы от трудного ученика ». В конце ноября, слегка волнуясь, отправился по знакомому, но формально другому адресу: улица Фотиевой, 18 (когда-то Ленинский проспект, дом 58а).

Приехав без опоздания, за полчаса до начала мероприятия, я, как прежде, прошёл короткий маршрут от шестого подъезда дома 60/2 до дверей школы, обогнул пятиэтажное здание снаружи, побывал на местах давних мальчишеских боёв. Как ни странно, здесь мало что изменилось. Войдя внутрь, заглянул во все помещения от подвала до чердака, где в былые времена доводилось прятаться от Рувима Еханановича Кантора. Это не спасало, грозный завуч находил нарушителей дисциплины везде и всюду. Теперь подвал и чердак оказались под замком.

Кабинет директора перебазировался в противоположный конец коридора первого этажа. В предбаннике я столкнулся с хозяевами: Владимиром Фёдоровичем Овчинниковым и заместителем директора по науке Александром Кирилловичем Ковальджи. Невероятно, но факт: Владимир Фёдорович узнал перешагнувшего пенсионный возраст ученика. Поздравив директора с днём рождения Второй школы, я вручил самиздатовскую книжку и был приглашён в кабинет. Немного поговорили. Владимир Фёдорович просмотрел список рассказов и обратил внимание на заголовок со знакомой фамилией: «Характеристика от Круковской — это интересно!» Не оставшись в долгу, он подарил мне экземпляр «Записок о Второй школе».

В актовом зале прошла торжественная часть и небольшой, но составленный со вкусом концерт нынешних учеников, в основном десятиклассников. Из выпуска 1964 года, к сожалению, присутствовал только я. Рядом сидел выпускник 1961-го Витя Иванковский. Человеческая память недолговечна, соседи друг друга не узнали. А ведь жили в одном доме, играли в шахматы, да и в 70-е годы наши пути не раз пересекались. Лишь когда Иванковского вызвали на сцену для поздравительного выступления, ситуация прояснилась.

Праздничная речь Овчинникова впечатляла чёткостью и прочувствованностью. По поводу визитов высокого руководства Владимир Фёдорович высказался со сдержанным оптимизмом: «Раньше нас терпели, теперь признают». В заключение выразил надежду вновь увидеться с выпускниками на 60-летнем юбилее Второй школы. Что ж, будем ждать! Возраст — понятие относительное. Весёлая симпатичная учительница рассказала мне, как при встречах с Овчинниковым директор 45-й школы Леонид Исидорович Мильграм, чей возраст приближался к девяноста, шутливо называл более молодого коллегу мальчишкой, которому ещё взрослеть и взрослеть.

Трудно судить, насколько сегодняшний лицей сохраняет уровень преподавания далёких 60-х годов. Скажу одно: здесь учатся такие же привлекательные, одухотворённые девушки и юноши, какими когда-то были мы!

ЮБИЛЕЙНЫЙ ВЕЧЕР ВСТРЕЧИ

В мае 2014 года состоялся юбилейный вечер встречи выпускников первых математических классов Второй школы, 11 «Ж» и 11 «З». От 11 «Ж» присутствовали Серёжа Аврин, Таня Комиссарова, Боря Рывкин, Наташа Соколова, Саша Тартаковский и Наташа Фейгельсон, от 11 «З» — Олег Ананьин, Инна Киселёва, Таня Красина, Боря Макаревич, Лена Малкова, Лена Розенфельд, Саша Трунцев и Серёжа Шелов. Педагогический коллектив Второй школы представлял классный руководитель 11 «З» Борис Васильевич Орешин, именно он на правах преподавателя вёл праздничный вечер.

Борис Васильевич Орешин, Саша Трунцев, Таня Красина, Инна Киселёва, Серёжа Шелов, Олег Ананьин, Лена Розенфельд, Боря Рывкин, Наташа Соколова

После стольких лет не все и не сразу узнали друг друга, но это совершенно не мешало предаваться воспоминаниям о школьных годах и курьёзных ситуациях, возникавших на уроках и в свободное от учёбы время. С душевной теплотой говорили об Исааке Яковлевиче Танатаре, Исааке Семёновиче Збарском и других любимых учителях, не забыли произнести тост за здоровье тогдашнего и теперешнего директора Второй школы Владимира Фёдоровича Овчинникова.

В зале звучали мои стихи, посвящённые юбилею нашего выпуска, и добродушные эпиграммы в адрес учеников математических классов Второй школы, присутствующих либо отсутствующих на вечере встречи.

ПОЗДРАВЛЕНИЕ С ЮБИЛЕЕМ

Давно ль мы у доски стояли

И ждали школьного звонка?

Но дни и годы пролетали...

Ну что ж, начнём издалека.

Чредой домов многоэтажных

Не разом строилась Москва,

На голом пустыре однажды

Возникла школа номер два.

Там рой бездельников резвился,

Впадая на уроках в сон...

Прошло пять лет, и появился

Математический уклон.

Мы были первыми когда-то

На неизведанном пути,

Не без способностей ребята,

Но предстояло подрасти.

Не всё давалось нам, однако

Не уступали никому:

Ведь нас учили два Исака

И научили кой-чему.

Полвека с выпускного бала

Добавили волос седых...

А не поднять ли нам бокалы?

За вас, красивых, молодых!

ЛЮДЕ АРАМАНОВИЧ

Ты из Германии туманной

Не вырвалась на этот раз...

Привет! Не забывай о нас!

Прошло полвека, как ни странно.

В Москве с твоим отцом когда-то

Мы честно бились за доской...

Нас подготовили к мехмату,

Но все мы родом из «Второй»!

Люда Араманович, 11 «З», выпускница мехмата МГУ, доктор физико-математических наук, уже много лет живёт в Германии (город Дармштадт). Два года назад приезжала в Москву и, конечно же, встречалась с однокашниками. Отец Люды, видный математик Исаак Генрихович Араманович, в своё время преподавал в математических классах Второй школы теорию численных методов анализа. Был кандидатом в мастера по шахматам и на турнирах пересекался с некоторыми из учеников.

ЛЮБЕ БОГДАНОВОЙ

Ты пела в школе, на Стопани,

Потом в Пицунде, Джемете,

И все невзгоды отступали —

Мы поклонялись красоте!

Люба Богданова, 11 «З», выпускница Физического факультета МГУ, обладала профессионально сильным колоратурным сопрано и даже пела на сцене Большого театра. Её замечательный голос восхищал слушателей и в музыкальной студии Городского Дворца пионеров (тогда он располагался в переулке Стопани), и в летних спортивных лагерях МГУ (базировавшихся в Пицунде и Джемете), и на вечерах встречи выпускников. В своих сольных выступлениях Люба легко и непринуждённо обходилась без микрофона, не нуждаясь ни в каких ухищрениях.

ИРЕ БУСЯЦКОЙ

«Не сотвори себе кумира!» —

Сурово наставлял пророк...

Но я не выучил урок

И таял от улыбки Иры.

Мы школу кончили давно,

Поврозь объехали полмира...

Не изменилось лишь одно:

Мне не забыть улыбку Иры!

Ира Бусяцкая, 11 «Ж», выпускница мехмата МГУ, кандидат физико-математических наук, доцент кафедры высшей математики в МИЭМ и в НИУ ВШЭ (Национальном исследовательском университете «Высшая школа экономики»). Отдельным одноклассникам (включая меня), неравнодушным к женским чарам Иры, её улыбка и высокая причёска и вправду представлялась божественной.

СВЕТЕ БУХЕНСКОЙ

Светлана — грация и стать,

Строга, решительна, красива...

Откуда только брались силы,

Чтоб справедливость отстоять?

Ты нас спасала от Круковской,

С неправдою вступала в бой...

Прекрасно в суете московской

Опять услышать голос твой!

Света Бухенская, 11 «Ж», выпускница мехмата МГУ, кандидат физико-математических наук. В школьные годы была комсоргом и не раз становилась на защиту одноклассников от нападок классного руководителя Клавдии Андреевны Круковской. По этому поводу Светлана имела неприятные разговоры с директором, в те времена Владимир Фёдорович Овчинников почти во всём поддерживал Круковскую.

КОЛЕ ДМИТРЕВСКОМУ

Сбежав из школы как-то раз,

Играли в карты на природе,

А третьим был Лавров Володя...

И ты освоил преферанс.

Ты от рождения игрок

И конкурентам дал урок.

Пять лет беспроигрышной пули

На книгу Гиннеса тянули!

Коля Дмитревский, 11 «З», выпускник МВТУ имени Баумана, двукратный чемпион мира по спортивному преферансу (в 1999 и 2001 годах). Хорошо известен в кругах профессиональных карточных игроков.

КОЛЕ ИСАЕВУ

Обратился в слух весь школьный зал:

Там, на сцене, пьеса продолжалася,

А за кадром Коля распевал:

«Из-за леса пара показалася»...

Жаль, что время неподвластно нам,

Ничего мы с этим не поделаем!

Ты сегодня с бородою белою...

Не поверил я своим глазам!

Коля Исаев, 11 «З», выпускник МВТУ имени Баумана, кандидат технических наук. Был автором и режиссёром нескольких школьных капустников, активно участвовал в спектаклях ЛТК. По ходу одной из театральных постановок в компании с Серёжей Авриным громогласно исполнял за кулисами экстравагантный куплет: «Из-за леса пара показалася, не поверил я своим глазам! Шла она, к другому прижималася, и уста скользили по устам». Вспоминая о прошлых подвигах, Серёжа Аврин с лёгкой грустью посетовал на отсутствие элементарной справедливости: «Орали вместе до хрипоты, а через пятьдесят лет обо мне забыли, запомнился только Коля!»

ИННЕ КИСЕЛЁВОЙ

Когда-то по лесным опушкам

Ходили мы искать грибы,

Росли лисички и чернушки,

И были дали голубы.

Прошли года, но школа близко,

Начало и всему основа...

И золотую медалистку

Так хочется увидеть снова!

Инна Киселёва, 11 «З», окончила Вторую школу с золотой медалью, выпускница физфака МГУ, кандидат физико-математических наук. Непревзойдённая мастерица по сбору чернушек.

БОРЕ МАКАРЕВИЧУ

Нас честолюбие манило на мехмат,

Мечтали мы перевернуть науку...

Вот только жизнь — загадочная штука —

Мечты перевернула на свой лад.

Мы были в школе сущими детьми,

И нам года уроки преподали...

Лежат в шкафу дипломы и медали —

Куда важней общение с людьми!

Боря Макаревич, 11 «З», ещё один золотой медалист Второй школы, девятый и десятый классы окончил экстерном за один год. Выпускник мехмата МГУ, кандидат физико-математических наук.

ЛЕНЕ МАЛКОВОЙ И ЛЮДЕ МУХИНОЙ

Их в школе свёл счастливый случай,

И Люда с Леной неразлучны.

Их дружба выше и ценней

Любых учёных степеней.

И жив девятый «З», покуда

Мы видим рядом Лену с Людой!

Лена Малкова, 11 «З», выпускница мехмата МГУ, доктор физико-математических наук.

Люда Мухина, 11 «З», выпускница мехмата МГУ, кандидат физико-математических наук.

В школьные годы подруги практически не разлучались, из-за чего одноклассники прозвали их МалМухиными.

ЛЕНЕ РАБИНОВИЧ

Ты играла мастерски в слова,

Ты решала сложные задачи...

Лена — золотая голова,

И душа чудесная в придачу!

Лена Рабинович, 11 «Ж», выпускница мехмата МГУ, кандидат физико-математических наук. В математическом классе рыжеволосая школьница выделялась потрясающей эрудицией и великолепным словарным за-

пасом. В конце восьмидесятых Лена переселилась на постоянное место жительства в США.

ЛЕНЕ РОЗЕНФЕЛЬД

Ах, эти школьные года!

Мечты и радость без заботы,

Мы все из юности, и что-то

В сердцах осталось навсегда!

Лена Розенфельд, 11 «З», выпускница мехмата МГУ, неизменно общительна и жизнерадостна.

НАТАШЕ СОКОЛОВОЙ

Когда красавица с косой

По парку бегала трусцой,

Неровно бились без причин

Сердца мальчишек и мужчин!

Наташа Соколова, 11 «Ж», выпускница химфака МГУ. В школьные годы привлекательная девушка с роскошной косой активно занималась спортом и была любимицей учителей физкультуры.

ВОЛОДЕ СУХАНОВУ

Не раз за школу мы сражались

В командном первенстве Москвы,

Имели шансы, но, увы,

До золота не добирались.

Зато узнали с юных лет,

Что побеждать совсем не просто...

Желаю творческого роста!

Жду новых книг, пушкиновед!

Володя Суханов, 11 «З», выпускник мехмата МГУ. Мастер спорта по шахматам, в зрелые годы — автор ряда книг о литературном наследии Древней Руси и дореволюционной России. Благодаря его оригинальному дословному переводу знаменитого «Слова о полку Игореве» мне впервые удалось прочитать это непростое произведение от начала до конца. В нескончаемой полемике с многочисленными оппонентами Володя по-спортивному бескомпромиссен и суров. В противовес теперешним пушкинистам не без юмора позиционирует себя «пушкиноведом».

САШЕ ТРУНЦЕВУ

На склоне лет и биографий

Нам дружба школьная верна,

Но без добротных фотографий

Воспоминаньям грош цена!

Я стать испанцем полноправным

Желаю Саше от души!

Но, ради бога, не спеши

И чаще приезжай обратно!

Саша Трунцев, 11 «З», выпускник Московского института стали и сплавов, позднее окончил Московский технологический институт пищевой промышленности. Фотограф от бога, в последние годы разрывается между Россией и Испанией, с которой намерен связать своё будущее.

НАТАШЕ ФЕЙГЕЛЬСОН

Лаконизм, высокий слог,

В каждом слове разум светится:

Как роман, читал я блог

С дивным ником «Буквоедица»!

Наташа Фейгельсон, 11 «Ж», выпускница мехмата МГУ. Заметная личность в блоггерской среде, пользуется оригинальным псевдонимом «Буквоедица».

ВАЛЕРЕ ХАЧАТУРЯНУ

Встречали вместе Новый год,

На свадьбе у тебя гуляли...

Спокойней и солидней стали.

Как быстро времечко идёт!

Валера Хачатурян, 11 «З», выпускник Московского автомеханического института, бизнесмен со стажем. Не раз приходил на помощь однокашникам в сложных ситуациях.

СЕРЁЖЕ ШЕЛОВУ

Литературой увлечённый,

Ценитель женщин и эстет,

Маститый мэтр, большой учёный...

А для меня ты — Филоктет!

На школьной сцене давним летом

Случилось чудо, видит бог...

Не всем дано стать Филоктетом,

А вот Серёжа Шелов смог!

Серёжа Шелов, 11 «З», выпускник Филологического факультета МГУ, доктор филологических наук, профессор. В юные годы Серёжа сыграл главную роль в античной трагедии «Филоктет», поставленной школьным ЛТК.

ВСЕМ ПРИСУТСТВУЮЩИМ

Особенный вечер...

Я рад нашей встрече!

За школьных друзей!

За наш юбилей!

В целом совместная встреча удалась, расставались с приятной грустью и затаённой надеждой. Кто знает — может быть, доведётся встретиться вновь! И, конечно же, хотелось бы ещё раз сказать спасибо объединившей нас Второй школе!

Считаю себя обязанным выразить глубокую благодарность выпускнику Второй школы, доктору наук, профессору лингвистики Сергею Дмитриевичу Шелову за проявленный интерес к этим воспоминаниям, массу полезных замечаний и неоценимых советов. Многие эпизоды из школьной жизни вспомнились в процессе нашего совместного обсуждения и были включены в цикл рассказов.

Борис РЫВКИН

Ученик 1957—1964 годов, 11 «Ж»

«ПРОСТЫЕ СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ» ВТОРОЙ ШКОЛЫ

ВВЕДЕНИЕ

Вторая московская школа в шестидесятые годы прошлого века. Какое созвездие преподавателей! Блестящие математики Артём Артёмович Оганов, Израиль Хаимович Сивашинский, Исаак Яковлевич Танатар. Замечательные физики Рудольф Карлович Бега и Наум Матусович Сигаловский.

Плеяда учителей литературы, восхитительных и неповторимых. Исаак Семёнович Збарский, будущий доктор педагогических наук, автор почти двухсот печатных трудов. Феликс Александрович Раскольников, впоследствии доктор философии, профессор русской литературы и языка в университетах США. Наталья Васильевна Тугова, душа школы, добрая и обаятельная. Анатолий Александрович Якобсон, писатель, переводчик и правозащитник. А ещё Зоя Александровна Блюмина, Виктор Исаакович Камянов, Татьяна Львовна Ошанина, Герман Наумович Фейн — всех не перечислишь!

Что и говорить, многих прекрасных преподавателей и талантливых людей сумел собрать в стенах Второй школы молодой директор Владимир Фёдорович Овчинников.

Сами того не желая, учителя Второй школы и их ученики подтачивали устои существующей Системы, своей внутренней независимостью и чувством собственного достоинства безмолвно голосовали против неё. Это не оставалось незамеченным, столичные власти готовили ответный удар и нанесли его в 1971 году.

Особняком в педагогическом коллективе стояли две неординарные личности, по разным причинам проголосовавшие за Систему. Преподавательница химии Клавдия Андреевна Круковская и учитель географии Алексей Филиппович Макеев.

Конечно, судьба школы была предрешена и без их участия, однако Круковская и Макеев обеспечили процедуре разгона школьной администрации возможность формального прикрытия. Того, что в советском варианте новояза (вымышленного языка из романа-антиутопии Джорджа Оруэлла «1984») называлось «по просьбе трудящихся».

Факт наличия «разоблачительных» писем сомнению не подлежит. Предоставим слово пострадавшим. В интервью с Овчинниковым (директором Второй школы в период с 1956 по 1971 год и с 2001 года по настоящее время) журналист задал вопрос: «Была ли среди преподавателей «пятая колонна», которая сигнализировала «в инстанции» о деятельности Якобсона?»

Владимир Фёдорович ответил следующим образом: «Информаторы в школе были, но они сигнализировали не о Якобсоне конкретно, а в сторону директора и ему подобных. Надо отдать должное Круковской, Макееву и Ушакову (последний только подписывал донесения), что они ставили собственные фамилии. Мне зав. РОНО Наталья Георгиевна Франгулян по секрету показывала эти письма» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 435).

Наталья Васильевна Тугова (завуч Второй школы по воспитательной работе с 1960 по 1971 год, освобождена от занимаемой должности «за неумелое руководство и недостатки в идейном воспитании» вместе с В.Ф. Овчинниковым, Г.Н. Фейном, З.А. Блюминой) по поводу писем откровенно недоумевала: «Два учителя школы: Макеев Алексей Филиппович и Круковская Клавдия Андреевна — писали доносы, об этом нам сказали на комиссии, да и сами они не скрывали. Чем это было вызвано? Не знаю» (Второшкольная газета, 2004, выпуск № 1).

Итак, Клавдия Андреевна Круковская и Алексей Филиппович Макеев. В опубликованных до сих пор воспоминаниях о Второй школе (Записки о Второй школе, выпуски 1 и 2) эти люди получают однозначно негативную и в то же время какую-то легковесную оценку. Нечто вроде суда победителей над побеждёнными (да и побеждёнными ли?). То же самое можно сказать о снятом и показанном по телевидению в 2015 году фильме «Вторая и единственная» (фильм некоторое время был на сайте нынешнего Лицея «Вторая школа»).

Мне довелось учиться и у Клавдии Андреевны Круковской (с девятого класса по одиннадцатый), и у Алексея Филипповича Макеева (с шестого по девятый). Полагаю, что указанные обстоятельства позволяют мне подробнее остановиться на побудительных мотивах, действиях и степени влияния на окружающих этих по-своему интересных людей с очень непростыми судьбами. Начну с личных впечатлений.

КЛАВДИЯ АНДРЕЕВНА КРУКОВСКАЯ

В 1961 году во Второй школе впервые появились классы вычислителей-программистов с математическим уклоном. Набор учеников проводился на основе конкурса оценок независимо от места проживания. Классным руководителем моего 9 «Ж» назначили Клавдию Андреевну Круковскую, а 9 «З» возглавил Исаак Яковлевич Танатар.

Внешне Клавдия Андреевна выглядела достаточно безобидно, однако от неё всегда исходили флюиды недоброжелательства, переходящего во враждебность по любому поводу, а иногда и без повода. По образу мыслей Круковская представляла собой воинствующую охранительницу основ, пресекавшую на корню всякое отклонение от некогда заданных стандартов. Сама Клавдия Андреевна называла это «непримиримостью к беспринципности».

С седьмого по восьмой класс химию во Второй школе мне преподавала Маргарита Вениаминовна Мраморнова, которая не только любила свой предмет, но и умела увлечь ребят. Многие ученики (включая меня) регулярно посещали химический кружок, ходили на олимпиады в МГУ, а в школе устраивали короткие концерты, посвящённые химической тематике.

После милейшей Маргариты Вениаминовны общение с Круковской стало испытанием на прочность. Я быстро угодил в список неугодных, события развивались по нарастающей. Несколько шумных разносов, не помню из-за чего, вызов на педсовет, второй вызов. Постоянные придирки привели к полному неприятию Клавдии Андреевны, а заодно и химии.

Возникла тупиковая ситуация — школьник не реагировал на нагоняи и к тому же пытался разговаривать на равных. К тройкам по химии относился с явным равнодушием, а ставить двойки в те времена Круковская ещё не решалась.

После второго педсовета Клавдия Андреевна окончательно поняла, что директор Овчинников не собирается исключать меня из школы. Меры

воздействия не дали должных результатов, и конфликт учительницы с девятиклассником перешёл в вялотекущую стадию.

В 1964 году Министерство образования ввело очередное новшество: характеристики на выпускников доверили коллективно подготавливать их одноклассникам. На практике получилось по-другому: каждый учащийся 11 «Ж» составил характеристику на себя, естественно сугубо положительную.

Ознакомившись с творчеством учеников, Клавдия Андреевна включилась в процесс и собственноручно переписала мою характеристику, выплеснув накопившийся негатив в ударной концовке: «Индивидуалист, высокомерно относился к товарищам, оскорблял технических работников школы». Далее следовал итоговый вывод: перед поступлением в институт Рывкину необходимо приобрести жизненный опыт на производстве или в армии.

Неожиданно Круковская столкнулась с определёнными трудностями. Комсорг 11 «Ж» Света Бухенская наотрез отказалась подписывать переделанную характеристику и вместе с Ирой Бусяцкой и Леной Рабинович подготовила третий вариант документа, доброжелательный, без жёстких воспитательных установок. Это не устроило Клавдию Андреевну, и она протолкнула свой вариант в обход Бухенской с помощью предыдущего комсорга класса Саши Бондаркова (между прочим, будущего секретаря Московского горкома КПСС).

Показав подписанный им и Круковской текст, Бондарков обрисовал ситуацию достаточно убедительно. Клавдия, по его словам, угрожала взяться всерьёз за остальные характеристики, если не пройдёт её версия, и упираться он не рискнул. «К тебе Круковская относится плохо и напакостит в любом случае. Препираться с ней себе дороже, за компанию могли пострадать все». Не имея информации об активности одноклассниц и не придав значения отсутствию подписи Бухенской, я предпочёл смириться с происходящим.

Несмотря на удачные результаты вступительных экзаменов, приёмная комиссия отказалась зачислить меня на мехмат МГУ из-за плохой характеристики. Положение казалось безнадёжным, однако поддержка пришла извне. Во Вторую школу стали звонить родители абитуриентов и задавать неприятные вопросы: «Что у вас творится, почему выпускника с максимальным количеством баллов не берут в университет?»

Из этих ребят со мной был знаком только Женя Анно, окончивший 444-ю школу, тоже математическую. Другие абитуриенты, а тем более их родители, меня не знали, и всё-таки выступили против несправедливости.

Замещавший директора преподаватель (Овчинников находился в отпуске) пришёл к выводу, что не следует портить репутацию математической школы по прихоти учительницы химии. Появился новый, четвёртый вариант характеристики (с нейтральными формулировками), и приёмная комиссия сочла возможным принять меня в университет.

Похоже, решение не было единогласным, осенью Свету Бухенскую (тоже поступившую на мехмат) вызывали в комитет комсомола МГУ и наводили справки обо мне. Оттепель закончилась, наступили брежневские времена.

По юношескому недомыслию я смешивал в общую кучу человеческие и профессиональные качества учителя, а потому считал Круковскую никуда не годным преподавателем. Спустя много лет приходится признать свою неправоту. Гораздо ближе к истине находится оценка Александра Крауза, выпускника 1968 года.

«Необходимо отдать должное В.Ф. Овчинникову — даже среди школьных стукачей не было слабых учителей. Все они были весьма неплохими преподавателями, особенно если сравнивать их с уровнем обычного учителя из обычной районной школы. И химичка Клавдия Андреевна Круковская, о которой слагались легенды, а непечатные надписи «Крука-сука» ещё долгие годы после нашего ухода из школы можно было найти в горах Кавказа и Памира и в парижских общественных туалетах. И математик Алексей Петрович Ушаков, по прозвищу Бегемот, о котором по школе ходили упорные слухи, что он идейный и служебный «коллега» Круки. И историк Илья Азарьевич Верба, официально присланный для срочного исправления вреда, нанесённого нашим юным умам Анатолием Якобсоном» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 40).

Более чем убедительным подтверждением этого тезиса является реакция одного из выпускников на размещённую в Интернете фотографию Круковской, проделывающей манипуляции с пробиркой: «По-моему, Клавдия Андреевна получает уксусный альдегид из спирта, а в правой руке у неё медная проволока».

Вне всяких сомнений, Круковская учила школьников очень прилично и недаром была методистом Октябрьского РОНО (районного отдела народного образования) по химии.

Одна из упрощённых классификаций рода человеческого делит людей на «агрессоров» (тех, кто нападает на других) и «жертвы» (тех, на кого нападают). Клавдия Андреевна, безусловно, относилась к первой категории, точнее, к редкой разновидности «разумных агрессоров», у которых разум преобладает над агрессивностью.

Круковская никогда не нападала, если не была уверена в успехе и рисковала встретить серьёзный отпор. Она умела сдерживаться и терпеливо, иногда годами, ждать удобного момента. Это давалось с трудом, от постоянного напряжения аура недовольства и злости вокруг неё усиливалась, ощущалась почти физически.

Зато, когда наступал её звёздный час, Клавдия Андреевна не знала поражений. Думаю, история с моим поступлением в МГУ стала одной из немногих относительных неудач на её нелёгком жизненном пути.

Учеников из 11 «З» Клавдия Андреевна трогать остерегалась, поскольку прекрасно понимала, что ни Исаак Яковлевич Танатар, ни сменивший его на посту классного руководителя молодой преподаватель истории Борис Васильевич Орешин своих подопечных в обиду не дадут. Возможно, поэтому в параллельном классе Круковскую воспринимали спокойно и даже при случае по-доброму подшучивали над Клавдией Андреевной (Сергей Шелов. Журнал «Голос», издательство «Второй школы», 2009, № 6, стр. 20).

Заслуживает внимания мнение Бориса Макаревича, золотого медалиста, выпускника 1964 года (11 «З»): «Не согласен, что Клавдия Андреевна ненавидела школьников: она была строгой и у меня тоже не вызывала особых симпатий, но ненависти я не чувствовал».

Кстати, подобная тенденция прослеживается и в дальнейшем. С наибольшей «теплотой» о Круковской отзывались выпускники, у которых она была классным руководителем, хотя после победы над школьной администрацией в 1971 году Клавдия Андреевна не слишком церемонилась и с остальными.

До поры до времени Круковской приходилось взвешивать каждое своё слово. И надо сказать, за три года руководства нашим классом Клавдия Андреевна не позволила себе ни одного оскорбительного высказывания насчёт национальности учащихся. О скрытом антисемитизме Круковской можно было лишь догадываться по косвенным признакам (например, по списку неугодных учеников). За глаза мы называли её «химозой» или «Клавдией» (кличка «Крука» появилась уже после нас) и старались свести общение с Круковской к минимуму, что удавалось далеко не всегда.

Несмотря на отсутствие контакта с подопечными, в итоге Клавдия Андреевна добилась самого главного. Атмосфера в нашем классе не стала такой тёплой, как в параллельном 9 «З». Особенно наглядно разница во взаимоотношениях ощущалась позднее, когда мне довелось присутствовать на вечерах встречи выпускников и того, и другого математического класса.

Рискуя быть обвинённым в предвзятости, возьму на себя смелость утверждать: тому причиной кипучая деятельность Клавдии Андреевны. Бескомпромиссная борьба с любыми проявлениями самостоятельности, ожесточение и неприязнь создавали некую «радиоактивную зону», отравляли мысли и чувства, сеяли отчуждение. Более подробно о методах работы Круковской с классом сказано в моих воспоминаниях (Журнал «Голос», издание Лицея «Вторая школа», 2012, № 18, стр. 54—56, 59).

Разгон Второй школы начался весной 1971 года и проходил в два этапа. Намеренно короткими фразами, тщетно пытаясь казаться бесстрастным, этот мучительный для него процесс описывает Анатолий Александрович Якобсон.

«Около четырёх месяцев (с марта по июнь) школу обследовали десятки инспекторов. Старательно выискивались упущения. При составлении сводного акта проверки главные причины недовольства школой — причины идеологические — были спрятаны. За ширмой самых обычных «недочётов руководства», имевших или якобы имевших место в школе № 2, уволили директора и трёх его помощников. В знак протеста школу покинуло несколько учителей. Профессорские лекции постепенно сошли на нет. Ученики из отдалённых районов перешли в обычные школы.

Но ещё оставались в школе учителя, мешавшие проведению нового курса. И в феврале 1972 года начался новый этап чистки. Школу вновь наводнили группы инспекторов. В центре их внимания оказались ещё не выжитые историки и словесники старого состава. В результате все историки (кроме одного, работавшего лишь год при старой администрации) и все словесники принуждены были оставить школу» (Информационный бюллетень «Хроника текущих событий», выпуск 27,1972).

Некоторые уточнения к тексту Якобсона даёт Николай Формозов, выпускник 1972 года.

«В знак протеста школу покинули математики Борис Петрович Гейдман и Генрих Аронович Пистерман, физик Яков Васильевич Мозганов. Профессорские лекции немедленно запретили, а их оплату вменили в вину В.Ф. Овчинникову. Настоящий обвал, когда ученики уходили из школы целыми классами, произошёл летом 1972 года».

По словам моих одноклассников, сразу же после разгона школьной администрации устроили педсовет, и Круковская поднялась на трибуну первой из преподавателей.

Клавдия Андреевна сурово осудила гнилой дух, отсутствие идеалов, засилье евреев среди учащихся и педагогов при потворстве бывшего руководства.

Как оценивали личные качества Клавдии Андреевны её коллеги, учителя? В статье Н.В. Туговой даётся довольно сдержанная характеристика.

«Круковская была человеком с комплексами. Учила она неплохо, но, конечно, не могла сравниться с учителями математики, физики, литературы и истории. Видимо, завидовала. С учениками говорила резко и никакой самостоятельности не допускала, что противоречило духу школы. Ученики её не любили» (Записки о Второй школе, выпуск 2,2006, стр. 138—139).

А вот мнение Т.Л. Ошаниной.

«Чужеродной в коллективе изначально была лишь Круковская. Воинственная, злобная, она ненавидела всех, кто выделялся. Неугодным ученикам стремилась испортить биографию — могла в выпускном классе поставить двойку по химии, чтобы парень пошёл в армию, а не в институт. Была ярой антисемиткой» (Записки о Второй школе, выпуск 2,2006, стр.213).

При всей моей любви к Наталье Васильевне Туговой я практически полностью присоединяюсь к формулировке Ошаниной. Клавдия Андреевна никому не завидовала (себя она ставила весьма высоко), но тихо ненавидела администрацию, учителей и школьников, методично преследуя тех, до кого удавалось добраться.

Впрочем, надо признать: к некоторым ученикам, неравнодушным к химии, Круковская относилась нормально. С коллегами контакта не получалось, за двадцать лет пребывания во Второй школе Клавдия Андреевна тепло отозвалась лишь об одном из них, Алексее Филипповиче Макееве. По какому-то фантастическому совпадению в довоенные годы именно Макеев обучал её географии.

Большинство выпускников, в том числе я, считали Круковскую старой девой, списывая нетерпимость и зловредность химички на несложившуюся личную жизнь. Как выяснилось, мы сильно ошибались. У Клавдии Андреевны была вполне благополучная семья, любимый сын и любящий муж, учитель из другой школы. Свои бойцовские качества она проявляла только на работе.

В известной степени Круковской не повезло, до её прихода Вторая школа почти не отличалась от остальных по национальному составу. Процент евреев резко возрос с появлением математических классов и учеников со всей Москвы. Клавдия Андреевна постоянно чувствовала себя не в своей тарелке, но не уволилась, а честно боролась с «рассадником вольнодумства и сионизма», не сомневаясь в том, что делает благое

дело. При этом собственные доносы она (скорее всего, искренне) воспринимала как своевременные сигналы наверх.

В статье социолога Леонида Александровича Ашкинази о математических школах 60-х и 70-х годов Круковская упоминается в следующем контексте.

«Школа всё время была объектом пристального внимания. Стучали родители — после рассказов детей о том, что интересного они сегодня узнали. Стучала преподаватель химии К.А. Круковская, которая снискала такую лютую любовь школьников, что надписи «Крука-сука» не были редкостью. Говорят, что это граффити видели и по ту сторону океана: доказательств нет, но вот на мехмате МГУ эти надписи были» («Школа как феномен культуры». Журнал «Химия и жизнь», 1997, № 1).

Несмотря на негативное отношение к Клавдии Андреевне, мне кажется, что увековечивание памяти нелюбимой учительницы подобным образом не красит студентов мехмата МГУ, наверняка неглупых и образованных людей. Попытки придать непечатным надписям оттенок шутки (дескать, СУКА вовсе и не ругательство, а аббревиатура от «Советской Учительницы Клавдии Андреевны») выглядят достаточно неуклюже.

Правда, претензии можно предъявлять только к пионерам жанра. С годами эти граффити полностью утратили первоначальный смысл и превратились в своеобразные визитные карточки выпускников, не вызывающие никаких чувств, кроме радости узнавания: «Наши и здесь побывали!»

В Интернете о легендарной Круковской второшкольниками рассказано множество коротких историй, забавных и не очень. Приведу наиболее выдающиеся перлы, связанные с Клавдией Андреевной.

«Обещала выбить из нас «ненашенский» дух и семена сионизма».

«Стоя в химическом кабинете с пробиркой в руках, совершенно серьёзно произнесла: «В этой пробирке у меня остатки от трёх предыдущих классов».

«Перед тем как поставить оценку Шурику Горкину, листала классный журнал, чтобы на последних страницах найти, что у него записано в графе «национальность».

«Глядя на нас с укоризной, воскликнула: «Вот вы тут сидите, у вас папы-мамы — кандидаты-доктора. А стране не нужны кандидаты-доктора. Стране нужны уборщицы и солдаты!»

«Год 1972-й, первый урок химии. Круковская достаёт журнал, читает и спрашивает: «Кто здесь Рабинович?» Встаёт миниатюрная Маша и робко говорит: «Это я». — «Выйди вон из класса, плохо себя ведёшь».

«Контрольная по химии. Надо аккуратно смешать две вонючие жидкости для получения чего-то едкого. Все заняты своим делом. Тишина. За спиной Маши стоит Круковская и громким шёпотом приговаривает: «Сейчас прольёшь. Сейчас прольёшь». Оба события, увы, не выдуманы. Сегодня Маша — физик-теоретик».

«Посреди урока грозно обратилась к Серёже Абелю, мирно болтавшему с соседом: «Абель, ты интеллигент?» — «Ну да», — после тревожной паузы неуверенно протянул Серёжа. Почему-то этот ответ довёл Круковскую до бешенства. «Садись, хам!» — заорала она со всей ненавистью гегемона к прослойке и перешла на что-то химическое». Этот диалог содержится в воспоминаниях Евгения Бунимовича, выпускника 1970 года («Девятый класс. Вторая школа». Журнал «Знамя», 2012, № 12).

«Как-то в декабре в класс заглянул забежавший в школу выпускник: «Ой, здрассьте, Крука Абрамовна!» — сказал и исчез. На Круку было больно смотреть. Всё валилось у неё из рук до конца урока».

Некоторые из этих историй очень похожи на ученические байки, однако не удивлюсь, если они имели место в действительности. Вообще о Второй школе придумано множество мифов, частично или полностью подменяющих реальные события.

Приведу конкретный пример. В основном тексте «Записок о Второй школе» наш любимый учитель и наставник Исаак Яковлевич Танатар не упоминается вовсе, а в приложении (в биографических справках) о нём сказано следующее: «Танатар Исаак Яковлевич, учитель математики и программирования 2-й школы. ?1959—64. (Принимал математику у ученика из Канады на английском языке)» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 629).

На самом деле Исаак Яковлевич не преподавал программирования и работал во Второй школе с 1961 года. Но это обычные неточности, связанные с недостатком информации. А вот дополнение в скобках — чистейший миф.

Канадец Джон Ричмонд учился в нашем классе и неплохо справлялся с математикой от Танатара. Неидеальное владение русским языком немного мешало ему на уроках литературы, хотя и здесь он, в общем-то, выглядел достойно. Сдавать математику на английском Джону не требовалось, а Исааку Яковлевичу по состоянию здоровья было не до экспериментов: выпускные экзамены в 1964 году стали его лебединой песней.

В последние годы во второшкольном журнале «Голос» появились подлинные воспоминания об Исааке Яковлевиче Танатаре (Сергей Шелов, 2008, № 5, стр. 24—26), (Борис Рывкин, 2012, № 18, стр. 56—57).

Ученики из его любимого 11 «З» переиздали написанный им и ставший библиографической редкостью замечательный учебник (Танатар И.Я. «Геометрические преобразования графиков функций». М., издательство МЦНМО, 2012. — 152 с).

Впрочем, мифы довольно живучи, не исключено, что для большинства выпускников Второй школы Исаак Яковлевич Танатар так и останется всего лишь учителем, «принимавшим математику у ученика из Канады на английском языке».

Но вернёмся к Клавдии Андреевне Круковской. После замены руководства и ухода опальных учителей авторитет Круковской в разгромленной школе неимоверно вырос. Теперь Клавдия Андреевна могла позволить себе говорить и делать то, что считала нужным, не оглядываясь на общественное мнение.

Огорчало лишь одно: год за годом неблагодарные школьники и выпускники отзывались о наставнице с нескрываемой неприязнью. Да и коллеги, учителя перестали мириться с её выходками. Вспоминает Андрей Гордон, выпускник 1972 года:

«В середине учебного года в девятом классе на грубые выпады Круковской ответил Володя Айзенберг: «Клавдия Андреевна, вы, наверное, Чижика съели». Сказку Салтыкова-Щедрина «Медведь на воеводстве» (от поставленного лесным воеводой Топтыгина ожидали серьёзных кровопролитий, а он осрамился, под пьяную руку съел маленького Чижика. — Б. Р.) читали многие, и класс засмеялся. Круковская не поняла, о чём речь, и от этого ей стало ещё обиднее. Она стала добиваться, чтобы Айзенберга исключили из школы, однако другие учителя отстояли Володю. В итоге его перевели в параллельный класс».

«В конце десятого класса Круковская написала большинству моих одноклассников очень плохие характеристики, с которыми могли не принять в институт. И вновь вмешались остальные преподаватели, в авральном режиме подготовив нормальные характеристики».

«На выпускном пикнике в подмосковном лесу Круковская неожиданно отказалась принять угощение родителей и вполне серьёзно заявила: «Вы хотите отравить меня!»

«Ученик десятого класса Андрей Кутьин жестоко посмеялся над Круковской. Он раздобыл в Мосгорсправке домашний телефон Клавдии Андреевны и развесил в районе метро «Октябрьская» кучу объявлений следующего содержания: «Предлагает свои услуги опытная няня Клавдия Абрамовна Круковер, телефон такой-то». Несколько дней телефон Круковской не умолкал. После этого Клавдия Андреевна поменяла номер

телефона и даже засекретила его. Во всяком случае, Мосгорсправка перестала давать её номер. Похоже на анекдот, но это правда».

Сердце Круковской постепенно смягчалось, возможно, сказывался возраст (в 1976 году Клавдии Андреевне исполнилось 55 лет). У неё появились «любимчики» из числа учеников, своеобразная отдушина, помогающая расслабиться и поговорить по-хорошему.

В 1979 году Круковская взялась преподавать ещё и биологию, но опыт работы на два фронта оказался неудачным и продолжения не имел. В 1980 году Клавдия Андреевна уволилась из Второй школы и перешла в школу для больных детей. Далее следы Круковской теряются, она окончательно становится мифологической фигурой.

К жизни и судьбе Клавдии Андреевны можно относиться по-разному. Подавляющее большинство выпускников времён разгона Второй школы настроено к ней крайне жёстко и недоброжелательно.

В 2011 году отторжение Круковской наглядно проявилось на праздновании 55-летия школы, в ходе моего поздравительного выступления. Стоило упомянуть, что классным руководителем у нас была Клавдия Андреевна, и по актовому залу прокатился гул неодобрения, как на футбольном стадионе или на плохом спектакле.

Света Бухенская, в школьные годы не раз защищавшая одноклассников от нападок Круковской и даже имевшая по этому поводу неприятные разговоры с директором (в те времена Владимир Фёдорович почему-то поддерживал Клавдию Андреевну), спустя полвека высказала интересную, хотя и несколько спорную мысль: «У Круковской хватало заскоков, и всё-таки она оставалась сильной личностью и принципиальным человеком. Те, кто её понимал, начинали ценить Клавдию Андреевну».

Готов согласиться с первой частью утверждения и в какой-то мере понимаю побудительные мотивы Круковской, а вот уважать её, увы, не получается. Не стоит забывать и о чувствах пострадавших от действий Клавдии Андреевны людей, а их за двадцать лет набралось немало.

АЛЕКСЕЙ ФИЛИППОВИЧ МАКЕЕВ

В отличие от Круковской, Алексей Филиппович Макеев не был столь одиозной и однозначной фигурой. В разные периоды своей исковерканной, но яркой жизни он представал перед окружающими в самых различных ипостасях.

Политзаключённый, узник сталинских лагерей (более шестнадцати лет). Участник и один из лидеров восстания заключённых в Кенгире.

Строгий, насмешливый и талантливый учитель географии. Бесстрашный и неутомимый энтузиаст, организатор туристических походов. Тиран и деспот, нежно любимый учениками.

Противоречивая невезучая личность, чьи оплошности никогда не прощались. Отверженный, дважды обвинённый в предательстве, которого не совершал. Жертва наветов и клеветы. Самоубийца.

Таким остался в памяти выпускников Алексей Филиппович (он же «Филиппыч», «Фантомас» и «А.Ф.»), настоящий человек-оркестр.

Из-за чего молодой преподаватель географии с двумя высшими образованиями (экономическим и географическим) попал под 58-ю статью? История достаточно типична, о ней в своих рукописных воспоминаниях рассказывает сам Алексей Филиппович.

В вагоне было тесно. Бессонные ночи на фронте сказались быстро. Проснулся около двух часов ночи за Рязанью.

— Крепко вы спите, — сказала женщина, — проверяли документы и билеты, а вас не могли разбудить, сказали, утром придут.

— Бывает. Первый раз без сирен и зениток спокойно спал.

Сосед по полке спросил:

— На фронте были?

— Под Ельней.

— Как там дела идут?

— Неважно. Наши отступают.

— Почему так?

— У немцев взаимодействие всех родов оружия, а мы, если даём отпор, то одними пушками.

Из соседнего купе резкий и противный голос вмешался:

— Откуда вы так хорошо знаете немецкую армию?

— По газетам, — в тон ему бросил я.

— Ишь, какой грамотный вояка!

— Вы ещё от бабьей юбки не отрывались. Поезжайте на фронт, покритикуйте там немецкую армию. А этот поезд идёт на Ташкент.

В вагоне кто-то засмеялся.

Поезд остановился на станции Сасово. Ко мне подошли двое в малиновых фуражках — сотрудники транспортного НКВД.

— Куда едете?

— В Куйбышев.

— Где ваши вещи?

— В вагоне.

— Вам придётся сойти с поезда.

— Зачем?

— Мы проверим вещи и документы.

— А как же с билетом? Мне так трудно удалось выехать!

— Не волнуйтесь. На поезд мы вас посадим. Заберите вещи и выходите из вагона.

Через несколько минут два носильщика, оперативники и я переступали порог транспортного НКВД. Человек в сером брезентовом плаще заметил: «Отвоевался».

После обыска меня отвели в кабинет, где находилось пятеро мужчин. Человек в форме без знаков различия спросил:

— Вы знаете этих людей?

— Нет.

— А вы — этого человека?

— Это тот самый, который расхваливал гитлеровскую армию, — ответил один из них, а двое остальных утвердительно кивнули головами.

— Немецкую армию я не восхвалял.

— Вы свободны, — обратился сидящий за столом к троим в штатском, — за бдительность спасибо. А вы, Леонтьев (в своих воспоминаниях Алексей Филиппович изменил фамилию «Макеев» на «Леонтьев». — Б. Р.), арестованы за антисоветскую агитацию в поезде № 74».

И, безучастно скользнув по моему лицу, добавил:

— В ночь с 3-го на 4-е октября 1941 года.

Следователь посадил меня на табуретку посреди комнаты, достал бланки и папку «Дело».

— Почему вы на фронте с паспортом были?

— Я строил со школьниками противотанковые рвы под Ельней.

— Каким образом вы попали в поезд № 74?

— Нам грозил плен, но нас вывезли в Москву. Москворецкий райвоенкомат оставил меня до особого распоряжения.

Следователь в течение получаса оформил весь допрос и, достав дырокол, сброшюровал всё в папку «Дело».

— Зачем вы портите паспорт?

— Вам он больше не нужен.

Он протянул мне папку. Дело было простым. Трое пассажиров написали на меня заявление. Из свидетельских анкет я узнал, что все трое — руководящие работники Рязанской области.

В обвинительном заключении были слова: «Хотя виновным себя не признал, но материалами следствия доказано...» Позже я встречал глухонемых, осуждённых за антисоветскую агитацию.

Спустя месяц Макеева пустили по этапу. Линейный трибунал в Рязани заседал недолго. Председатель спросил:

— Признаёте себя виновным?

— Нет.

— Свидетель, вы подтверждаете свои показания?

— Да.

— Ваше последнее слово, подсудимый.

— Прошу отправить меня на фронт.

Алексея Филипповича вывели и через пять минут зачитали приговор. Именем Союза Советских Социалистических Республик его осудили по статье 58—10, ч. 2 на десять лет с конфискацией имущества и поражением в правах на четыре года.

Более полно эпизод с арестом и осуждением А.Ф. Макеева изложен в статье Александра Суетнова («Филиппыч. Смертельное эхо Архипелага ГУЛАГ». Независимая газета, 20.12.1997, стр. 8). В дальнейшем Макеева Алексея Филипповича, 1913 года рождения, уроженца города Чкалова (Оренбурга), русского, из рабочих, судили за «антисоветскую агитацию» ещё дважды.

В 1942 году вторично осуждён по статье 58—10, ч. 2 и приговорён к десяти годам ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей). В 1947 году осуждён лагерным судом Степлага по статье 58—10, ч. 1 на десять лет (Зубарев Д.И., Кузовкин Г.В. «Хроника восстания в Степлаге». М., 2004).

Похожая история когда-то произошла с моим отцом. Молодой учитель математики (ему не исполнилось и двадцати двух) в 1927 году принял участие в политическом диспуте, организованном властями с обещанием не привлекать к ответственности за убеждения. В своём выступлении поддержал Троцкого. В тот же день от него отреклась жена, а сам Михаил Борисович Рывкин был арестован и провёл шесть лет в лагерях. Позднее воевал в химических войсках и награждён медалью «За победу над Германией».

В 1949 году отца повторно арестовали и объявили английским шпионом. Не добившись признания, отправили на поселение в деревню Бобровку Большеулуйского района Красноярского края. «На прогулку!» — с горьким юмором говорил он в ссылке дочерям и сыну. Мать с тремя малолетними детьми (я был младшим) в 24 часа выселили из общежития. Семье изменника Родины пришлось добровольно уехать в Бобровку.

Освободившись по амнистии в 1953 году, отец вернулся в Москву и преподавал математику в школе. Полностью реабилитирован в 1957 году.

О восстании заключённых в посёлке Кенгир Карагандинской области Казахской ССР написано довольно много. После первой ласточки Александра Исаевича Солженицына «Сорок дней Кенгира» («Архипелаг ГУЛАГ», том 3, глава 12. Париж, YMCA — PRESS, 1975) появились другие, более объективные и взвешенные публикации, например упомянутая выше «Хроника восстания в Степлаге» и «Кенгир: 40 дней и 50 лет» (Формозов Н.А. Газета «30 октября», 2004, № 44—45).

Причиной волнений стали зверства охранников. Одиночные убийства лагерников происходили регулярно, чашу терпения переполнила массовая расправа на Пасху. Две колонны заключённых, мужская и женская, при встрече вопреки правилам обменялись приветствиями. Часовой открыл автоматный огонь на поражение. В итоге 13 человек были убиты, 33 ранены, 5 умерли от ранений.

Восстание началось 16 мая 1954 года и продолжалось 42 дня. Для ведения переговоров с администрацией и представителями власти избрали комиссию из шести человек, в состав которой вошёл Макеев.

Повстанцы выдвинули несколько требований, по теперешним меркам сравнительно скромных, но с точки зрения начальства абсолютно неприемлемых (в частности, наказать виновных в убийствах и тех, кто избивал женщин). Долгие многоступенчатые переговоры с лагерной администрацией, приезжими генералами и высокими чинами из Москвы оказались безрезультатными.

Стало ясно, что власти взяли курс на вооружённое подавление мятежа. В этой ситуации Макеев попытался спасти так называемых «малолеток» (лиц, попавших в лагерь в возрасте до 18 лет), которых в 1954 году по указу Верховного Совета СССР повсеместно освобождали.

К сожалению, Алексею Филипповичу удалось вывести лишь 13 человек из 409. Вместе с ними 3 июня он покинул зону. Остальные «малолетки» на его призыв не откликнулись. То ли из солидарности, то ли опасаясь вооружённых самодельными саблями и пиками телохранителей двух других лидеров, Кузнецова и Слученкова. А может, просто не понимали, что происходит.

Штурм осаждённой зоны с использованием танков Т-34 произошёл утром 26 июня. Восстание было подавлено, погибло более 600 заключённых. Большинство участников отправили в лагеря для особо опасных преступников, откуда многие так и не вернулись.

Освободившись в 1957 году, Макеев приехал в Москву. Недавнему политзаключённому посчастливилось трудоустроиться преподавателем географии во Вторую школу.

Как могло случиться такое чудо? Исчерпывающий и слегка ироничный ответ на этот вопрос дан Владимиром Фёдоровичем Овчинниковым почти полвека спустя.

«Учителя позволяли себе роскошь честно отвечать на ребячьи вопросы, и часто их версия расходилась с официально принятой. Это было на всех уроках, но особенно на уроках литературы и истории, в меньшей степени — географии. В школе, например, работал учитель географии Макеев, который часть своей жизни отсидел в лагерях. Он, конечно, проявлял большую осторожность, но, тем не менее, было известно, что Макеев — участник восстания в Караганде, фигура несколько легендарная. Ну, какой бы дурак взял его на работу в школу, а вот я таким дураком был. И я себе позволял брать тех учителей, которых считал необходимым взять, стоило это делать или не стоило. Теперь я считаю, что стоило» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 109).

По рассказам учителей, первая встреча Овчинникова с Макеевым произошла в коридоре Отдела народного образования Ленинского района. Владимир Фёдорович обратил внимание на измождённого мужчину, который сидел на скамейке и беззвучно плакал. В полном молчании по обеим щекам скатывались слёзы. Оказалось, что директор школы, где тогда работал Алексей Филиппович, многократно урезал количество часов репрессированного учителя географии, обрекая на полуголодное существование. Уточнив у инспектрисы РОНО данные о Макееве, Владимир Фёдорович предложил ему перейти во Вторую школу.

На учеников Алексей Филиппович Макеев производил потрясающее впечатление. Абсолютно лысый, слегка насмешливый, он не давал ленивым школярам возможности расслабиться. Зоркие глаза Алексея Филипповича незамедлительно распознавали болтунов и мечтателей. Подозреваемый подвергался простой проверке: «Повтори, о чём я говорил!» Правила игры оставались неизменными: за верный ответ ученик поощрялся пятёркой, неточность или промедление карались единицей.

Диапазон оценок расширялся с помощью математических знаков. Отсутствие контурной карты тянуло на «два с минусом», «два с плюсом» и даже на «три с двумя минусами» в зависимости от находчивости ученика при объяснении причины. Нередко за 45 минут дневник школьника украшался десятком отметок, в основном единиц. При подведении результатов за четверть учитель смягчался, вместо двоек и троек выставлялись четвёрки и пятёрки. В девятых классах Макеев выводил итоговые оценки строже.

Ребята постарше, ходившие с Макеевым в дальние походы, отзывались о нём с большим уважением. Ученики младших классов, несмотря

на суровый вид, считали Алексея Филипповича весельчаком, юмористом и, разумеется, понятия не имели о трагическом прошлом преподавателя.

С годами Макеев усовершенствовал систему поощрений и наказаний, включив в качестве составного элемента работу с контурными картами. Нашего выпуска 1964 года новшество, к счастью, не коснулось.

Школьники могли по-разному относиться к географии, в любом случае полученные от Алексея Филипповича знания сохранялись навсегда. Приведу некоторые выдержки из воспоминаний выпускников последующих лет (с 1968-го по 1970-й).

«Блестящим учителем был Алексей Филиппович Макеев. Его курс назывался «Экономическая география зарубежных стран». Географией я увлекался лет с десяти и, в общем-то, неплохо её знал.

Однако и мне приходилось туго, особенно когда Макеев давал короткие контрольные работы на 10—15 минут. Он внезапно объявлял: «Достать листки бумаги и убрать всё остальное!» Все кричали: «Без предупреждения!» — но протесты не помогали.

Железная дисциплина позволяла многое сделать за один урок. Методика преподавания Макеева уже тогда соответствовала хорошей американской школе, где отметка зависит от систематической работы на протяжении четверти, а экзамен в конце фактически ничего не решает.

Макеев сам оборудовал свой класс узкоплёночным проектором и почти на каждом уроке показывал фильм о стране или регионе, который мы проходили. Мне трудно даже представить себе, сколько времени и энергии он тратил, чтобы заполучить эти фильмы» (Александр Колчинский. Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 405—406).

«География никогда не была моим любимым предметом. Ни в коем случае не вменяю это в вину А.Ф. Если я правильно помню, в школе бывали периоды кабинетной системы. Орды школьников перемещались из одного кабинета в другой, а преподаватели оставались на местах. Бывало и наоборот: ученики сидели в своём классе, а учителя ходили между ними.

Но кабинета географии преобразования не касались. Там и только там всегда проходили уроки географии и никакие другие. На окнах были чёрные занавески, в конце урока А.Ф. показывал фильм.

Тех, кто получал двойки, он делил на три группы: «новички», «рецидивисты» и «профессионалы». Новичку надлежало сделать контурную карту за последний урок, рецидивисту — за месяц, а профессионалу — за всю четверть» (Наталья Симонович. Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 269—270).

«Уроки географии были интересными, а оценки — справедливыми. Начинаю именно с географии, поскольку знания, полученные от Алексея Филипповича, оказались актуальны и в застойные времена, и в перестроечные.

Совсем немного людей встретилось мне на пути, чей совет в форме «а как бы на моём месте поступил...» был востребован даже через десятки лет после ухода человека из моей жизни и из жизни вообще» (Андрей Карлсен. Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 333).

«Как-то Филиппыч вытащил меня к доске для ответа по фильму «Климат Прибалтики», показанному на прошлом уроке. Сказав несколько слов, я тему исчерпал, однако почувствовал, что учителя это не устроило.

Начал импровизировать — вспомнил минувшее лето в Паланге, привёл цитату из Рождественского: «Паланга — значит, идут дожди». Указал на карте, по какой дороге бежали на юг отдыхающие автомобилисты.

Когда я замолчал, последовал вердикт Макеева: «За ответ — два, за артистизм — пять, итого — три с минусом». Контурных карт удалось избежать» (Виктор Тумаркин. Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 286).

И, конечно же, не обходилось без курьёзных высказываний. Вот некоторые перлы, изречённые Алексеем Филипповичем.

«Сахарный тростник рубят в основном негры. Настоящий кубинец любит пить кофе, читать газеты, смотреть корриду и футбол, курить сигару, играть на гитаре и петь песни. В крайнем случае — взять винтовку и сделать революцию. Но чтобы работать...»

«Если бы мы собирали с одного гектара столько зерна, сколько в Голландии, то смогли бы прокормить ещё одного такого друга, как Мао Цзэдун и его группа».

«По текущей ситуации в Африке ученица уверенно заявила: «Косой Бубу напал на Патет Лао (Касавубу — президент Конго, Патет Лао — национально-освободительное движение Лаоса. — Б. Р.)».

«Если машина не придёт в два часа, уходим в час».

«У меня годовой план по единицам должен быть выполнен».

«Тумаркин, сядь, а то напишу тебе в дневнике: «Беспричинно вскакивает».

«Наводящий вопрос: урок учил?»

«Ставлю тебе единицу и двойку. Двойку за то, что ничего не знаешь, а единицу за то, что тянул время».

Более полно шутки от Макеева представлены в приложении «Крупицы золота» к «Запискам о Второй школе» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 557—558).

Внеклассную работу с учащимися вели многие ведущие учителя Второй школы. У каждого из них имелось своё любимое занятие, приносившее огромную радость и порой оттеснявшее на второй план основную преподавательскую деятельность.

Исаак Семёнович Збарский неотделим от ЛТК (литературно-театрального коллектива), Феликс Александрович Раскольников опекал газету «Молодость», а Наталья Васильевна Тугова создала школьный кинотеатр «Эллипс». Анатолий Александрович Якобсон организовал факультатив по творчеству Блока, читал лекции об Ахматовой и Пастернаке.

Лекции о Пушкине несколько лет читал Валентин Семёнович Непомнящий (он не являлся штатным сотрудником школы, в тот период был безработным, а впоследствии стал одним из ведущих пушкинистов России).

Виктор Исаакович Камянов вёл факультатив по современной литературе, делал обзоры толстых журналов и кинематографических новинок. Татьяна Львовна Ошанина руководила клубом интересных встреч, куда приглашались необыкновенные гости. Герман Наумович Фейн читал лекции о творчестве Л.Н. Толстого, возглавлял жаркие дискуссии и диспуты.

Эти и другие знаковые эпизоды из жизни Второй школы отражены в статье Н.В. Туговой «О воспитательной работе и коллективе единомышленников» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 122—125).

Всепоглощающей страстью Алексея Филипповича Макеева стали туристические походы со школьниками. Об этом достаточно подробно и объективно рассказывает Н.В. Тугова.

«Алексей Филиппович Макеев отвечал за туристический сектор, это ему принадлежала идея походов. Человек сложный, но талантливый учитель географии и хороший организатор, он проводил перекрёстные звёздные походы выходного дня с занесением маршрутов на большую карту Подмосковья. Классы соревновались между собой, кто больше километров прошёл.

Постоянными были классные турпоходы и поездки в каникулы. Алексей Филиппович всегда ездил в очередной трудовой лагерь (в Жигули, Ялту, Абхазию), обычно руководителем.

Готовку еды в вёдрах на 40—60 человек брал на себя. Бывало, вспылит из-за какого-нибудь нарушения дисциплины, выльет еду, разобьёт ребячью гитару, накричит на учителей, а потом опять нормальный человек, обеспечивающий всех билетами, палатками, едой» (Второшкольная газета, 2004, выпуск № 1), (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 127).

Во времена моей учёбы отбор участников похода проходил по неписаным, но жёстким правилам. Шестиклассника Юру Тютюнника, которого Алексей Филиппович в порядке исключения взял в дальний поход вместе с девятиклассниками, во дворе всерьёз зауважали. Рассказы о том, как учитель географии горой стоит за своих ребят, передавались из уст в уста. Особенно понравился хулиганистым подросткам случай, когда в пылу жаркого спора за место для ночёвки Макеев назвал несговорчивую начальницу конкурентной группы «блатной Жучкой».

По каким-то неизвестным причинам наш класс никогда не входил в сферу влияния Алексея Филипповича. Мне ни разу не пришлось пойти в поход под его руководством, о чём до сих пор сожалею. Остаётся предоставить слово тем, кому выпала удача.

Вспоминает Виктор Тумаркин, выпускник 1969 года (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 302—303).

«В школе существовали давние туристские традиции, связанные с именем Алексея Филипповича Макеева. Неутомимый энтузиаст, каждое лето он вывозил школьников в Жигули, а походы по Подмосковью в течение года рассматривал как подготовку к летнему лагерю. Филиппыч имел удостоверения инструктора по туризму и плаванию и смеялся: «Таких двойных инструкторов у нас в стране меньше, чем министров».

Поездка в Жигули в июне 1966 года была замечательной. Палаточный лагерь стоял в лесу, прямо над берегом Волги. С погодой повезло, мы много купались. Филиппыч обозначил зону для купания и пристально за нами наблюдал. Новичков учил плавать, при этом заставлял двигаться против течения. Устраивал соревнования с обязательным участием, не умеющие плавать должны были семенить вдоль берега по пояс в воде. Скептически относился к нашим потугам ловить рыбу. Потом достал где-то лодку, уплыл на ней и вернулся гордый с огромной щукой.

Немножко раздражала страсть Филиппыча устраивать общие собрания и конкурсы художественной самодеятельности с принудительным присутствием, но это были мелочи. Уезжали в надежде вернуться через год».

В воспоминаниях Сергея Недоспасова, ещё одного выпускника 1969 года, имеется интереснейший подраздел «Случай на платформе» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 261—264), как нельзя лучше раскрывающий взрывной характер Алексея Филипповича. Из-за большого объёма текста приведу лишь три фрагмента.

«Этот случай относится, скорее всего, к маю 1968 года. Мы были тогда свидетелями невероятного — дружбы двух наших учителей Алексея Филипповича Макеева и Анатолия Александровича Якобсона. Думаю, многие об этом не знают. Трудно представить себе более непохожих людей, чем Филиппыч и Якобсон. Пожалуй, только две черты их объединяли — внутренняя сила и личное бесстрашие. В походах и поездках я видел Филиппыча во многих сложных ситуациях, где его смелые и решительные действия предотвратили крупные неприятности (могли пострадать школьники). Хотя, конечно, все эти ситуации — пустяк по сравнению с тем, через что он прошёл во время войны и 16 лет лагерей (а забыть про это он не мог — в походе по Карпатам мы попали в скромную гостиницу в горах, и Филиппыч, увидев нары, на которых предстояло провести ночь, заплакал). А Анатолию Александровичу Якобсону буквально через несколько месяцев предстояло выйти на Красную площадь и быть арестованным».

«На платформе почти никого не было, кроме трёх подвыпивших парней лет двадцати, тех, кого принято собирательно именовать хулиганами. Один стоял в обнимку с девахой, у другого в руках была бутылка. Появление на платформе малорослых представителей гнилой интеллигенции вызвало у хулиганов естественное желание покуражиться. Сначала прицепились к одному из ребят, представителю некоренной национальности, потом переключились на наших девчонок. Якобсон сразу поспешил в гущу событий и начал освобождать лямку рюкзака. В это время в конце платформы показалась голова Филиппыча в белой широкополой шляпе, защищавшей лысину от солнца. Он мгновенно сориентировался в ситуации и зычным голосом объявил на всю платформу: «Так, слушай мою команду! Отойти от них и не разговаривать!» Это высказывание показалось обидным, и хулиган с бутылкой произнёс непечатное выражение, содержащее обращение к Филиппычу: «... шляпа». К этому моменту Якобсон уже вошёл в лёгкий клинч с одним из хулиганов. Было видно, как напряглись бицепсы у Анатолия Александровича, шансы которого против подвыпившего противника выглядели явно предпочтительней (к тому же Якобсон в юности боксировал). Однако до драки не дошло. Филиппыч по-мальчишески задиристо вос-

кликнул: «А, он ещё и дразнится?!» Кто ходил с Филиппычем — знает, что тот не разрешал без нужды ничего рубить в лесу, поэтому многие элементарные предметы туристского быта мы носили с собой. Короче, человек пять несли стойки для палаток — такие струганые колья длиной около метра. Приблизившись к хулиганам, один из которых был частично обездвижен Якобсоном, Филиппыч сказал: «Толя, да что с ними разговаривать?» И, не снимая рюкзака, отвёл руку немного назад. Поняв его без слов, один из наших «туристов» вложил в руку Филиппыча деревянный кол. «Да что с ними разговаривать?» — повторил Филиппыч. Мгновенно размахнувшись и даже приподнявшись на носки, он ударил этим колом хулигана с бутылкой прямо по голове. Я и все остальные внутренне приготовились к разбитой голове, луже крови и т.д. Ничего подобного не произошло — кол с треском сломался посередине, никаких видимых повреждений на голове хулигана не появилось (колья были тонкими и совершенно сухими). У хулигана подкосились ноги, и он стоял перед Филиппычем на полусогнутых. «Да что с ними разговаривать?» — крикнул Филиппыч и вновь отвёл руку назад. Ещё один кол с треском разбился об голову частично протрезвевшего хулигана. Решительность и напор — залог победы. Дружки не успели прийти на помощь, асимметричного ответа бутылкой не последовало. С грохотом налетела электричка, открылись двери».

«Филиппыч и Якобсон оба сели, расположились, возбуждение постепенно стало спадать. Потекла беседа: «Толя, я наше производство знаю, не надо ребятам идти на производство, даже после института. И в строительство не надо, знаю я строительство. И в армию не надо. Только наука и осталась, только наука. Да и то, надо быстро. Окончил университет — аспирантура, дальше — сразу кандидатская, докторская». Народ внимал. О хулиганах уже все забыли».

Кстати, именно Серёже Недоспасову принадлежала та самая злосчастная шестиструнка. В подмосковном походе Юра Збарский позволил себе во время общего собрания взять аккорд. Разъярённый Макеев отнял у него гитару, тут же разбил и бросил в костёр.

Шестиструнка была обыкновенной, однако на последовавший однажды вопрос: «Можно ли взять в поход гитару?» — Алексей Филиппович ответил: «Берите, но имейте в виду, что в прошлом году я сломал гитару, инкрустированную серебром».

Несмотря на огромную нагрузку, двужильный Макеев возглавлял ещё и кружок по спортивному ориентированию. Подготовка юных спортсменов велась отнюдь не на любительском уровне.

Семеро питомцев Алексея Филипповича стали мастерами спорта. Один из них, выпускник 1971 года Андрей Лосев, после завершения спортивной карьеры избирался председателем Научно-методической комиссии ФСО (Федерации спортивного ориентирования) СССР и России.

В 1969 году у Алексея Филипповича произошёл конфликт с директором. Достоверные сведения о первоисточнике разногласий отсутствуют, но, возможно, погорячились оба. Судя по всему, встал вопрос о частичном или полном отлучении Макеева от туристического сектора, и Алексей Филиппович переживал такое отношение к нему крайне болезненно. Ситуацию в определённой степени проясняют выдержки из воспоминаний Андрея Карлсена, выпускника 1970 года (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 338—339).

«К тому времени (лето 1969 года. — Б. Р.) Алексея Филипповича по неизвестным мне причинам от организации поездки в Абхазию отстранили. Как человек приличный, Алексей Филиппович, чтобы не страдали дети, был готов цивилизованно передать дела. К сожалению, тем, кто не был способен его заменить.

Впервые я летел самолётом, и моим соседом оказался Алексей Филиппович. Ему неинтересно было разговаривать со мной. Осталось ощущение, что он был обижен. Родители могли бы отстоять его право ездить с детьми. Не сделали этого. Но не со школьником это обсуждать... Он сдал дела, представил местному начальству новых руководителей и уехал».

Почему Алексея Филипповича отстранили? Рискну предположить, что опытный администратор Владимир Фёдорович Овчинников почувствовал потенциальную опасность походов под руководством Макеева. Беспокоила и прошлогодняя потасовка преподавателей (того же Макеева и Якобсона) с пьяной шпаной (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 261—264), и специфика хозяйственной деятельности Макеева.

Чтобы достойно кормить школьников (не как в пионерлагере), ему приходилось договариваться с продуктовыми базами на взаимовыгодных условиях, делать подношения абхазскому начальству. Конечно, Алексей Филиппович действовал не ради наживы, а в интересах ребят, тем не менее возможные последствия могли оказаться плачевными не только для него, но и для дирекции Второй школы.

Не исключаю, что неожиданное отстранение Макеева от поездок с учениками объяснялось и естественным желанием директора лично контролировать все спортивные и туристские мероприятия. В связи со сказанным обращает на себя внимание исчезновение простой и понятной фразы, которая присутствовала в первой версии статьи Н.В. Туговой: «Это

ему (Макееву. — Б. Р.) принадлежала идея походов» («О воспитательной внеурочной работе. О коллективе единомышленников». Второшкольная газета, 2004, выпуск № 1).

Вместо неё во второй версии статьи появился принципиально иной абзац (который, впрочем, отдаёт должное и усилиям А.Ф. Макеева): «Владимир Фёдорович был во главе всех спортивных и туристских мероприятий и участником походов и слётов. Два раза в году вся школа с учителями и детьми выезжала за город (зимой на лыжах). Соревнования и игры непременно. Первым помощником в этой работе был Алексей Филиппович Макеев» («О воспитательной работе и коллективе единомышленников». Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 127).

Всё же напрашивается вопрос: кому принадлежала идея походов и кто кому был помощником? К сожалению, переписывание истории по самым разным мотивам сегодня стало распространённым и даже модным явлением (а может быть, так было всегда?).

Трудно смириться с потерей любимого дела, ещё сложней бороться на равных с непосредственным начальством. Алексей Филиппович начал писать жалобы в вышестоящие инстанции с просьбой отменить распоряжение директора. Способ достаточно сомнительный и заведомо бесполезный. Возможно, Владимиру Фёдоровичу не следовало нарушать многолетний баланс и отстранять Макеева от хорошо ему удававшихся поездок с учениками, но в любом случае, будучи директором, он имел на это полное право.

В 1971 году, прощаясь с преподавателями, уволенный Овчинников впервые назвал фамилии доносчиков: Круковская, Макеев, Ушаков. Ранее информация о «пятой колонне» наружу не выходила. Тем самым Владимир Фёдорович фактически — увы! — приравнял жалобы Макеева по одному конкретному поводу к доносам Круковской на Вторую школу. Позднее появились высказывания некоторых учителей и выпускников, представляющие собой расширенную трактовку слов Овчинникова.

Вот фраза из воспоминаний Евгения Бунимовича: «В год нашего выпуска (1970 год. — Б. Р.) Фантомас поставил свою подпись под доносом на Вторую школу — рядом с подписью Бегемота (имеются в виду Макеев и Ушаков. — Б. Р.)» («Девятый класс. Вторая школа». Журнал «Знамя», 2012, № 12).

Замечу, что сам Овчинников, хотя косвенно и включил Макеева в список доносчиков, однако никогда не утверждал напрямую о наличии хотя бы одного совместного письма против Второй школы с участием и Круковской, и Макеева. Возможно, я в чём-то ошибаюсь. Раздосадованный отстранением от походов и отсутствием реакции на жалобы со стороны

высокого начальства, Макеев действительно мог поставить свою подпись под письмом Круковской. К сожалению (или к счастью?), найти тексты этих писем в Интернете мне не удалось.

Большинство выпускников, знавших Алексея Филипповича, слухам и обвинениям в его адрес не поверили. Ни мои одноклассники, ни выпускники последующих нескольких лет не могли представить Макеева, бесстрашного и до прямолинейности честного человека, в неприглядной роли доносчика. Настолько прочной оказалась высокая репутация Алексея Филипповича, заработанная за десятилетие отеческой заботы об учениках.

К сожалению, в 1972 году Макеев одним необдуманным поступком подорвал свой авторитет. На уроке географии он в грубой и недостойной форме ругал Овчинникова, откровенно радуясь его снятию. Между прочим, даже Круковская, приложившая массу усилий для разгона Второй школы, не рискнула праздновать победу и в присутствии учеников вела себя крайне осмотрительно.

Понятно, что Макеев не простил бывшему директору слова «доносчик», но всему есть предел. Владимир Фёдорович Овчинников неотделим от истории Второй школы и её достижений. Пытаясь свести с ним счёты, Алексей Филиппович зашёл слишком далеко. Для окружающих он превратился в пособника власти, стремившейся покончить с атмосферой свободомыслия, честности и творчества, созданной во Второй школе десятками учителей (в том числе и самим Макеевым) и тысячами учеников.

Должность преподавателя географии и начальника летних школьных лагерей Алексей Филиппович сохранял до 1976 года, затем уволился по собственному желанию. Наверное, походы продолжались и после разгрома Второй школы, однако обнаружить какие-либо воспоминания выпускников по этому поводу я не смог.

Прошло более двадцати лет со дня подавления Кенгирского восстания, когда оно вновь напомнило о себе. В Париже вышел в свет том 3 произведения А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». К сожалению, в главе 12 «Сорок дней Кенгира» автор придерживался совершенно недопустимого для писателя-документалиста стиля.

Используя в тексте выдержки из предоставленных ему воспоминаний самого Макеева, Солженицын всякий раз сопровождал их собственным комментарием, необоснованным и язвительным. Смысл высказываний Макеева сознательно искажался.

Политзаключённый, дважды избиравшийся восставшими в состав комиссии по переговорам, представал перед читателем трусом и под-

лецом, прислужником лагерной администрации и приезжих генералов. Приведу два фрагмента из книги, посвященных Макееву.

«Законопослушный Макеев начал всё же сбор бывших малолеток на «суд освобождения» и свидетельствует: из 409, подлежавших освобождению, удалось ему собрать на выход лишь 13 человек. Учитывая расположение Макеева к начальству и враждебность к восстанию, этому свидетельству можно изумиться: 400 молодых людей в самом расцветном возрасте и даже в массе своей не политических отказались не только от свободы — но от спасения! Остались в гиблом мятеже...»

«Три недели он притворялся — и только теперь мог дать выход своей жажде поражения и своей злости на восставших за то, что они хотят той свободы, которой он, Макеев, не хочет. Теперь, отрабатывая грехи перед хозяевами, он по радио призывал к сдаче и поносил всех, кто предлагал держаться дальше. Вот фразы из его собственного письменного изложения той радиоречи: «Кто-то решил, что свободы можно добиться с помощью сабель и пик... Хотят подставить под пули тех, кто не берёт железок... Нам обещают пересмотр дел. Генералы терпеливо ведут с нами переговоры, а Слученков (один из лидеров восстания. — Б. Р.) рассматривает это как их слабость. Комиссия — ширма для бандитского разгула... Ведите переговоры, достойные политических заключённых, а не (!!) готовьтесь к бессмысленной обороне».

Если сравнить предыдущий абзац с оригиналом (началом речи по радио из воспоминаний Макеева), обнаруживается абсолютно иная тональность.

«Товарищи и друзья! Я с вами прожил длинную жизнь. Многие из вас знают меня по Сиблагу. Никто не скажет, что я сделал кому-нибудь из вас плохо за 14 лет. Вы дважды избирали меня в комиссию по переговорам, и я хотел своим участием сделать только доброе дело. Но события пошли по иному пути. Кто-то решил, что свободы можно добиться с помощью сабель и пик. Я человек не военный, но мне кажется смешным строить расчёт на достижение успеха с помощью железок против солдат, вооружённых техникой. Железки приведут к новым жертвам, новой трагедии. Я открыто высказывался против авантюр сопротивления и настаивал на освобождении всех тех, кому положена свобода. Я, как ваш избранный представитель, сделал всё, что мог. Добивался наказания виновных в расстреле, старался избежать новых столкновений. Сегодня, когда я выводил за зону группу заключённых, люди Слученкова преградили нам дорогу. Я отстранил их и вывел 13 человек. Но я понял, что моя миссия окончена, а в лагере хозяйничает группа самозванцев-авантюристов. Отстраните

их от себя как уголовников и продолжайте переговоры, достойные политических заключённых» (Суетнов А.И. «Филиппыч. Смертельное эхо Архипелага ГУЛАГ». Независимая газета, 20.12.1997, стр. 8).

Поражает готовность Солженицына с высоты птичьего полёта делить восставших на героев и предателей, безудержно восхвалять одних и огульно охаивать других. Откуда появилась привычка целенаправленно упрощать события, изображать происходящее в чёрно-белом цвете, забывая о самом главном? В действительности правы были все протестующие.

Свою правду отстаивал Слученков, остававшийся в осаждённой зоне до конца, не думая о последствиях. Свою правду искал Макеев, в безнадёжной ситуации спасавший от расправы молодых заключённых. Конечно, можно с издёвочкой повторить вслед за Солженицыным: «Всего-то 13 человек из 409!» Но ведь можно сделать и другой акцент: «Целых 13 человек спас!» Каждый выбирает для себя, как поётся в известной песне на слова Юрия Левитанского.

Не пристало искать виноватых среди восставших, забывая о тех, кто наводнил огромную страну бесчисленными лагерями, миллионами политзаключённых и десятками тысяч охранников и надзирателей. О тех, кто отдал приказ давить людей танками, и тех, кто этот преступный приказ исполнил.

Жестокость и равнодушие к судьбам отдельно взятых людей странным образом сближает Солженицына с представителями власти, против которой он боролся долгие годы.

Такая же порочная логика и ущербная мораль: «лес рубят — щепки летят», «массы — всё, человек — ничто». Не удивлюсь, если Алексей Филиппович Макеев — не единственная жертва Солженицына.

В статье «Филиппыч. Смертельное эхо Архипелага ГУЛАГ» (Независимая газета, 20.12.1997, стр. 8) Александр Суетнов ставит под сомнение правомерность позиции Александра Солженицына.

«С рукописью своих лагерных воспоминаний, наивных и бесхитростных, Филиппыч познакомил лишь нескольких бывших учеников. «Эрика» брала четыре копии (чуть изменённая строка из песни Александра Галича, речь идёт о портативной пишущей машинке немецкого производства. — Б. Р.). Удалось сделать шесть. Потом Филиппыч неожиданно собрал все экземпляры и сжёг. Кроме одного, который случайно попал ко мне. Он сжёг их после того, как на Западе опубликовали «Архипелаг». 12-ю главу «Архипелага» «Сорок дней Кенгира» и точку зрения Александра Солженицына на его собственную, макеевскую роль в восстании он узнал раньше: ему «доброжелательно» пересказали

содержание слушатели передачи радиостанции «Свобода», в которой зачитывался «Архипелаг ГУЛАГ».

После радиопередач Филиппыч сжёг свои воспоминания. После прочтения «Архипелага» повесился. Возможно, это не так тесно связано, как мне представляется. Но атмосфера в интеллигентских кругах шестидесятых-семидесятых была такова, что остракизм после обвинений Александра Солженицына был Филиппычу обеспечен. Полностью ли Александр Исаевич отвечает за свои слова, повлёкшие смерть человека? Ведь в Кенгире он не сидел и знает историю восстания лишь в чужом изложении. Достойны ли доверия его информаторы? Можно ли объявлять предателем человека, который, видя бесполезность сопротивления, предлагал пойти на переговоры? Солженицын восхищается смелостью и организованностью восставших, с рогатками и пиками выступивших против пулемётов. Опытный Макеев видел в этом лишь способ самоубийства и пытался спасти жизни людей, которыми руководил. Кстати, Филиппыч пытался вывести из зоны малолеток, которым обещали освобождение, за что А.И. Солженицын его весьма осуждает и приветствует воодушевление и энтузиазм несмышлёнышей, воспитанных в лагере и получивших потом ещё на полную катушку. Бесполезность сопротивления Филиппыч, побывавший во многих тюрьмах и лагерях, видел ясно. Так и вышло. Не договорившись с восставшими, власти подтянули танки и просто передавили гусеницами и перестреляли более 600 человек. Остальные попали в тюрьмы и на Колыму, откуда не возвращаются. Руководителей расстреляли. Макеев оказался прав, но Солженицыну милее героическое сопротивление, даже если его результат — всеобщая гибель.

Дилемма «свобода или смерть» решается каждым индивидуально. Но в Кенгире даже такой дилеммы не было. Лозунги: «Да здравствует советская власть!», «Да здравствует советская Конституция!», «Долой убийц-бериевцев!». Требования: наказать виновных в убийствах, не надевать больше номеров, не ставить на бараки решёток, не запирать бараков, восьмичасовой рабочий день, свободная переписка с родственниками, прислать для переговоров кого-нибудь из членов ЦК (Центрального Комитета КПСС. — Б. Р.), пересмотр дел. Восставшие соглашались мирно сидеть дальше, если будут удовлетворены их требования. Филиппыч (он уже помотался по лагерям) ожидал неизбежного войскового подавления. Стояла дилемма: смерть или по-прежнему несвобода. Так для чего же смерть?

И вспоминали о нём (Макееве. — Б. Р.) бывшие «зеки» с уважением. Кроме одного. Которого не было в Кенгире».

Нелицеприятная критика со стороны никому не известного Суетнова и в особенности язвительное замечание об отсутствии Солженицына в Кенгире крайне разгневали писателя. Он дал жёсткий ответ в публичном письме (Солженицын А.И. «Презрение к подвигу». Независимая газета, 13.01.1998, стр. 2), назвав дерзкого оппонента «недостойным потомком из безопасной дали», использующим старые гебистские аргументы.

Своего мнения о покойном Макееве Александр Исаевич не изменил: «Трусость и за ней служба чекистам».

Что же происходило с Макеевым в восставшем Кенгире на самом деле? Попробуем разобраться в этом, не опираясь на пристрастные суждения А.И. Солженицына.

В первые дни восстания заключённые избрали Макеева в состав комиссии по переговорам из шести человек. Комиссии удалось добиться соглашения с лагерным начальством о расследовании расстрелов. Минуло два дня, и достигнутые договорённости были в одностороннем порядке нарушены той же администрацией.

Члены комиссии, включая Макеева, объявили о досрочном окончании своих полномочий. Для переговоров с приезжими генералами избрали новую комиссию из девяти человек. Из прежнего состава в неё вошли лишь трое, в том числе Макеев. Через несколько дней, без предварительного уведомления о выходе из комиссии, он покинул зону вместе с 13 молодыми заключёнными, подлежавшими освобождению.

За время восстания из зоны добровольно вышли десятки лагерников, как и Макеев понимавших безнадёжность вооружённой борьбы. Многие из них обращались по радио к заключённым, призывая прекратить сопротивление. Спустя годы большинство восставших относилось к этим людям вполне благожелательно.

Ничего, кроме лёгкого сожаления, — товарищам по несчастью не хватило решимости стоять до конца. А выступать по радио их заставили угрозами увеличить срок. Бывшие политзаключённые прошли лагерную школу и отлично знали: оставшиеся в осаждённой зоне не обязательно герои, а ушедшие не обязательно — трусы и предатели.

Из членов комиссии зону покинул только Макеев, и этого ему не простили. К лидерам восстания предъявлялись повышенные требования, и горе тому, кто им не соответствовал. Ещё до появления «Архипелага ГУЛАГ» часть кенгирцев считала поступок Макеева предательским, а некоторые отказывали в рукопожатии. Скорее всего, именно эти максималисты натолкнули Солженицына на мысль представить Макеева в роли прислужника властей. Их, в отличие от Александра Исаевича,

можно понять. Жертвы репрессий, пережившие ужас подавления восстания в Кенгире, воспринимали каждую подробность предшествовавших событий с особой остротой. Мощная эмоциональная составляющая полностью заглушала любые доводы разума и логики.

Поражает непоследовательность поведения Алексея Филипповича в те незабываемые дни. Он дважды не взял самоотвод при избрании в комиссию по переговорам. Если в первый раз была надежда найти компромисс с лагерным начальством, то после срыва достигнутого соглашения рассчитывать на успех дальнейших переговоров не приходилось. Вооружённое сопротивление опытный Макеев изначально, еще до выборов второго состава комиссии, называл самоубийственной авантюрой. При трёх его судимостях участие в работе комиссии практически гарантировало смертный приговор, что и случилось с оставшимися в зоне лидерами восстания.

Почему же Алексей Филиппович не нашёл в себе силы отказаться от повторного избрания? Под воздействием уговоров Кузнецова (одного из вожаков восстания. — Б. Р.)? Вряд ли. Видимо, дело в другом.

В исследовании Н.А. Формозова есть на редкость точные мысли о душевном складе Макеева: «Руководство восставшими и пугало, и влекло его. Недюжинный организаторский талант стимулировал к активным действиям» («Кенгир: 40 дней и 50 лет». Газета «30 октября», 2004, № 44—45). Не могу не присоединиться к этому утверждению.

Если бы Алексей Филиппович планировал исправить собственную оплошность (членство во второй комиссии), он уладил бы вопрос своевременно и быстро. Требовалось всего лишь во всеуслышание объявить о прекращении своих полномочий и передать кому-либо из комиссии собранные лагерниками деньги для раненых. А уж потом решать, выйти из зоны или остаться. Вполне вероятно, что при таком развитии событий у восставших не возникло бы к нему серьёзных претензий.

К сожалению, получилось иначе. Выход Макеева из осаждённой зоны оказался спонтанным и не совсем добровольным. Вот как об этом сказано в рукописных воспоминаниях Алексея Филипповича (Суетнов А.И. «Филиппыч. Смертельное эхо Архипелага ГУЛАГ». Независимая газета, 20.12.1997, стр. 8).

«Однажды утром (3 июня 1954 года. — Б. Р.) правительственное радио на всю мощь провозгласило: «Правительственная комиссия объявляет, что в зоне лагеря находится 409 человек, подлежащих освобождению по указу Верховного Совета СССР. Отдельные группы заключённых насильственно не дают возможности выйти этим людям из лагеря. Прави-

тельственная комиссия предупреждает об уголовной ответственности за неисполнение указа Президиума Верховного Совета. Ответственность возлагается на Кузнецова и Леонтьева (Макеева. — Б. Р.).

Эта новость застала меня в бараке. Известие о моей ответственности вызвало у меня импульс возмущения. Я вскочил и зашагал к выходу. У самой двери я объявил: «Кому полагается свобода по указу Верховного Совета, прошу после обеда собраться в клубе женского лагерного пункта».

С таким объявлением я обращался во всех бараках всех трёх лагерных пунктов. Весь обход занял у меня около пяти часов. С охрипшим горлом я пришёл в четыре часа в красный уголок женской зоны. На мой призыв явилось всего 13 человек. Я предложил им следовать за мной к вахте женской зоны.

Недалеко от входа дорогу преградили трое вооружённых железяками украинцев. Один из них подошёл ко мне и заявил:

— К вахте подходить запрещено!

— Кто это вам сказал?

— Так приказано!

— Передайте тому, кто приказал, что я о таких начальниках ничего не знаю.

Парень схватился за рукоять сабли. Я решительно направился к двери проходной и постучал. Парень быстро отошёл и встал метрах в двух, у кювета.

— Вы эти железки оставьте для автоматчиков, здесь вам не Западная Украина.

Трое вооружённых хмуро смотрели на меня. Я обратился к группе заключённых:

— Проходите за зону!

Они робко стали подходить к двери, озираясь на бандеровский кордон.

— Не бойтесь, проходите. А то они думают, что могут железками запугать и заставить гибнуть.

К двери подошёл полковник, начальник 2-го отдела Степлага. Он спрашивал фамилию каждого входящего, делал отметки в списке. Когда все 13 заключённых оказались за зоной, полковник обратился ко мне: «А вы, заключённый, будете лично отвечать за всех этих», — и он махнул рукой по большому списку.

Я вошёл в проходную. За мной бросились трое украинцев. Я подумал, что они ударят меня в спину пикой или саблей, и закрыл дверь. Как только дверь захлопнулась, вахтёр задвинул засов, а стоящие рядом надзиратели

связали мне руки ремнями. В сопровождении офицера и двух надзирателей меня повели в здание управления Степлага».

В сущности, имела место придуманная начальством беспроигрышная провокация по принципу «разделяй и властвуй». В результате политзаключённый Макеев оказался между двух огней. Выйдешь за зону — накинут дополнительный срок вследствие неявки сотен «малолеток» из списка, попробуешь возвратиться в барак — придётся в одиночку выяснять отношения с тремя разозлёнными подручными Слученкова.

В конечном счёте Алексей Филиппович сделался изгоем не только в глазах кенгирцев. В те годы мнение автора «Одного дня Ивана Денисовича» для большинства образованных людей было непререкаемым. Вдобавок ко всему, недостойное завершение конфликта с Овчинниковым вернулось к Макееву бумерангом и многократно усиливало всеобщее осуждение. Срабатывала широко распространённая, хотя и далеко не бесспорная логика: «Единожды предавший предаст снова». Даже добрейшая Наталья Васильевна Тугова впоследствии ссылалась на слова Солженицына и не верила Алексею Филипповичу.

«У Макеева была трудная судьба и сложный противоречивый характер. До школы № 2 он отбыл срок в лагере. Как писал А.И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ», он предал зачинщиков в большом восстании лагерей. Сам же Макеев объяснял нам, что этим спас жизни тысячам людей, так как воспрепятствовал введению танков. Но потом он предал школу № 2, а через несколько лет повесился» (Записки о Второй школе, выпуск 2, 2006, стр. 139).

Травля, начатая Солженицыным, продолжалась и после смерти Алексея Филипповича. Всё достойное похвалы замалчивалось или подвергалось сомнению, плохое выпячивалось на первый план. Появлялись новые доводы и обвинения, эмоциональные, но невнятные, построенные по единому трафарету.

«Ещё до Кенгирского восстания один из заключённых (фамилия, место и время не называются. — Б. Р.) готовился к побегу, но Макеев об этом узнал и донёс на товарища по несчастью лагерному начальству».

«Уходя из зоны, Макеев прихватил с собой лагерную кассу».

«Чему хорошему мог научить детей предатель?»

«Макеев и Якобсон не были друзьями, поскольку в это невозможно поверить» (!!!).

В качестве примера приведу некоторые высказывания Марлена Кораллова, писателя, критика и переводчика, бывшего политзаключённого («Осенний P.S». Журнал «День и ночь», 2006, № 1—2).

«Макеев вывел «малолеток» за зону — и назад предпочёл не возвращаться».

«Макеев унёс с собой деньги, выданные трудягам».

«Вспоминая, что учитель повесился на «лестничной клетке», давний его ученик (речь идёт об Н.А. Формозове. — Б. Р.) настаивает: «Для меня и для всех нас, не имевших его страшного опыта, он — и в первую, и во вторую, и в третью очередь — жертва...» Ну, правильно. Все мы жертвы. И всё-таки разные. Зачем же рядом, вслед за этой строкой упоминать, что в 1978 году в Израиле покончил с собой друг Макеева Анатолий Якобсон? Едва ли они рядом. Неутомимый — в лагере и на воле — изготовитель доносов, мразь, посмевшая, покидая зону, украсть копейку у оставшихся за стеной повстанцев, — и блестящий знаток русской поэзии, писавший об Александре Блоке, воистину яркий, незаурядный талант, чья жизнь — самопожертвование и смерть трагична... Нет, они не рядом, хоть однажды летом и махнули в Жигули».

«Если бы «яркий, незаурядный» учитель мог опровергнуть хоть мелочь в наветах Солженицына, то, услышав по «Свободе» главу о Кенгире, вступил бы в полемику с ним. Возразил бы словечко в своё оправдание. Уличил бы Великого в отступлениях от истины (под Великим понимается А.И. Солженицын. — Б. Р.). Не уличил. Предпочёл повеситься. Значит, Великий прав (!? — Б. Р.), размазав подонка по стене. Сняты претензии».

Даже жуткая смерть Макеева засчитывается ему в минус. Читаешь и диву даёшься: откуда берётся столько злобы к давно умершему человеку, которого, в общем-то, и не знал?

Вот уж, действительно, сталинские лагеря перемалывали не только здоровье, но и души людей! Или дело в примитивном стадном чувстве? Кого-то топчут, надо добавить малую толику от себя.

Алексей Филиппович Макеев не входил в число моих любимых учителей, однако я по-прежнему считаю его талантливым, честным и порядочным человеком. Причём необычайно невезучим. Начало положила встреча с тремя руководящими мерзавцами в поезде № 74. Не будь её, обошлось бы без лагерей, жизнь сложилась бы совершенно иначе.

А в Кенгире? Не нарушь администрация уже достигнутого соглашения, и всё пошло бы по другому, более благоприятному для Макеева сценарию. А во Второй школе? Если бы директор не отстранил Алексея Филипповича от поездок с детьми, между ними не возникло бы долговременного конфликта, чреватого взаимными обидами и тягостными подробностями. В довершение всех бед, необоснованные публичные обвинения со стороны А.И. Солженицына превратили Макеева в отщепенца для миллионов мыслящих людей во всём мире.

Судьба Алексея Филипповича чем-то напоминает злоключения мифологического мученика Сизифа. Дважды (в лагерях и во Второй школе) он в течение многих лет оставался на высоте, неуклонно укреплял свою репутацию в глазах окружающих. Потом следовало нескладное стечение обстоятельств, импульсивный поступок — и здание, возведённое с таким трудом, рушилось до основания. На третью попытку Макеева не хватило.

Конечно же, в обоих случаях Алексей Филиппович совершал серьёзные ошибки. Покинул осаждённую зону, не отказавшись от полномочий члена комиссии по переговорам. Писал жалобы в надежде на отмену распоряжения директора, а ведь мог уволиться либо просто перетерпеть. Дав волю гневу и мести, постыдно радовался снятию Овчинникова. Но кто из нас не ошибался? Таких не знаю.

Промахи Макеева всякий раз оборачивались необратимыми последствиями для него и только для него. Быть незаслуженно зачисленным в предатели без шансов на оправдание, да ещё и дважды? Похоже, Алексея Филипповича преследовал злой рок. Да и оппоненты (при всей их несопоставимости) попадались уж очень авторитетные: Александр Исаевич Солженицын, Владимир Фёдорович Овчинников.

Был ли Макеев сильной личностью? И да и нет, хотя, как правило, — да. Не могу утверждать наверняка, но мне кажется, что при выборе линии поведения в критических ситуациях Алексея Филипповича подводила свойственная ему повышенная импульсивность. Отсюда и внезапные срывы.

Самоубийство, произошедшее 7 июля 1979 года, вряд ли свидетельствует о слабости характера. Скорее речь может идти об острой депрессии или о психическом расстройстве. Люди, общавшиеся с Макеевым на излёте его жизни, отмечали подавленное состояние Алексея Филипповича и внезапную тягу к религии. Сказалась длительная травля, окончательно подкосило трагическое известие: осенью 1978 года в чужой стране повесился Анатолий Александрович Якобсон. Через считанные месяцы Макеев разделил судьбу своего друга по Второй школе.

АЛЕКСАНДР ЛАЗАРЕВИЧ ЛОКШИН

Ложные обвинения в предательстве — тяжелейшее испытание для оклеветанного человека, близких родственников и коллег. Слухи распространяются со скоростью эпидемии, формируют общественное мнение, противостоять напору эмоций удаётся далеко не каждому.

Презумпция невиновности не действует, жертва обязана доказать свою полную непричастность и как можно быстрей. Обычно этого не проис-

ходит, подозрения знакомых и незнакомых перерастают в убеждённость, несчастный становится изгоем.

Случай с Алексеем Филипповичем не уникален. В той же Второй школе учился золотой медалист Саша Локшин, выпускник 1968 года. Его отца, одного из крупнейших русских композиторов 20 века Александра Лазаревича Локшина (1920—1987), обвиняли в доносах двое давних знакомых, прошедших через лагеря. Это были Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, известный математик и правозащитник, сын великого поэта, а также Вера Ивановна Прохорова, филолог, дочь последнего владельца Трёхгорной мануфактуры.

Основным и едва ли не единственным аргументом против Александра Лазаревича послужила осведомлённость следствия о словах арестованных, сказанных в доверительных беседах наедине с Локшиным. Этот тезис впервые прозвучал в 1953 году, вскоре после освобождения обоих репрессированных, и упорно повторялся много лет спустя, хотя информация о прослушивании частных квартир сотрудниками небезызвестной конторы уже стала всеобщим достоянием.

Власть имущие преследовали Александра Лазаревича и раньше, ещё со студенческих времён. За написанную Локшиным в 1939 году вокально-симфоническую поэму «Цветы зла» (на стихи французского поэта Шарля Бодлера) его не допустили к сдаче экзаменов, а в 1941 году и вовсе отчислили из Московской государственной консерватории, с пятого курса. Лишь в 1944 году, после успеха второй вокально-симфонической поэмы «Жди меня» (на стихи Константина Симонова), Локшину позволили сдать экзамены и получить диплом (с отличием).

В 1948 году преподавателя Московской консерватории Локшина Александра Лазаревича уволили за пропаганду среди студентов «идейно чуждой» музыки (ныне украшающей любую программу или концерт) Малера, Берга, Стравинского, Шостаковича. Кампания по борьбе с космополитизмом набирала обороты. В 1949 году на пленуме правления Союза советских композиторов первый секретарь Тихон Хренников заклеймил «Приветственную кантату» Локшина (на стихи поэта Сергея Острового, посвящённые Сталину) эпитетами «холодная, ложная, сумбурная, шумная, беспомощная». Опального маэстро лишили постоянной работы (до конца жизни) и возможности зарубежных выездов для исполнения собственных сочинений. Как выяснилось, это была лишь прелюдия, настоящие неприятности начались с момента появления слухов о «стукачестве».

Сам Локшин с возмущением отвергал несправедливые наветы, однако любые доводы падали в пустоту. В музыкальных кругах безоговорочно

поверили заявлениям о непорядочности Александра Лазаревича, ему не подавали руки, игнорировали его произведения. На премьере «Реквиема», первой из одиннадцати локшинских симфоний, великий композитор Дмитрий Шостакович оглядел незаполненный Концертный зал имени Чайковского и с горечью спросил: «Неужели на восьмимиллионную Москву не нашлось восьмисот человек, чтобы послушать гениальную музыку Локшина?»

Безжалостные гонения не прекратились и после смерти Александра Лазаревича в 1987 году. Прославленный дирижёр Геннадий Рождественский хладнокровно издевался над женой покойного: «Пока вы не докажете мне, что ваш муж невиновен в арестах и не назовёте истинного стукача, я исполнять Локшина не буду».

А ведь до 1980 года он активно пропагандировал сочинения Александра Лазаревича. Но потом узнал об обвинениях в доносе, и с тех пор будто отрезало. Какой контраст по сравнению с великим дирижёром Рудольфом Баршаем! Баршай считал музыку Локшина гениальной и, игнорируя наветы, исполнял его произведения в России и в Европе до последних лет своей долгой жизни!

Замечательный пианист Святослав Рихтер запретил художнице Татьяне Апраксиной выставлять написанный ею портрет Локшина на московских вернисажах, угрожая в противном случае убрать из зала Ленинградской консерватории другое творение Апраксиной, портрет «Лики Шостаковича» (групповой портрет, включающий несколько лиц композитора. — Б. Р.). Конечно, Рихтера ко многому обязывала близкая дружба с Верой Прохоровой, и всё же предпринятые им действия явно выходят за грань допустимого.

Даже кумир моей юности писатель Юрий Нагибин внёс лепту в преследования композитора Локшина. Да, он тоже входил в круг друзей Прохоровой, но для личности такого масштаба, как Нагибин, негоже транслировать на всю страну легенду о предательстве, услышанную с чужих слов.

Едва ли не самым ужасным в этой отвратительной травле стало поведение любимого учителя Саши Локшина, честнейшего Анатолия Александровича Якобсона. Пообщавшись всё с той же Прохоровой, близкой подругой его жены, правозащитник воспылал искренней ненавистью к «штатному осведомителю» и вышел на тропу войны. В 1966 году восьмиклассник Локшин переболел энцефалитом, и Якобсон навестил выздоравливающего ученика. Попив чаю и мирно побеседовав с хозяином о стихах Пастернака, перед уходом гость произвёл выстрел в

Композитор Александр Лазаревич Локшин и его портрет кисти Т. Апраксиной

упор: «Привет вам от Александра Сергеевича Есенина-Вольпина и Веры Ивановны Прохоровой». Побледневшим родителям пришлось рассказать недоумевающему сыну тягостную историю давнего оговора.

На этом дело не кончилось. В школе Анатолий Александрович ещё не раз говорил с Сашей, пытаясь преодолеть сыновнюю слепоту и наполнить душу питомца презрением к «гению зла» (так наставник именовал Александра Лазаревича Локшина). Якобсон всерьёз вынашивал планы забрать мальчика из семьи, усыновить и вырастить достойным человеком. Предлагал отправиться за правдой к Есенину-Вольпину и Прохоровой. К счастью для Саши, встреча с главными обличителями его отца не состоялась. Намеренно разжигая вражду между сыном и родителями, Якобсон поступал самонадеянно и на редкость жестоко в отношении всех Локшиных, включая и Сашу. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Стремясь помочь ученику, Анатолий Александрович пошёл по неверному пути. Не следовало безоглядно доверяться кривотолкам, да и очередные Павлики Морозовы вряд ли востребованы обществом.

Спустя десятилетия истина восторжествовала. Александр Локшин-младший сумел собрать свидетельства и документы, доказывающие, что органами НКВД была проведена спецоперация по дискредитации его отца с целью прикрытия действующего агента. О многолетней трагедии семейства Локшиных рассказала известная писательница и публицист-

ка Алла Борисовна Боссарт («Сын за отца». Новая газета, 06.03.2003). В статье Википедии, посвященной композитору Локшину, заслуженному деятелю искусств РСФСР (с 1983 года), дана объективная информация о его творчестве, обвинениях в доносительстве и посмертной реабилитации. Там же вопроизведён прекрасный портрет Александра Лазаревича Локшина, выполненный Татьяной Апраксиной.

Казалось бы, всё стало на свои места. Но нет, привычные предубеждения и стереотипы никуда не делись. Более того, они вышли за пределы музыкального мира. В приложении к первому выпуску «Записок о Второй школе» (2003 год) был приведён фрагмент из книги Александра Локшина-младшего. К сожалению, текст предварял анонимный комментарий, совершенно возмутительный и по тону, и по сути. Позволю себе привести этот комментарий полностью.

«Следующий ниже текст взят нами из книжки: А.А. Локшин. «Гений зла». Москва, 2001, сверхзадача которой состоит в попытке доказать, что отец автора, известный композитор Александр Лазаревич Локшин (1920—1987), не являлся тем человеком, который посадил Веру Ивановну Прохорову и Александра Сергеевича Есенина-Вольпина в 1949—1950 гг., но был ими оклеветан. Силлогизм, использованный при построении доказательства Локшиным-младшим, обучавшимся мыслить во 2-й математической школе для одарённых детей, несомненно, претендует на новое слово в логике: «Мой отец МОГ НЕ БЫТЬ доносчиком; кроме того, мой отец был гениальным композитором; — следовательно, мой отец НЕ БЫЛ доносчиком!» Несмотря на издержки, грубые ошибки и домыслы автора (по большей части, не удостоенные нами комментариев), мы, тем не менее, решаемся поместить здесь воспоминания ученика Второй школы Александра Локшина, руководствуясь простым соображением: его текст, несомненно, добавляет ряд достоверных штрихов к портрету учителя Второй школы Анатолия Александровича Якобсона. Подлинная история посадки В.И. Прохоровой подробно изложена в книге Надежды и Майи Улановских (Майя Улановская, жена Якобсона, была близкой подругой Прохоровой. — Б. Р.) «История одной семьи». Санкт-Петербург, ИНАПРЕСС, 2003, с. 241—243» (конец цитаты из «Записок о Второй школе»?? — Б. Р.).

Не пожелавшие назвать себя выпускники Второй школы с необыкновенной лёгкостью отказали в умении логически мыслить Александру Локшину, между прочим доктору физико-математических наук, автору нескольких книг по теории дифференциальных уравнений в частных производных и книги лирических стихов. Его естественное желание обелить имя отца (хотя бы посмертно!) воспринято ими с нескрываемым

недоброжелательством и пренебрежением. Для них этот вопрос закрыт раз и навсегда, а любая новая информация не вызывает ничего, кроме раздражения. Стыдно, господа!

Я с большим интересом прочёл в Интернете книги Александра Локшина о злоключениях его отца: «Гений зла» и «Музыкант в Зазеркалье», а также статью «Мышеловка». Могу с полной уверенностью сказать, что не обнаружил в приведённых доказательствах ни каких-либо натяжек, ни, тем более, некорректных логических построений. Да, в текстах ощущается внутреннее напряжение автора, и рефреном сквозит горькая мысль: «Как трудно убедить в своей правоте людей, не желающих слушать!» Но злость отсутствует. В приведённом в приложении к первому выпуску «Записок о Второй школе» фрагменте Локшин тепло отзывается о Якобсоне и заканчивает повествование на грустной ноте: «Для меня его гибель была и остаётся настоящим горем — он был, в сущности, единственным человеком, который не только поверил бы мне, когда я стал уже взрослым и разобрался в проблеме, но и счёл бы своим долгом переубедить окружающих. Ведь он был виноват передо мной...»

По словам Александра Локшина, он прочёл этот очерк с интересом и симпатией, однако между строк чувствовалось, как тяжело даётся ему диалог на тему, не отпускавшую его почти всю сознательную жизнь.

Какие выводы можно сделать из этой печальной и, увы, оставшейся незавершённой истории? Конечно, стукачество — вещь подлая и страшная, но ещё страшнее искренние (хотя и безосновательные) обвинения в доносительстве и стукачестве!

Легче всего понять действия Веры Ивановны Прохоровой — эта неординарная женщина умела безоглядно любить и безоглядно ненавидеть. Но как же остальные, интеллигентные, заслуженные и талантливые люди? В едином порыве осудившие оклеветанного композитора и словом, и делом. Почему мы так легко верим в плохое и так неохотно возвращаем пострадавшим доброе имя? Люди! Будьте людьми, не позволяйте себе бездумно повторять обвинения в предательстве, от кого бы они ни исходили!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Клавдия Андреевна Круковская и Алексей Филиппович Макеев. Двое совершенно разных людей, чьи судьбы причудливо переплелись во Второй школе начала 70-х годов. Оба по-своему несчастные, отвергнутые и одинокие. Их непросто понять, за что-то невозможно простить и, тем не менее, нужно пожалеть. Хотя бы ради нас самих!

И Клавдия Андреевна, и Алексей Филиппович, да и все мы в какой-то степени стали заложниками трудного времени (а когда оно было лёгким?). Конформистам, склонным к предосудительным действиям и высказываниям в угоду существующей Системе и собственному благополучию, рекомендую трижды задуматься. Сегодня молчаливое презрение окружающих можно не замечать и даже посмеиваться над «завистниками», но что будет завтра? Ситуация может измениться самым непредсказуемым образом, и не дай бог кому-либо неожиданно оказаться в положении Круковской или Макеева.

Александр Лазаревич Локшин и Алексей Филиппович Макеев. Приступая к работе над очерком, мне хотелось напомнить терпеливому читателю о маленьком чуде Второй школы, об учителях и выпускниках, как говорится, хороших и разных. Однако в процессе написания на первый план внезапно выплыл вопрос о нашей извечной готовности принимать на веру любые обвинения, адресованные другим: и обоснованные, и несправедливые. Не утруждаясь проверкой фактов, отрекаться от людей, к которым ещё вчера относились с уважением и любовью.

Всеобщая радостная восприимчивость к компромату на добропорядочных соотечественников отнюдь не безобидна, чревата нарастанием взаимных подозрений и атмосферой ненависти в обществе. Возможно, я преувеличиваю, но возникает стойкое ощущение, что вековечная отсталость России почти во всех жизненно важных областях непосредственно связана с нехваткой культуры и перехлёстывающей через край человеческой жестокостью. Способ выхода из тупика давно известен: для выздоровления страны срочно требуются тысячи новых «Вторых школ». Будем надеяться!

Хочу выразить глубокую признательность моему родственнику, доктору наук Александру Андреевичу Белому, подсказавшему мне идею этого очерка.

Огромное спасибо выпускнику Второй школы 1972 года, кандидату наук, биологу и историку Николаю Александровичу Формозову. С ним мы многократно обсуждали давние события, произошедшие в восставшем Кенгире и в нашей любимой Второй школе. Мнение о личности Алексея Филипповича Макеева у нас существенно различалось, что делало дискуссию особенно плодотворной.

И, конечно же, я благодарен за неоценимую помощь выпускнику Второй школы 1964 года, доктору наук Сергею Дмитриевичу Шелову. Его дружеские замечания и предложения помогли совместно уточнить и этот очерк, и мои более ранние воспоминания о Второй школе.

Сергей ВАСИЛЬЕВ

Ученик 1957—1965 годов, 11 «Ж»

ШКОЛА ДО И ПРИ «ОТТЕПЕЛИ»

Немногие школы получают известность, в том числе скандальную, но и удостаиваются чести быть предметом некоего документально-художественного произведения с демонстрацией оного по федеральному телеканалу. Ниже мои субъективные суждения в попытке объяснить этот

феномен как с позиций восприятия её особенностей ребёнком, росшим в то время, так и с позиций сегодняшнего дня человеком, работавшим в разных «ипостасях», много разъезжавшим по делам (и не только) как по СССР, так и по многим странам.

О ВРЕМЕНИ

По моему глубокому убеждению, современному читателю, да и не только ему, воздействие Второй школы в её лучшие годы на ученика будет совершенно непонятно, если хотя бы крупными мазками не обрисовать жизнь подавляющего большинства, начиная где-то с середины 50-х годов. Эта жизнь, во всяком случае ребятни, была неотделима от понятия «двор», физически, например, на Красной Пресне — неровный участок неасфальтированной земли 10 х 15 м или около того, где в окружении дровяных сараев стояли дома, построенные при царе-батюшке: кирпичный низ — деревянный верх в два этажа, но с чахлыми палисадниками. Местный «небоскрёб» — четырёхэтажная громада — был явным исключением из правил. Ментально двор представлял собой общность детей, воспитывавшихся в этом мире, где были сосредоточены игры, драки между собой и с соседним двором, торговля нехитрыми игрушками типа пищалок «уйди-уйди» заезжими лоточниками, приходящий сервис «точу ножи-ножницы», незатейливые фокусы послевоенных инвалидов, разгрузка дров и катание зимой на «тарантасе» (другое название — «дран-

Первоклассник Васильев, 1954 г.

дулет»), симметрично изогнутом в двух плоскостях толстом стальном прутке и т.п. Круглый год двор мог быть периодически разгорожен стиранным бельём на верёвках, поддерживаемых внушительными палками-стойками. Власть была представлена отдельным небольшим одноэтажным строением домоуправа, уютно выходившим задней стеной на выгребную яму соседнего двора, к которому иногда заезжала чёрная эмка с тонким красным околышем, что у ребятни (да и не только) вызывало если уже не ужас, то определённые опасения. Завершали эту композицию стойки ворот, выходивших в Курбатовский (по имени прежнего домовладельца) переулок, ныне ул. Климашкина. Собственно ворот не было, но грозным напоминанием о прежних бурных событиях служила пуля, намертво засевшая в одной из деревянных стоек.

И вот в этот примитивно-патриархальный мир иногда залетали вестники какой-то другой, гораздо более интересной жизни: то освещенный заходящим солнцем гордо проплывёт дирижабль СССР В-5, то донесётся мощный рёв испытываемого в Филях авиамотора, то появится неведомый автомобиль с медведем на капоте (ЯАЗ 210Г), тщетно пытающийся помочь преодолеть булыжный подъём к Малой Грузинской улице прицепу с трактором... Для того чтобы стать причастным к этой «другой» жизни, как говорили все, надо не просто учиться, а учиться хорошо, а если плохо — попадёшь в находившееся по соседству ФЗУ, мимо которого пролегал мой ежедневный путь в первую в моей жизни школу № 82, где я благополучно, на «отлично», закончил три класса.

Что же запомнилось? Самое сильное впечатление произвёл «иконостас» в конце коридора с бюстами Ленина-Сталина, обильно осенёнными знамёнами (там, как было должно, я был позже принят в пионеры). На втором месте — искусство слизывания клякс (в ходу были чернильницы-непроливашки) второгодниками как старожилами учебного процесса. И, наконец, на третьем — убогость занятий по труду, когда в глину в форме несколько больше могильного холма учительница посадила какую-то чахлую рассаду, пообещав, что мы всем классом будем за ней следить. Разумеется, мы там, насколько помню, больше не появлялись.

ВТОРАЯ ШКОЛА (1957—1962)

В 1957 году летом мои родители из прежней коммуналки, где были свои печь-голландка и дровяной сарай под лестницей и общие водопровод с холодной водой и газ, переехали в новую коммуналку, где своего не полагалось ничего, но к общему прибавились горячая вода, ванна и даже телефон. Располагалось это всё по адресу Калужское шоссе, дом 72 (ныне Ленинский проспект, дом 52). Среди стоявших квадратом школ в ближайшую меня отказались принять из-за отсутствия мест. Так я попал во Вторую школу, в ту пору, насколько я могу судить, не престижную. К престижным, наверное, относились школы, расположенные ближе к совхозным полям на месте нынешнего Дворца творчества молодёжи (ранее Дворец пионеров), с углублённым изучением английского и, о чудо, французского языков.

Пусть не с первого дня, но очень скоро прохождение мной «чистилища» — поста дежурных во главе с молодым директором при входе в школу — отмечалось (конечно, мелочь, но характерная и совершенно невозможная в прежней школе) возгласом Владимира Фёдоровича Овчинникова: «Васильев, причешись!» Для меня это означало, что в новой школе отношения с учениками предполагают вместо по-армейски выверенного официоза некие иные меры воздействия и воспитания.

Школьную жизнь, довольно размеренную, отличали участившиеся (возможно, с поправкой на возраст и возросшую остроту восприятия) необычности на фоне прежней заурядности: драк в коридорах, курения в туалетах, хамства учителям и, главное, откровенного нежелания учиться у части учащихся. И, о ужас, среди них были девочки! Запомнилась перебранка на уроке английского у достаточно бесцветной преподавательницы, совершенно невредной и смотревшей свозь очки на класс скорее с недоумением, чем с неприязнью, с некой Конобеевой, что очень напоминало сцену на коммунальной кухне. Конобеевой был не нужен никакой английский, а учительнице не было бы дела до Конобеевой, если бы не скандал. Ещё удивила реплика одной из учительниц, разнимавшей драчунов: «Дерутся, как по-настоящему!». По-видимому, в драках она знала толк. А ещё оказалось, что можно остаться на второй год и прекрасно себя чувствовать! Единственным индексом социального расслоения и обеспеченности, по крайней мере, у мальчиков был материал обязательной в те годы военизированной формы — шерстяной (дороже) или хлопчатобумажной (дешевле).

К главным необычностям тех дней относился двадцатый съезд КПСС с разоблачением Сталина и его последствия. Разумеется, дети ощущали это

на уровне подсознания — воспевали вождя, но как-то тускло, не всерьёз, что ли. Сильно потряс вестник той, другой жизни — запуск искусственного спутника. Новые самолёты во всех газетах — Ту-104, Ил-18 «Москва», Ан-10 «Украина» и, конечно, гигант тех лет Ту-114 «Россия». Последний эксплуатировался вместе с японцами! Каждый новый автобус-троллейбус показывали по всё более укоренявшемуся в сознании телевидению. А гигантские самосвалы, тракторы, новые автомобили «Волга»! Сначала на ВСХВ/ВДНХ, а потом на улицах. Плюс приоткрывшийся «железный занавес» (папа впервые поехал за границу в Данию в 1956 году) и привезённые подарки показали, что угнетённые трудящиеся всего мира хотя и ждут не дождутся освобождения от гнёта капитала, но могут себе позволить качественные вещи.

Реальные достижения вселяли чувство гордости за страну (несопоставимо с пустозвонством пропаганды последующих лет), стимулировали интерес к образованию вообще и к естественно-научному в частности. Школьная жизнь не могла оставаться в стороне — помню, в апреле 1961 года мы дружно сбежали с уроков встречать Юрия Гагарина, ехавшего из Внуково по Ленинскому проспекту, тогда достаточно пустынному и обсаженному хилыми деревцами. Непосредственно перед проездом кортежа пролетел вертолёт, разбрасывавший листовки. Это было нечто! Первый и единственный случай стихийного собрания людей, окрылённых мечтой и почувствовавших реальность вчерашних безумных фантазий. Заполнивших улицы и площади не по разнарядке — вам к столбу такому-то, что позже выдавалось за энтузиазм масс, — а по велению сердца!

Вместе с тем была и рутина — например, по истории делали всем классом макет пирамиды Хеопса из папье-маше, слушали скрипку на уроке музыки, преодолевали вечную нехватку сильного пола в кружке бальных танцев... И вдруг оказалось, что муж (об этом я узнал позже) милейшей преподавательницы русского языка и литературы Кротовой Галины Ивановны и тоже преподаватель, но географии Макеев Алексей Филиппович мало того, что организует почти каждый выходной (тогда была шестидневная рабочая неделя, и мои ранние вставания не всегда приветствовались родителями, с которыми я жил в одной комнате) поход по так называемой Малой московской кругосветке типа Сходня-Лобня, но в подвале школы работает кружок киномеханика! Сейчас это смешно, но тогда убогие немые фрагменты, снятые в тогдашнем Ленинграде 1959 года учеником Володей Лернером, произвели на меня впечатление чуда. Оказывается, самому можно снимать кино!

Моя активность в походах, печать фотографий в школе вместе с Алексеем Филипповичем привела к тому, что меня с моим приятелем

Лёшей Воронцовым взяли в июне 1959 года в группе старшеклассников в Ленинград, что, благодаря организаторским способностям Филиппыча (как мы его звали), моим родителям обошлось в сущие пустяки. Жили мы в школе, питание было котловое, обеспечивалось дежурными — ведро чая, которое (никогда не забуду!) вешалось на палке между полок плацкартного вагона, и при качке ни капли не проливалось! Кипяток брали на станциях. В те времена это была общепринятая практика, и на каждом вокзале, прямо на улице, имелись соответствующие краны. Разумеется, это всё относится не только к этой поездке. Памятен эпизод, когда при возвращении из Петродворца что-то пошло не так и на пристани к опоздавшему теплоходу выстроился длиннющий «хвост» страждущих и разгорячённых ожиданием пассажиров. Алексей Филиппович двинулся вперёд с намерением провести и точно посадить (что, по-видимому, вовсе не гарантировалось) детей на корабль. Однако кто-то возмутился, и у меня перед глазами сцена — Филиппыч и повисшие на нём моряки с одной стороны и закатывающий рукава старшеклассник Пржевальский — с другой. Кончилось всё благополучно.

Нам, двум младшеньким в группе, иногда тоже приходилось страдать по-своему. В те времена на вечерние сеансы детей до 16 лет СТРОГО не пускали, а вся компания школьников (без Филиппыча) «намылилась» в кино. Помню, как наши девушки всё-таки уговорили билетёров нас пустить. Наверное, обещали, как в фильме «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён», закрывать от нас сцены поцелуев.

Надо сказать, что, разумеется, не имея никакого понятия о лагерном прошлом Алексея Филипповича, я почувствовал его особое отношение к сталинскому режиму по отдельным репликам в адрес «отца народов». Например, при переименовании где-то в 1959 году ЗиСа в ЗиЛ и Сталинграда в Волгоград, в дискуссии о целесообразности оного, на моё робкое замечание (отражавшее бытовавшее тогда мнение, что Сталин был «плох» лишь в последние годы, дескать, из-за возраста и болезней) Филиппыч, ни минуты не колеблясь, бросил: «Он всегда был хорош гусь!» А на известную реакцию в Тбилиси на разоблачения «вождя» заметил, что введённые в город танки быстро навели порядок.

Будучи «стараниями» Алексея Филипповича в двенадцать с небольшим лет уже «Юным туристом», а вскоре и «Туристом СССР», как непременный участник однодневных походов и даже туристических слётов с ночёвкой, я участвовал в подготовке Макеевым двухмесячной экспедиции в Жигули, в местечко Зольное, расположенное прямо на берегу Волги, где было что-то вроде дома культуры, где мы и жили. Иногда в дверь класса

заглядывал Филиппыч, просил, всегда без отказа, меня отпустить с урока, и вот мы в кабине обычного самосвала (почему-то) едем за палатками или чем-то ещё. Надо ли говорить, с каким удовольствием и гордостью я (в то время, в общем-то, маменькин сынок, что скажется чуть позже) был этим занят. Почему выбор Филиппыча пал на меня (хотя, возможно, и не только — я уже говорил о его контактах с Володей Лернером на почве съёмок фильма) — не знаю. Но вскоре я заметил, что прежние разговоры в моём присутствии Алексея Филипповича с Галиной Ивановной на «Вы» сменились естественным, с обеих сторон трогательно участливым «Ты».

С позиций сегодняшнего дня, когда коллективная безответственность достигла апогея и, как следствие, количество бумаг, требуемых для вывоза детей даже на пару дней (правда, без какого-либо реального эффекта), зашкаливает, поражает смелость Макеева, бравшегося за организацию подобных многодневных выездов без мобильной и практически какой-либо иной оперативной связи! Сказывался, безусловно, большой жизненный опыт. Помню в этой связи его ремарку в одном из лыжных походов: «Много наших погибло в Финскую войну из-за неумения ходить на лыжах!»

Подготовка такого серьёзного мероприятия, как организация двухмесячного «стояния» на берегу Волги, и сейчас непроста, а тогда осложнялась (лето 1960 года) дефицитом не чего-нибудь, а ХЛЕБА! Но Филиппыч не отступил, и в школьных мастерских в подвале изготавливаются ящички-чемоданчики из реек, куда грузится хлеб, по крайней мере, на первое время. Уму непостижимо, но он организует, насколько я помню, погрузку на теплоход, который провожала из Химок чуть ли не вся школа во главе с директором, шлюпки и моторной лодки!

Уже на борту теплохода им организуется выпуск газеты и работа фотолаборатории, снабжающей эту газету иллюстрациями! В то же время, соблюдая пиетет перед пассажирами первого класса, заплатившими, по словам Филиппыча, по 600 рублей — тогда сумасшедшие деньги, он, не колеблясь, разогнал нашу романтическую «вахту» на носу корабля, рассекавшего в предрассветном тумане воды канала Москва — Волга.

Во время стоянки нашего рейсового теплохода были организованы экскурсии, и как-то никто не потерялся, а все получили дополнительные впечатления, например, от стояния на холме у памятника В.П. Чкалову в тогдашнем городе Горьком (ныне вновь — Нижнем Новгороде), где сияла надпись: «Сталинскому соколу!»

В Зольном, насколько помню, была страшная жара, и поодаль от ветхозаветного, но приятно пропахшего вяленой рыбой причала-дебаркадера

Филиппыч быстро организовал купание, не доходя при этом до маразма, хорошо показанного в вышеупомянутом фильме.

Пейзаж в целом не радовал, и, чтоб народ не заскучал, была предпринята вылазка к одному из тогдашних «чудес света» — Куйбышевской ГЭС с посещением машинно-турбинного зала с «цирковым» номером — заглядыванием в люк кожуха турбины, когда прямо над тобой проносилась с бешеной скоростью рукотворная махина. Это производило сильное и, главное, очень наглядное впечатление и показывало, на что способен человек. Через много лет, посещая Музей техники в Чикаго или Естественно-научный музей в Лондоне, я убедился, что такой подход гораздо эффективней слов и учебников.

Через месяц я, заскучав по дому, решил досрочно с теми, кто планировал быть в лагере только месяц, вернуться в Москву. На что Филиппыч, восседая, как падишах, на мате в центре физкультурного зала, служившего «ассамблеей», лишь сказал, по-видимому разочаровавшись во мне: «От тебя не ожидал» — и предупредил, что компенсация возможна только натурой. Это был второй и главный случай, омрачивший наши взаимоотношения. Первый запомнившийся инцидент имел место ещё в пути, на теплоходе, когда, победив в организованном Филиппычем фотоконкурсе, я, проявлявший все плёнки соискателей, был несправедливо обвинён в недопроявлении плёнок конкурентов (в то время автоматическое определение экспозиции в отечественных фотоаппаратах, да и импортных, которые, впрочем, были практически недоступны, было вещью неведомой).

И вот я, нагруженный всевозможной бакалеей (ясно, чтобы ничего не

Алексей Филиппович Макеев, тогда ещё с шевелюрой! Ленинград, 1959 г.

У памятника Валерию Чкалову.

Город Горький, 1960 г.

испортилось), неожиданно вечером являюсь перед изумлённым взором родителей (напомню, связи не было) со словами: «Деньги не пропали, я всё взял продуктами». Фраза, служившая семейным анекдотом многие годы.

Резюмируя, могу сказать, что для меня и, уверен, для многих учащихся тех лет, включая мою жену (Ия Окунева, давно Васильева), пришедшую в нашу школу позже, но в этот же период, Алексей Филиппович был незаурядной и, наверное, непростой личностью, чья прямота высказываний не могла нравиться всем, когда, не лицемеря, он называл вещи своими именами. Но его опыт, умение, мужественность в преодолении трудностей, стремление достичь цели любыми средствами (оправданность которых, возможно, разделяли далеко не все) не могли не служить примером для детей, формирование личности которых проходило в тот противоречивый период в жизни страны, не могли не вызывать стремления в чём-то подражать. Каюсь, но «два с плюсом» Филиппыча я

использую до сих пор, базируясь на своих впечатлениях от его уроков, которые даже его явные недоброжелатели не могут назвать серыми, бесцветными, а сделанные им замечания — неостроумными. Его никто не заставлял заниматься муторной и технически достаточно сложной в те годы кинопроекцией на уроках, а об организации туристической жизни в школе нечего и говорить. Последнее, наверное, стало для него если не главным, то весьма важным делом жизни. Если, согласно воспоминаниям Бориса Рывкина, позже Макеева пытались «отодвинуть» от этой деятельности, то это наверняка сказалось на его мироощущении и могло привести (все мы — люди и склонны к эмоциям!) к неадекватности поступков.

Ещё пару слов о педагогике Алексея Филипповича. Мне кажется легковесным утверждение Георгия Пасторе, что Филиппыч «замучил» нас контурными картами. Один раз нарисовав карту (что в те годы из-за дефицита карт в продаже приходилось делать довольно часто), её запоминаешь надолго. Не это ли цель общего образования? А ставя «2+», я отнюдь не издеваюсь, а как бы говорю: «Дружок, не всё потеряно, но надо постараться!» Это не «2» — ну всё, пропал! — но и не «З», когда многим уже

Купание в Зольном, 1960 г.

можно ничего не делать. Вопрос: «Насколько эффективно запоминалась информация, полученная от Макеева-педагога?» Ответ — неоднократно бывая в США в командировках, в районе Великих озёр я и по прошествии стольких лет моментально вспомнил упоминаемые когда-то Филиппычем каскады ГЭС в этом районе и убедился в их наличии.

И в заключение о Солженицыне (см. очерк Бориса Рывкина) и его уничижительных высказываниях о Макееве. Ни в жизни, ни в науке я (кстати, благодаря взглядам, привитым во Второй школе, о чём ниже) не признаю бездоказательных утверждений, даже исходящих от вроде бы общепризнанных авторитетов. Как известно и как я убедился на собственном опыте, в науке большинство вообще ничего не решает и ложные представления большинства могут процветать десятилетиями. Поэтому для меня существует Солженицын-писатель, потрясший в этот период общество и детские умы такими произведениями, как «Один день..» и «Матренин двор», и написавший многие другие, по-моему, гораздо более слабые произведения, что нередко в художественном творчестве. Что касается «Архипелага...», роль Солженицына-документалиста невозможно переоценить в части собирательства фактов, но в части их объективного анализа задача неподъёмна для одного человека. Это, по-моему, тем более очевидно, что поведение того или иного персонажа в экстремальной ситуации (Кенгирское восстание, которое из-за значительности масштаба автору было невозможно обойти вниманием) оценивается опосредованно, через недостоверное и субъективное восприятие третьими лицами. Я сужу по сохранившейся рукописи воспоминаний самого А.Ф. Макеева. Если считать Солженицына классиком, то в этом случае, по-моему, автору явно не хватает присущей классикам осторожности в высказываниях и просто человеколюбия.

ВТОРАЯ ШКОЛА (1962—1965)

К весне 1962 года, то есть к окончанию восьмого класса, вроде всё шло как обычно, но стала ощущаться какая-то нервозность: то во весь голос, то затихая шли разговоры о грядущих переменах в школе — мало того что могут затронуть каждого, но могут заставить некоторых, не прошедших пока неясных испытаний, покинуть привычные стены! Что вдобавок к привычным урокам труда (а они понимались очень широко для всех мальчиков и девочек — от кройки и шитья фартуков для мам и до работ, якобы самостоятельных, на токарном станке) будут набираться классы программистов (элита) и монтажников, где «труба (требования) пониже и дым (эффект от образования) пожиже».

Будучи во всяком случае «хорошистом», я, поддерживаемый в своей уверенности классным руководителем и одновременно учительницей математики Маричевой Людмилой Сергеевной, не особенно волновался и в надлежащее время приступил к тестовой работе, предложенной Исааком Яковлевичем Танатаром. Внешность экзаменатора, неведомо откуда возникшего на моём жизненном пути, производила двойственное впечатление: старомодное пенсне и любопытствующий внимательный взгляд сначала расслабляли, но после пары моих «ляпов» взгляд мгновенно становился уничижительно-презрительным без намёка на снисходительность. Позже, уже на уроках математики, этот трансформировавшийся взгляд обычно сопровождала реплика: «Сапог!» Почему именно «сапог», история умалчивает.

Короче, первый тест я провалил, не добрав всего один балл, в связи с чем мне было предложено идти туда, где «труба пониже». Радость оттого, что я всё-таки остался, в отличие от большинства соучеников, в школе, быстро сменилась разочарованием от семейной оценки моего достижения: папа заявил, что программист мог бы спокойно найти работу даже в его институте, в то время как монтажник — увы! Предоставленная мне вторая попытка, как я сейчас понимаю, скорее всего, объяснялась задетой в какой-то мере профессиональной гордостью Людмилы Сергеевны, и, надо же, я в этот раз оправдал её надежды и был наконец зачислен в программисты, в 9 «Ж» класс.

За лето оправившись от треволнений, я оказался, по сути, в тех же стенах, но в совершенно другой школе. Мало того что вокруг были в основном новые лица! Все они были вовлечены в доселе неведомый процесс соревновательности, обмена мнениями и высказываниями не только по тем ли иным темам уроков и задачам, но и по тому, что из этого следует и как проще и, главное, убедительней эти задачи решить, а теоремы доказать. Наличие собственного подхода к решению, как и участие в дискуссии, всячески не только не отрицалось, но, напротив, поощрялось преподавателями. А сами задачи, оказывается, могут быть на этом фоне захватывающе интересными, достойными того, чтобы посвящать им не только урочное, но и ВСЁ свободное время!

Разбуженный И.Я. Танатаром инстинкт «нездоровой конкуренции» приводил к явной патологии — мне вдруг захотелось сделать шаблон для синусоиды не абы как, а как можно лучше и точнее, чего раньше при приготовлении домашнего задания никогда не случалось. Раньше критерий был один — как можно быстрее отделаться, причём устные задания удостаивались нулевого внимания, если это только не были

стихотворения, которые надо было выучить наизусть. Мне сейчас трудно припомнить предметы, которые бы не захватил этот дух интереса к учёбе, но он, безусловно, вырвался за рамки только математики. То ли все преподаватели, соревнуясь между собой, приоткрыли «заветные» дверцы к тайнам своих предметов, то ли страх чего-то не узнать и остаться в стороне поселился в каждом, но я с радостью, неведомой прежде, стремился в школу каждое утро.

Определения предела функции, например синуса, рассказываемые Танатаром, я бы сказал, с заметным артистизмом, позволяли ощущать физически, как эпсилон красиво стремится к нулю, числовая ось изящно наматывается на окружность единичного радиуса! Углы в радианах «пи» и «пи пополам» были знакомы не хуже ближайших родственников, rеометрические преобразования графиков функций доставляли эстетическое наслаждение, а громоздкие формулы тригонометрических преобразований укладывались в не слишком обременённую знаниями молодую память легко и непринуждённо. И это всё на фоне, во всяком случае декларируемом, что мест в классах программистов мало и всего три текущие, НЕ ЧЕТВЕРТНЫЕ, двойки могут служить поводом, чтобы покинуть эту обетованную обитель.

Характерно, что смена формы носа или цвета и курчавости волос у значительной части новых товарищей по классу, как и звучание фамилий, сильно отличавшееся от прежнего класса, не вызвало никаких эмоций, кроме забавного акцента на связанных с биологией: Карпова, Окунева, Заяц, Жуков. Но периодически собиравшийся в Италию Жора Пасторе, во всяком случае, меня ставил в лёгкий ступор — оказывается, такое возможно и в нашем юном возрасте, когда усилия что-то делавших общественных организаций школы были по-прежнему направлены на то, что уж кто-кто, а мы-то в нашей стране ближе к раю на земле, чем кто-либо в иной. Так зачем же туда стремиться? Это много позже Высоцкий разъяснит, да мы и сами поймём, что «там было лучше бытово!» А пока Жора воспринимался как нечто вроде нынешнего космонавта, отправляющегося в неведомое.

Гармонично развиваясь и питаясь не без трудностей (помню, за контрольную работу по логарифмам в классе было 24 двойки) математическими премудростями, мы и не заметили, как выросли и собственная переоценка, и критическое отношение к окружающей действительности. Не здесь ли лежат корни фрондёрства интеллигенции? Во всяком случае, неграмотность ненадолго задержавшегося у нас, как он себя представил, «писателя-литератора», поставившего несколько едЕниц, вызвала оттор-

жение класса. С другой стороны, многомерность мира математики, где если мы и доказывали теорему Пифагора, то в n-мерном пространстве, по-видимому, требовала для успеха восприятия многомерности и глубины в изложении других, чисто гуманитарных, предметов. И пришедший в школу учитель литературы Александр Владимирович Музылёв, увлечённо оседлав конька глубины изучения, предложил читать «Исповедь» Л.Н. Толстого, лишь единожды изданную в полном академическом собрании сочинений классика и доступную в те годы исключительно в крупнейших библиотеках Москвы. Ясно, почему явившегося туда отрока встречали словами: «А, из Второй школы!»

Если в школе стремление к совершенству знания, нетерпимость к фальши и здоровая конкуренция на ниве образования хоть и придавали всему некоторую окраску элитарности, но, безусловно, были полезны, то уже в вузе могли привести к обратному эффекту. Ряд хороших и даже удовлетворительных оценок, полученных в школе, где «коллекционирование хороших педагогов» директором приводило к высокому уровню преподавания, по словам многих выпускников — прежних (Жора Пасторе) и моих нынешних (11 «Г» 2015 года), — позволяли расслабиться, получая на первом курсе, соответственно, «четыре» или «пять». Из расслабленного состояния иногда трудно переключиться на интенсивную работу. Вторым, для многих негативным, следствием блестящего ознакомления в школе с достижениями науки, прежде всего, разумеется, академической, оказалось, что дорога к вершинам этой науки еще ох, как длинна, преодоление её рутинных неровностей требует много сил и времени, что часто вовсе не так интересно, как казалось со школьной скамьи. Поэтому значительным соблазном для большинства выпускников оказался уход в гораздо более комфортабельные во всех смыслах условия отраслевой науки, преподавания или иных сфер деятельности, ничего общего с наукой не имеющих.

Человек же так устроен, что более всего ценит новизну впечатлений. Отсюда тяга к путешествиям. Естественно, что наиболее запоминается тот период, когда новые впечатления льются широким потоком, и в этом смысле школьные годы вне конкуренции вообще, а проведённые в стенах с неравнодушными, отдающими себя любимому делу преподавателями — вдвойне. К тому же далеко не каждый счастливец сохраняет остроту восприятия нового с годами. Вот, по-моему, откуда нюансы событий школьных дней, живущие вместе с новостями вчерашнего дня в наших беседах с бывшими одноклассниками и не тускнеющие на протяжении десятилетий. А это ли не везение и счастье!

Анна ФИЛЛЕР

Ученица 1962—1965 годов, 11 «З»

ДУША ШКОЛЫ

Аня была моим школьным другом и, к великому сожалению, умерла в прошлом году не успев довести до конца свои заметки и воспоминания о Второй школе. Мы учились вместе в девятом и десятом классах в 1962—1964 годах.

Мы многое обсуждали и вместе готовили публикацию к сборнику предыдущего юбилея школы. У меня остались практически готовые материалы Ани, которые, я знаю, она хотела бы опубликовать. У Ани был свой литературный стиль, наблюдательность и глубина понимания человеческих отношений, до которых, честно признаюсь, в те годы я ещё не дорос. По этой причине я беру на себя право и смелость предложить к публикации эти воспоминания. Моя редакторская функция заключается только в компоновке текста по смыслу, некоторых сокращениях и комментариях.

В конце я привожу фрагмент письма Ани своей подруге, датированного 92-м годом, которое Аня назвала «Душа школы» и передала мне для использования в воспоминаниях и возможной публикации.

Георгий Сушилин

Пишу подряд всё, что вспоминается, «поток сознания», без вдохновения и идеи в надежде потом извлечь из этого «потока» что-то путное. Пора высказаться. Пора отдать дань и сказать спасибо Времени, Школе и её Людям.

Некоторые лица и события помнятся очень отчётливо, но себя вспомнить, отождествить не могу. Только помню ощущение наполненности жизни, сильнейших интеллектуальных и эмоциональных порывов, внутренних течений, которые влекли куда-то неудержимо. Время было особое — Оттепель, и Место оказалось уникальное, и Люди, которые пришли учить и учиться, — того только и ждали. Всё сошлось!

По старомодной привычке считать личное личным, не рассказываю здесь о своих (и чужих) сердечных терзаниях, которые порой бывали мучительны и сладостны одновременно. А ведь это был возраст первых влечений, и обстановка была вдохновляющей. Также не раскрываю в полной мере своих (таких типичных!) комплексов, от которых я думала, что избавилась с возрастом и житейским опытом. Ан нет, их призраки витают и сейчас...

О НАШЕМ УЧИТЕЛЕ МАТЕМАТИКИ

Исаак Яковлевич Танатар был легко двигающийся маленький плотный человек в пенсне и с усиками, в коричневом костюме; что-то было в нём от Жана Габена. В нём ничего привычного не было от советского «учителя-сапиенса». Он был сама естественность в обращении с нами, и в то же время дистанция всегда оставалась. Мы пришли учиться, и нас встретил Учитель и Математик. При этом математика понималась в её античном значении — как искусство, наука и образ мышления.

Как-то случайно на помойке (!) я нашла обрывок из журнала «Огонёк» с портретом Исаака Яковлевича, пробитым пульками. На обратной стороне тоже была картинка, видимо, о нашей школе. Эта страница кем-то использовалась в качестве мишени по стрельбе, поэтому на ней видны круглые отверстия от выстрелов. Целились явно в глаз учителю. Но всё же у меня есть его портрет на уроке. Очень им дорожу.

О Танатаре мы (я) ничего не знали. Были какие-то слухи, что у него не было высшего образования, что он откуда-то с Западной Украины. Русский языку него был безукоризненный — язык культурного человека; высокая общая культура чувствовалась. Учить способных детей (людей) математике — его призвание. Он был человеком одиноким, жил один в коммунальной квартире с соседями, которые не могли его понять. Мы как-то были у него дома. В комнате стояло два инструмента — рояль и пианино. Они занимали её большую часть. Исаак Яковлевич что-то сыграл. Полки с книгами и попугайчики, впрочем, за попугайчиков я не ручаюсь.

Стыдно сказать, но я поступила в школу почти без собеседования. Мы пришли с бабушкой Татой, я посидела в коридоре, а она посовещалась

о чём-то с секретаршей, и дело было сделано. Кажется, я что-то решала, но не помню, чтобы это кто-то проверял.

Я всё отклоняюсь в сторону, а главным в нашей жизни была математика, и самым интересным и любимым человеком — Исаак Яковлевич. В один из первых же уроков Исаак Яковлевич дал нам набор чисел, которые встречаются в названиях художественных произведений: 1/4, 9/10, 1, 2, 3, 1001 и т.д. Это увлекло меня сразу, и я нашла практически все ответы: рассказ Лавренёва «Четверть лошади», «Девять десятых судьбы» Каверина, «И один в поле воин» Дольд-Михайлика, «Два капитана» Каверина и т.д.

У нас было два предмета — матанализ и аналитическая геометрия. Начали мы с последовательностей (очень увлекательно — совсем другое мышление!), потом пошли пределы, производные и многое другое. Параллельно на аналитической геометрии мы изучали графики и функции. Это было так наглядно и красиво, что я до сих пор могу нарисовать любую параболу или экспоненту и никогда не спутаю тангенса с котангенсом. Задачи Исаак Яковлевич по большей части давал нам сам; никаких задачников, кроме Кречмара и Цубербиллера (по сложным кривым), не помню. Производные мы брали по Фихтенгольцу, комплексные переменные изучали по Фуксу и Шабату.

Я глубоко убеждена, что классические задачники Сивашинского, по которым работали потом все репетиторы, «слизаны» у Исаака Яковлевича и из тетрадей его учеников. Хотя, конечно, можно сказать, что математика вся общая, а Исаак Яковлевич всегда был щедр на задачи и идеи и не мелочился.

Исаак Яковлевич так интересно рассказывал нам об Эйлере, Коши, о числах «пи» и «е», будто это были авантюрные романы. Мы знали наизусть все основные квадратные и кубические корни, степени, логарифмы — калькулятор отдыхал. Задачки на максимум и минимум щёлкали как семечки и получали от этого удовольствие. И при этом всегда были трудные задачи, которые могли решить только наши корифеи. Это был дух здорового соревнования и поощрения таланта.

У меня осталось впечатление, что Исаак Яковлевич ни с кем в школе, кроме нас, своих учеников, не общался, разве что с Владимиром Фёдоровичем, которого, безусловно, уважал, и с Михаилом Романовичем Шура-Бура. С администрацией у него были трения: Наталья Васильевна Тугова требовала весьма резко, чтобы он занимался вопросами уборки класса и проч., а ведь он был очень пожилой человек...

Кроме классической математики у нас было программирование и численные методы, которые вёл Михаил Романович Шура-Бура, а чаще — его аспиранты. Этого запаса мне с лихвой хватило на всю жизнь, при том что

я прожила её в стороне от математики и программирования. Почему-то Владимир Фёдорович нигде не упоминает Михаила Романовича Шуру-Буру, который пришёл в школу раньше Гельфанда и Дынкина и привнёс численные методы и программирование, которые мы, программисты, усердно осваивали. А главное, как и в других случаях, пришёл Человек, Учёный, Математик. Это одно стоило всей системы воспитания советской школы. Я бывала у них дома, дружила с Валентиной Ефимовной — умнейшей, добрейшей, очаровательной женщиной. Она к тому же была врачом высочайшей квалификации. Вообще поколение наших мам требует особого упоминания и безусловного поклонения.

Мы, почти все, играли в шахматы. Часто на переменах, с Исааком Яковлевичем. Хорошо играли Мишка Цетлин, Володя Тарасевич, Мишка Гельфгат, Лёва Дыскин, Саша Уланов. Как-то на химии мы с Ленкой Седых играли против Уланова вслепую, то есть без доски, держа позицию в уме. Потом оказалось, что он нас обманул: у него в парте была спрятана шахматная доска. Очень был собой доволен; мы с Ленкой негодовали.

Исаак Яковлевич играл с азартом и с удовольствием. Был турнир между нашей и 444-й школой. На первых досках за нас играли Исаак Яковлевич и Михаил Романович против их главного математика. Меня выдвинули играть с какой-то разрядницей, крупной бесформенной девушкой. Выдвинули не за мастерство, а за уравновешенный характер. Ленка со товарищи провели соответствующую психологическую подготовку. Чудом мне удалось свести игру к ничьей... Кажется, наша команда выиграла.

ОБ ОДНОКЛАССНИКАХ

Нас в большой степени занимала учёба. Во-первых, это было увлекательно. Кроме того, мы серьёзно готовились к поступлению в вузы. Многие ребята успешно выступали на олимпиадах в университете, на Физтехе. Большая часть наших ребят пошла на мехмат, хотя не все сдали (я в том числе). Лена Седых и Андрей Илларионов с Серёжей Шандариным поступили в Физтех. Андрей Илларионов и Сергей Шандарин завоевали себе впоследствии значительное имя в астрофизике. Мишка Цетлин, Галка Ризниченко, Сергей Аникин пошли на физфак. Володя Тарасевич поступил в МИФИ, Мишка Гельфгат пошёл в Горный, я поступила в Московский институт стали и сплавов.

В десятом или одиннадцатом классе со следующей ступени к нам ненадолго перевелись Володя Гельфанд, Сонечка Лернер, Розенфельд и Марголис. Они проучились недолго, так как стремились не потерять год в отживающей свой век одиннадцатилетке. По той же причине — сэко-

Преподаватели и ученики 11 «З» класса. Выпуск 1965 г.

Ряд 1: Вера Чумакова, Таня Хоменко, Галина Николаевна Зверева, Владимир Фёдорович Овчинников, Наум Матусович Сигаловский, Алла Ивановна Даурова, Ира Рабинович, Саша Новикова

Ряд 2: Таня Сальникова, Марина Калашникова, Лена Седых,Аня Филлер, Алла Кравцова, Оля Колкина (чуть выше), Наталья Васильевна Тугова, Галя Ризниченко, Ира Брадецкая, Ира Клумова, Таня Шура-Бура, Ира Дорфман

Ряд 3: Миша Цетлин, Валера Азаронак, Андрей Илларионов, Миша Гельфгат, Серёжа Аникин, Володя Тарасевич

Ряд 4: Лёва Дыскин, Саша Уланов, Серёжа Шандарин, Витя Волин

номить год, не доучившись до конца одиннадцатого класса, ушли Гарик Сушилин, Мишка Герц, Наташа Немирова (она, кажется, ещё и болела). Бутягин ушёл из школы раньше после конфликта с Исааком Яковлевичем.

Некоторая кастовость — «программисты» и «монтажники» — всё же существовала. Но были и «космополиты» — я в их числе, которые входили в «сливочный слой» потока и участвовали во всех школьных компаниях и мероприятиях, в том числе и неформальных.

НАШ КЛАССНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ. ЛИТЕРАТУРА И ЖИЗНЬ

Классным руководителем у нас была Наталья Васильевна Тугова, преподаватель литературы, завуч, ближайший сподвижник Владимира Фёдоровича. При ней был костяк — те, кто учился у неё до девятого класса: Наташа Немирова, Алка Кравцова, Галка Ризниченко и другие. Алка, вхожая в основную нашу компанию, по дружбе рассказывала Наталье Васильевне, что происходит в классе. Это создавало Наталье Васильевне иллюзию, что это ЕЁ КЛАСС, что она владеет ситуацией и даже направляет её. Но это было далеко не так. Наталья Васильевна сама потом признавалась, что впервые столкнулась с таким трудным классом.

Одним из её ошибочных начинаний были «объективные характеристики», которые мы должны были писать на каждого для последующего публичного обсуждения. Как комсорг класса, я писала большую часть характеристик вместе с верным другом Гариком1. С одной стороны, мы старались быть искренними и объективными, с другой — чувствовали, что здесь что-то не так. Это было очень близко к доносу, пусть и публичному. Было много обид. И Гарик, и я считаем это большим позором своей жизни. Однако характеристики эти сохранились и теперь за давностью преступления, может быть, стоит привести часть из них, так сказать, для покаяния и самооправдания, а также из интереса.

Мы (я) Наталью Васильевну не любили. Если бы мы так не были заняты собой, учёбой и жизнью вокруг, ей было бы очень трудно найти с нами общий язык. Сколько я потом ни читала о Наталье Васильевне, что она была среди отцов-основателей, одной из первых и главных, «душой школы»2, даже то, что она была женой литератора Фейна, не переубедило меня. Хотя против неё лично я ничего не имею, ко мне она всегда хоро-

1 Георгий Сушилин.

2 О Наталье Васильевне Аня написала в письме-эссе «Душа школы», которое приведено в конце. Г.С.

шо относилась. Просто вокруг были люди совсем другого масштаба, и в первую очередь её же ученики...

На фоне таких самобытных учителей, как Музылёв, Раскольников и другие, её уроки были довольно ординарными. Не из них мы черпали свою пищу духовную. В 10—11 классах это был самиздат — ранние стихи Бродского, Борис Слуцкий, Павел Коган в списках. Роксана Балицкая приносила в школу старые журналы «Аполлон» с Ахматовой и Гумилёвым и проч. Наташа Северина и Таня Заяц ходили в какой-то кружок при университете, где изучали Бердяева, Богданова и др. Все эти книги были у нас в руках. Я всё это тоже тогда читала (без следа).

Музылёв гонял свой класс «Ж» в Ленинку читать «Дневники» и «Исповедь» Толстого. Их уже знали в библиотеке в лицо. Это была суровая школа жизни. И мне тоже перепадало, так как я дружила с ребятами из «Ж» класса и участвовала в их «мероприятиях». Мероприятия-пьянки нельзя было отделить от разговоров и интенсивного духовного обмена. Вперемешку с Бердяевым читали Камю и Сартра (мне это было ближе, хотя тоже без следа) — в моду вошёл экзистенциализм. Борис Васильевич Орешин, учитель истории, вёл у нас философский кружок, на котором мы разбирали его основы. Пару лет назад в Копенгагене я поклонилась памятнику Кьеркегору в университетском сквере, как старому учителю и другу юности...

По Толстому мы писали большое сочинение. Видимо, засилье Толстого объяснялось ещё и тем, что Герман Наумович Фейн, муж Натальи Васильевны, был специалистом по этому писателю. Надо сказать, что любви к великому писателю и гуманисту столь углублённое изучение не прибавило, но научило нас работать с первоисточниками. На других классиков времени почти не оставалось. Я выбрала тему «Платон Каратаев и Тихон Щербатый» (были в «Войне и мире» такие второстепенные герои), потому что там было минимум текста. Это двухтомное — на две тетрадки — сочинение я сохранила. Однако, несмотря на узкую, хорошо проработанную тему, я исхитрилась перепутать героев; был большой конфуз. Сочинение Мишки Цетлина по сопоставлению образов Андрея Болконского и Пьера Безухова заняло на городском конкурсе первое место. Правда, когда при поступлении на физфак на экзамене по русскому ему досталась та же тема, он получил «2» за «нераскрытие темы». Но добрым людям удалось его отстоять на апелляции.

Я примкнула к стенгазете «Молодость», которую в школе курировал Феликс Александрович Раскольников. Надо сказать, что ни на одном заседании нашей редколлегии он не присутствовал и никакой цензуры или направляющей руки мы не чувствовали. Единственное, что, кажется, при-

шло сверху, — это лимитированный объём: газета не должна была превышать пяти ватманских листов, иначе бы она не уместилась на отведённой ей стене в зале на втором этаже. И то иногда мы пристраивали один-два листа сверху. И ещё он выдал нам значки «Пресса», чем мы очень гордились.

Было несколько редколлегий по классам, которые выпускали номера по очереди. Рисовать у нас умел один Валера Азаронак («абстракционисты» не в счёт). Мы с Мишкой Цетлиным были рядовыми журналистами, руководила Наташа Немирова. В ней чувствовался номенклатурный талант, сразу узнаваемый. Она это дело к тому же любила. Из текстов я помню только стихийно возникшую дискуссию «Элита ли мы?», которая грозила выйти за рамки дозволенной вольности. Сама постановка вопроса была крамольной в то время. Я, помнится, написала большую рецензию на спектакль гастролей в Москве Акимовского театра «Дон Жуан». В это же время под влиянием окружающей среды в подражание Ионеско я написала абсурдистскую пьесу «Персонаж, бросающий камень в птицу», рукопись которой чудом сохранилась. Музылёвцы тоже выпускали что-то печатное окололитературное, но недолго.

Мы тогда охотились за книгами. Тогда уже кое-что выходило, и можно было при желании достать, тем более что книжный магазин (впоследствии «Университетская лавка») был как раз под моими окнами. У Льва Дыскина там была одна прирученная продавщица и ещё одна, резервная. Кажется, что сейчас узнала бы их на улице. У Льва увлечение книгами было едва ли не сильнее увлечения шахматами и девушками. В тёмные годы дикого бизнеса он даже был одно время директором одного из самых известных в Москве букинистических магазинов.

В это время был построен Дворец пионеров на Ленинских горах по последнему слову тогдашней архитектуры. На одной из его стен остались запёчатлёнными художники-монументалисты и среди них наш друг Алёша Губарев. Во Дворце, совсем близко от нашей школы, было множество интересных кружков. Мы там дежурили наподобие дружинников, якобы следили за порядком и дисциплиной в здании. Основным нашим занятием на этих дежурствах была, однако, игра в преферанс под тропическими растениями в кадках. Когда Серёжка Аникин лежал в Кунцевской (Кремлёвской) охраняемой больнице, мы его навещали и тоже главным образом играли в преферанс в зимнем саду больницы.

Лев Дыскин занимался спортом, лёгкой атлетикой. Мы ходили за него болеть на какой-то стадион. Всем классом ездили в Нескучный (остановка «Пятая Градская больница») играть в пинг-понг, там был выход из парка на Ленинский проспект и стояли почти бесплатные столы (20

копеек в час). Нередко с нами был и Исаак Яковлевич. Он был очень лёгок и азартен за игрой. Вижу его как сейчас.

Одевались мы довольно просто. В парикмахерскую тогда никто не ходил, я такого не помню — достаточно посмотреть на выпускное фото. Лучшее, что у меня было, — это узкая чёрная юбка и свитер бежевый с высоким горлом. Мне даже иногда удавалось ходить в нём в школу. Но в школе Владимир Фёдорович ввёл жёсткую дисциплину — все ходили в форме. По праздникам разрешался «тёмный низ — белый верх». Иногда он устраивал проверки: с грозным видом стоял рядом с дежурными на первом этаже, проверял наличие формы и ловил опоздавших. Тех, кто был без формы, в школу не пускали, а это было наказанием — всем хотелось на уроки. Мне кажется, что это был, скорее, ритуал. Дни проверки можно было вычислить. В его суровость мы не верили. Шеф был человек разумный и справедливый.

Я дважды ездила с Филиппычем (А.Ф. Макеев, учитель географии) в туристские лагеря: после девятого класса в Крым и после десятого — на Волгу, под Куйбышев в Жигули. Лагеря эти, прежде всего, были хороши тем, что расширялся наш круг общения, выходя за рамки одного класса. Оттуда пошла моя дружба с лучшими людьми потока: с Галкой Ивановой, Ольгой Максименко, Марком Урновым (Бяшкой), Милкой Ойгенблик и другими. О самом Филиппыче уже всё написано в книжке о Второй школе. Таким он и был: сильный человек с богатой биографией, прекрасный организатор, яркая личность, самодур и друг детей одновременно.

На первых уроках он вспомнил меня по фамилии — когда-то ещё до войны он вел географию в классе, в котором учился мой дядя Володя Филлер. Это дало ему повод попросить меня дать несколько уроков математики дочери его знакомых. Девица оказалась сильно запущенной, озабоченной главным образом девическими проблемами. Она потихоньку щипала меня и выспрашивала, как целоваться, как вообще жизнь устроена и т.п. Я оказалась неподготовленной...

Когда я узнала историю предательства и самоубийства Макеева, то искренне пожалела этого человека. Даже таких людей Система умела заставить работать на себя.

ДРУГИЕ УЧИТЕЛЯ

Физику у нас сначала вёл Наум Матусович Сигаловский. Занимались мы по трёхтомнику Ландсберга. Но этим не ограничивались. Выходившие в то время лекции Фейнмана том за томом читали, как захватывающую литературу. Задачник Буховцева мы прорешали от и до. Особенно

углублённо мы изучали оптику (по толстой книжке «Оптика» Ландсберга). Ещё вышла тогда замечательная книжка Орира «Популярная физика». Не могу сказать, что этот предмет мне давался легко. Но все мы понимали, какой выдающейся личностью был Сигаловский. Хотя такой простоты и естественности, как с Исааком Яковлевичем, с ним быть не могло, мы относились к нему с большим уважением. Потом Наум Матусович заболел, в школу пришли две молодые физички — Валерия Александровна Тихомирова (Лерочка) и Надежда Александровна Родина.

Помню, как первого сентября, ещё на лестнице, Лёвка Дыскин и Сашка Уланов положили глаз на Лерочку-физичку, думая, что это новая ученица. И что-то соответствующее отпустили ей в след. Каково же было их удивление, когда через несколько минут она вошла в класс с журналом. Уверяю вас, взаимная симпатия не пропала. Класс наш был крепким орешком. Достаточно сказать, что Лена Седых, Андрей Илларионов и Серёжа Шандарин уже одной ногой были в Физтехе. Но Лерочке класс оказался послушным, она нас покорила, и мы её полюбили3.

Химию вёл Александр Михайлович Загорский, немолодой тихий человек, для которого мы, видимо, были сущим наказанием. Особенно ему досаждала Лена Седых, так как она была очень активна на уроках, но совсем не по химии. Химия для неё была второстепенным предметом. Кроме того, у Загорского был внутренний враг — Крука, или Круковская, другой учитель химии, которая притесняла его по части химикатов, лабораторного оборудования и вообще по любому поводу («Крука-сука» было написано на всех станциях метро города Парижа). У Загорского был красный нос: он, как оказалось, отморозил его во время войны. За ним тоже была биография. А вот двустишие из школьного фольклора: Наш химик явно не дорос Носить, как знамя, красный нос...

Класс давался Александру Михайловичу с большим трудом. Однако, когда на выпускных экзаменах все до единого получили пятёрки по химии, это стало для него настоящим триумфом. Он сразу ушёл на пенсию.

По глупости и недальновидности биологию мы тоже считали третьестепенным предметом. Однако не заметить и не запомнить Ирину Абрамовну Чебоксарову и её мужа профессора Николая Николаевича Чебоксарова было невозможно. Старомодная пара пожилых и неразлучных людей в свободных чесучовых одеяниях, настоящие одержимые ботаники из про-

3 Те, кто видел фильм «Вторая и единственная», могут обратить внимание: Лерочка Тихомирова там появляется в кадре. Она действительно была юна и прелестна и вполне могла сойти за нашу сверстницу. Г.С.

шлого века — такими они запомнились чисто зрительно. Чебоксарова и её супруг прошли мимо нас (а мы — мимо них!). Остаётся только догадываться, как и с кем они учились, работали, как пришли в школу.

Я тогда дневников не вела, но всё же кое-какие записи делала — выписки, цитаты, изредка записывала «вопли души», мысли, идеи. Так сложилась моя судьба, что я не попала в университет и со временем потеряла своих друзей-одноклассников. Хотя мы ещё ездили компанией в Прибалтику на первые студенческие каникулы, собирались на редкие вечеринки. Гораздо долговечнее оказалась моя связь с классом «Ж» программистов: с двумя Татьянами, Заяц и Карповой, с Наташей Севериной, а также с Раисой Зеленской из класса «Б» мы вместе учились в институте. Я примкнула к компании «Ж» класса, который не в пример нашему регулярно собирался. По крайней мере, все друг о друге знали: Роксана Балицкая и Мишка Лесов, Ия Окунева и Серёжа Васильев (которые переженились), Жорка Пасторе, Серёжа Чуканов, Мила Ойгенблик — мы с ней встречались даже за океаном. А где же наш класс? Да, была там одна история...

Очень важно, каких людей встречаешь в начале своей жизни, особенно в юности, когда формируется шкала авторитетов. Нам повезло, что нас учили особые, одарённые учителя, не закосневшие на ниве советской педагогики, в особое время оттепели. Мы встречались без дистанции с людьми большой науки, с настоящими творческими натурами. И наконец, нам повезло, что нас учили и учителя старой школы — «уходящая натура», такие как Исаак Яковлевич Танатар, Артём Артёмович Оганов, и молодые — Борис Васильевич Орешин, Валерия Александровна Тихомирова. И «крыша» у нас была железная — великий человек Владимир Фёдорович Овчинников, Шеф! Но кроме того, незаурядными людьми были и наши товарищи. А это самое большое богатство в жизни.

Говорят, я была заметным человеком в классе (комсорг и т.п.). Наверное, так оно и было. Но было это достигнуто за счёт личных качеств, а отнюдь не выдающихся математических способностей. Но эту причастность к миру математики и математиков, открытую мне школой и Исааком Яковлевичем, я пронесла через всю жизнь...

Последнее время модно выбирать «100 человек, которые изменили мир», «Лучших людей 20 века» и т.д. Для меня люди из Второй школы всегда были лучшими людьми моего 20 века. Наше поколение оказалось не так активно, и о нём почти не говорится в истории школы. Но надо эту ошибку исправить. И прежде всего, сказать своё СПАСИБО Школе, Учителям, Ученикам и обязательно — Владимиру Фёдоровичу, который нас породил и породнил. И что ещё очень важно, я бы хотела способство-

вать тому, чтобы в истории Школы осталось имя ИСААКА ЯКОВЛЕВИЧА ТАНАТАРА как одного из самых первых и лучших её людей.

2009 год

ДУША ШКОЛЫ. ИЗ ПИСЬМА ОТ 24.06.92

Не помню, писала ли я тебе, или, может быть, до тебя это дошло каким-то другим образом, о возрождении движения второшкольников. Молодые (выпуск где-то в конце 70-х) преуспевающие бизнесмены, бывшие выпускники «Alma mater», полные тоски о счастливой невозвратимой поре школярства, решили вложить излишки капитала в возрождение школы. Нашли Владимира Фёдоровича, заручились его поддержкой и т.д., и т.п. Короче, они довели это дело до конца, то есть закрыли нынешнюю школу № 2 и в тот же день открыли лицей «Вторая школа» с молодым директором (бывшим второшкольником, по рекомендации Владимира Фёдоровича), с молодыми энергичными преподавателями, с советом выпускников, бывших учителей и т.д., и т.п. И вот 11 июня они собрали что-то вроде вечера встречи тех, кого смогли собрать и кто откликнулся на этот призыв о Возрождении. Так получилось, что я очутилась (по личным связям) близко от эпицентра и попала на этот вечер. Обзвонила, кого могла, но народу было сравнительно мало, а из нашего выпуска особенно. Выглядело всё это довольно уныло и малоинтересно... но энтузиазм у устроителей был. Особенно приятно, что все они молодые. Из учителей были только Владимир Фёдорович и Наталья Васильевна.

Потом мы (Галя Ризниченко, Мишка Цетлин, Саша Улас [Уланов], Наташа Кравчуновская и Зоя Гусева + Наталья Васильевна) пошли посидеть к Галке. Наталья Васильевна подробно рассказывала, как разгоняли школу. Очень всё это было страшно. Я до этого знала всё как-то кусочками. А тут меня поразили некоторые вещи, которых я не знала и не понимала. Много рассказывала о том, как школа организовывалась, как развивалась, изнутри, так сказать.

Как сказал когда-то Корней Иванович Чуковский: «В России надо жить долго». И вот теперь (когда все уже умерли, уехали, растворились) оказалось, что «Душой школы» была и есть (!) Наталья Васильевна (это она так говорит...). Это известие поразило меня до глубины души. И возразить мне было некому и нечего. И вот для этого возражения я решила избрать объектом тебя. Может быть, ты меня выслушаешь и сможешь объяснить что-то. Ибо по тому, как она рассказывала, так оно всё и выходит. Она стояла у истоков. Её призвал первой Владимир Фёдорович (они вместе

учились и дружили), когда его из ЦК ВЛКСМ за непокладистость понизили до директора школы.

Отступление 1. После института (МГПИ) Владимира Фёдоровича, красавца и мастера спорта по 4-м видам: баскетбол, альпинизм и ещё что-то, — распределили во Владимир. Там он быстро отошёл от учительской работы и продвинулся в комсомольской. И там же женился на Ирине... (еврейке), а больше «на её маме», в том смысле, что его совершенно очаровал тот дом, очаг, который создала там ссыльная (после лагерей) её мать, необыкновенная женщина. На комсомольской работе он продвинулся настолько, что его взяли в ЦК ВЛКСМ и, соответственно, в Москву. И вот однажды на какой-то правительственный приём, на который всех приглашали с жёнами, его пригласили без жены (по пунктам биографии, описанным мною выше), на что он ответил, что без жены никуда не ходит. Тогда-то его и сослали в школу № 2. Это начало легенды.

Школа организовывалась на наших глазах, поэтому некоторые «отступления» я позволю себе пропустить. Но вот тут-то как раз и образовался миф о том, что Наталья Васильевна была Душою школы. Наверное, действительно, без неё ничего бы не вышло. Никто другой не стал бы делать чёрную работу. Практически она всегда была около Владимира Фёдоровича, он мог на неё положиться; она была при всех: и при Раскольникове и Збарском, и при Музылёве и Орешине, и при Фейне и Якобсоне, и при Гельфанде и Танатаре... Она организовывала, поддерживала, примиряла (?). Она, наконец, сама росла и училась Литературе и её преподаванию (надо отдать ей должное, она признаёт это). Но мы-то! Нас ей не удавалось ни организовать, ни расколоть, ни увлечь. Наш класс был ей совершенно неподвластен ни в смысле литературы, ни в смысле «нравственности» (она видит идею преподавания литературы в школе в том, чтобы учить нравственности). Мы не то чтобы её не любили, мы просто жили Другим, Своим, и ей не было места в нашей жизни, в том числе и в литературной.

Она призналась, что наш (а может быть, и не только наш) выпуск был для неё очень трудным. На нас она поняла, что ученики могут быть умнее, образованнее, интереснее учителя (её слова). Я думаю, что сейчас она даже сама себе до конца не признается, какой это был для неё шок, особенно после предыдущего «простого» класса, где она была окружена преданными Наташей Немировой, Аллой Кравцовой, Галкой Ризниченко. Но и мы тогда не всё понимали. Ведь она была всегда с Ними и в самые лучшие, и в самые худшие годы. И мужем у неё был не кто-нибудь, а Герман Фейн. И ведь у них была своя жизнь, своя Вторая школа, о которой мы не думали тогда. И существование которой я «открыла» для себя опять-таки через 25 лет.

Отступление 2. Отец её был эсером, расстрелян. Родилась она на Соловках (но жила и училась, кажется, в Ялте). Во время войны была в оккупации. Образование получила очень скудное. В партии никогда не была — не брали или сама чуждалась (инстинктивно или сознательно?). Это совсем другая сторона жизни, которая позволила мне открыть как бы совсем другой пласт.

Отступление 3. Я давно как-то зацепилась за эту тему — тему русской интеллигенции. Ведь советская интеллигенция очень сильно «оевреилась», не по процентному отношению, а в том смысле, что по сравнению с русской дореволюционной стала гораздо более интеллектуальной. Это потому, что свободные гуманитарные традиции были покалечены, если не истреблены вовсе. Но и, безусловно, потому, что в неё влился большой поток интеллигенции еврейской, для которой характерен этот интеллектуализм (от талмудизма или хасидизма, а может быть, от крена в точные науки?). И многие люди, «генетически» интеллигентные, но отброшенные и загнанные в угол «историей», лишённые необходимого звена — образования, — как бы выпали из интеллигенции, вернее, не вписались в её стереотип (вернее, в мой субъективный стереотип, но в нём, несомненно, отразилось что-то общее). И когда я это поняла, я стала «коллекционировать» таких людей и очень беречь их для себя. Но я, к стыду своему, далеко не с первого взгляда их понимала и узнавала. И мне кажется, яркий тому пример — Наталья Васильевна. Должно было пройти 25 лет, чтобы до меня дошло, что и она из этой породы. Пусть провинциальность, пусть «отрицательное обаяние», пусть ненавистный с детства Учитель с большой буквы «У», пусть ущербное образование. Но факт остаётся фактом: это «осколок», вернее, потомок «осколков». И путь её закономерен.

Так вернёмся к Душе. И всё-таки она не была и не есть Душа Второй школы. Может быть, это даже сердце — «пламенный мотор», ноги, руки, система кровообращения, но никак не Душа.

Так вот, доносы писал Макеев (!!!) и Круковская (маленькая химичка). И доносы такого содержания: «евреи, евреи, кругом одни евреи, в школу берут только евреев, а русских — за большие взятки». И главный еврей — Герман Фейн. А Герман Наумович Фейн с Натальей Васильевной в это время жили при школе, и вечером Макеев Алексей Филиппович приходил к Герману с поллитрой плакаться (Герман в это время болел и лечился в Кащенко). Конечно, эти доносы не были ни причиной, ни поводом для разгрома школы, а только способом унижения и тех, кто писал, и тех, на кого писали. Наташа Кравчуновская, которая одно время работала

потом в школе, говорила, что на всех партах было написано, вырезано «Крука-сука».

Отступление 4. Алексей Филиппович перед войной работал в школе, в классе, в котором учился мой дядя. Дядя мой после десятого класса сразу попал на фронт, был ранен и т.д. Алексей Филиппович его помнил и спрашивал меня о нём, услышав знакомую фамилию. Сам Алексей Филиппович сидел (Владимир Фёдорович взял его такого в школу!). Там-то его, видимо, и посадили «под колпак» (мои домыслы). Человек слаб. И надо бы его ненавидеть, а мне бесконечно жалко этого надломленного человека. Ну что ещё можно сказать после всего этого? Я иногда думаю, как люди могли всё это пережить? И как могли создать себе такую жизнь?

Исаак Яковлевич умер, Якобсон умер, Герман Фейн оставил Наталью Васильевну, женился на молодой и уехал в Израиль, Раскольников в США, Борис Васильевич Орешин стал директором издательства, Филиппыч покончил с собой, Владимир Фёдорович понемногу работает в ЗМШ, но больше занимается домашним хозяйством... И только Наталья Васильевна продолжает работать в школе и учить детей нравственности через литературу, олицетворяя собой Вторую школу. Поистине, в России надо жить долго!

Ну вот, пожалуй, и всё. Попробую-ка я это письмо перепечатать, подправить, чтобы хоть как-то сумбурно, конспективно осталось что-то от моей Второй школы, от этих легенд и мифов, от воспоминаний...

Анюта

Наталья Васильевна Тугова и Владимир Фёдорович Овчинников

Георгий ПАСТОРЕ

Ученик 1963—1965 годов, 11 «Ж»

УЧИТЕЛЯ И УЧЕНИКИ: ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ

Серёжа Васильев1 сказал: «Ты напиши, что помнишь, а потом всё это сведут вместе и причешут». Вот в расчёте на этого безличного компилятора я и написал. Ему же предстоит удалить всё слишком личное, обидное, кого-нибудь компрометирующее и часто ошибочное. Речь не о склерозе, а о том, что придуманное и чужие байки подменяют действительность, и начинается мифотворчество. А ещё захотелось увидеть всех нас — и учеников, и тех, кто насучил и наставлял, тогдашними... Поэтому много фотографий и рисунков тех лет2

ПРЕДЫСТОРИЯ: ШКОЛА № 1

Мой отец был директором школы и приятелем Владимира Фёдоровича Овчинникова. Ещё в восьмом классе он перевёл меня из Первой во Вторую школу. Никакого шока знакомство с новой школой у меня не вызвало. Хотя в Первой школе учителя были, наверное, слабее, чем во Второй, но отнюдь не слабые. Так, например, физику в Первой преподавал (правда, не у меня) Константин Михайлович Савостьянов, который кончил и Артиллерийскую академию, и физмат МГУ (тогда мехмата не было; учился вместе с Шиловым), и четыре года Юридического факультета (после армии капитана Савостьянова направили в протокольный отдел МИДа). В школе он вёл химию и иногда математику. Всего, с кружками, 52 часа в

1 Мой одноклассник по Второй школе и друг до сих пор (см. его воспоминания в этом сборнике).

2 Для многих персонажей отдельные портреты не приводятся, большинство можно отыскать на выпускной фотографии нашего класса. Источники остальных приводимых портретных фотографий указаны в конце статьи в Приложении; это, главным образом, Интернет, в том числе и сайт школы. Жанровые фотографии про жизнь класса и школы — из личного архива Серёжи Васильева.

неделю. Потом его назначили директором создаваемой 52-й школы. Он меня репетировал перед поступлением на мехмат и за четыре часа прогнал по всему курсу физики. Так что не понаслышке могу сказать, что он был выдающимся преподавателем.

Преподаватель литературы Первой школы Галина Михайловна Полонская была, можно сказать, известна на всю страну — помню статью о ней в журнале «Юность». Думаю, достаточно сказать, что моей жене полученного в Первой школе по математике и физике хватило на те два года биофака МГУ, когда эти предметы там преподают. Правда, из-за того, что неподалёку был Дом преподавателей МГУ и дома, где жили писатели, в Первой школе обучалось немало детей учёных и литераторов, а среди учителей было немало их жён. Но в целом контингент учащихся был сильно смешанный. Наряду с детьми интеллигенции, учились дети переселённых из бараков у Киевского вокзала; как ни странно, мы в основном дружили.

В воспоминаниях Саши Крауза3 есть упоминание об антисемитизме в «обычной» школе. Я не очень приметлив, может быть, поэтому в школе № 1 я этого не заметил, да и вообще за всё детство редко слышал, чтобы ругались «жидом», и это после «дела врачей».

НОВАЯ ШКОЛА: ВЗГЛЯД И НЕЧТО

В восьмые классы тогда не было конкурсного набора, и дела обстояли примерно так же: неподалёку находились огромные жилые дома Академии наук, и в то же время на последней парте сидел рецидивист. Всё было более-менее как прежде, но вместо труда ввели машиноведение, и мы ходили в учебные мастерские — отдельный корпус на участке четырёх школ — работать на станках. Одна из моих одноклассниц работала на токарном станке без косынки, и волосы затянуло в ходовой винт. Осталась жива.

В те времена много внимания уделялось оборудованию школ, и пробивные директора доставали всякие эпидиаскопы и прочую технику. В нашей школе не помню ни эпидиаскопов, ни лингафонного кабинета, а кабинеты физики, химии, биологии были оборудованы похуже, чем в других школах, хотя и имелись дорогущие электрические арифмометры для занятий по специальности. И ничего, как-то нас учили, даже английский мы знали не хуже других. И пусть Алла Ивановна Даурова не казалась сильным учителем на фоне других, более ярких, но её школьная

3 Александр Крауз. Записки о Второй школе, Записки о Второй школе выпуск 2, 2006, стр. 14—100.

четвёрка соответствовала пятёрке в университете. Есть и такой объективный показатель: многие выпускники уехали в Штаты преподавать, что без знания языка затруднительно.

Мебель была в ужасном состоянии, и это неудивительно. Её частенько использовали не по назначению. Лично меня били сверху столом и метали в голову стул стальной ножкой в висок. Отношение к материальному было не такое демонстративное, как в «Тарасе Бульбе», специально шаровары дёгтем не мазали, но пренебрежительное. Любимой шуткой было спрятать ранец в нишу под подоконник со стороны улицы. Стулья иногда тоже вылетали в окна. Обстановка вокруг школы была достаточно бесшабашной. Когда я учился в одиннадцатом классе, ко мне у школьного забора подошёл парень и предложил купить за 80 рублей пистолет, правда, малокалиберный. Курили и пили, проявляя взрослость и самостоятельность, в основном девочки.

Учили нас на высоком уровне и отметки ставили без завышения. Так, четвёрка по физике гарантировала пятёрку на приёмных экзаменах в МГУ (1965), а тройка по тригонометрии плюс четвёрка по геометрии плюс пятёрка по алгебре — четвёрку на письменном вступительном экзамене и пятёрку на устном (для сравнения, 50% отличников из других школ получили на письменном экзамене по математике в МГУ двойки). Далее, тройка в аттестате по литературе и четвёрка по английскому «давали» при поступлении в университет соответственно четвёрку за вступительное сочинение и пятёрку на экзамене по языку. Тройки по химии хватало (правда, с трудом), чтобы, не изучая её в вузе, заниматься ею по работе. В общем, тройка действительно означала «удовлетворительно», и наши школьные оценки (не считая пятёрок) оказывались примерно на балл ниже, чем при сдаче соответствующих предметов вне Второй школы.

Вторую школу мы воспринимали как норму: такой нормальная школа и должна быть. А ведь это было нечто невозможное, своего рода «прокол в системе». У нас не было явного противопоставления школы советской власти, никто не объяснял — вот это правда, а вот так надо отвечать. Мы сами всё понимали. Просто надо отдавать себе отчёт, что все были немного антисоветчиками. Когда после аспирантуры я пришёл в НИИ, меня тут же начали прощупывать антисоветскими разговорами.

Большинство моих одноклассников полюбили Вторую школу. Конечно, она была лучше других, во всяком случае, многих других. Для меня это, наверное, самое радостное время в жизни. У меня друзья — исключительно из Второй школы.

О НАШЕМ КЛАССЕ: 9 «Ж» — 10 «Е» — 11 «Е»

Миша Лесов любезно предоставил скан фотографии, на обороте которой первого сентября 1965 года многие расписались, обозначив, куда поступили; эти сведения здесь используются.

Преподаватели и ученики 11 «Е» класса. Выпуск 1965 г.

Ряд 1: Дина Длугач, Лена Кудашёва, Александр Владимирович Музылев, Алла Ивановна Даурова, Владимир Фёдорович Овчинников, Наталья Васильевна Тугова, Борис Васильевич Орешин, Лена Суетнова, Таня Шлякова

Ряд 2: Лена Рубцова, Лариса Дашкова, Таня Алексеева, Аня Розенберг, Наташа Северина, Ия Окунева, Таня Карпова, Таня Заяц, Толя Куприянов, Саша Амфилохиев

Ряд 3: Алла Шапиро, Оля Трушина, Коля Гурин, Саша Чеботарёв, Боря Дугинов, Костя Байков, Зоя Гусева, Таня Ситник, Мила Ойгенблик

Ряд 4: Миша Лесов, Жора Пасторе, Володя Фёдоров

Ряд 5: Володя Жуков, Ося Коган, Серёжа Васильев, Серёжа Чуканов

Наверное, порядок рассадки по партам (точнее, столам) и рядам можно восстановить по документам, но их у нас нет, попробую по памяти. Что-то не так, во всех рядах народу было примерно поровну. Рассадка менялась и по кабинетам, и по годам. В самом начале нас было 37, но после первых же экзаменов стало меньше. Помню только одну фамилию исключённого — Рябов.

Справа от учителя

Стол учителя

Слева от учителя

Марина Дорофеева

Зоя Гусева

Серёжа Чуканов

Серёжа Васильев

Ия Окунева

Таня Карпова

Иосиф (Ося) Коган

Коля Гурин

Таня Алексеева

Лариса Дашкова

Наташа Северина

Лена Суетнова

Алла Шапиро

Марина Стефанова

Лена Кудашёва

Аня Розенберг

Таня Шлякова

Лена Рубцова

Таня Заяц

Таня Ситник

Володя Жуков

Боря Дугинов

Оля Трушина

Миша Лесов

Жора Пасторе

Володя Фёдоров

Саша Чеботарёв

Мила Ойгенблик

Толя Куприянов

Саша Амфилохиев

Боря Макаревич

Саша Бунич

Костя Байков

Таня Длугач

КТО КАКОЙ ВУЗ ОКОНЧИЛ

Я не слышал, чтобы кто-нибудь из нас не окончил вуз, но, возможно, у меня просто не обо всех есть данные. Шесть человек (Марина Дорофеева, Ося Коган, Боря Макаревич, Жора Пасторе, Лена Суетнова, Алла Шапиро) попали на мехмат МГУ, четверо (Толя Куприянов, Наташа Северина, Таня Ситник, Саша Чеботарёв) — на физфак МГУ, четверо (Боря Дугинов, Володя Жуков, Володя Фёдоров, Серёжа Чуканов) — в Физтех; двое (Коля Гурин и Лена Кудашёва) — на математику в МГПИ им. Ленина, двое (Миша Лесов и Оля Трушина) — на математику в МИЭМ, двое (Таня

Заяц и Таня Карпова) — в МИСИС, Серёжа Васильев — в Станкин, Дина Длугач — в МАИ, Лена Рубцова — в МЭИ, Мила Ойгенблик — в Ростовский мединститут; если я правильно разобрал надписи на обороте выпускной фотографии, то Аня Розенберг — в МАДИ, а Таня Шлякова — в МВТУ.

Вместе с теми, кто оканчивал по математической физике и т.п., математиков наберётся полтора десятка, почти половина класса. Два биолога, несколько техников, остальные — физики (те, кто пошли в Сталь и сплавы, сколько знаю, занимались физикой полупроводников). Полную статистику остепенившихся не знаю; но минимум четыре доктора наук (Саша Бунич, Васильев, Суетнова, Чеботарёв) есть.

О НЕКОТОРЫХ ОДНОКЛАССНИКАХ

Саша Амфилохиев, довольно высокий блондин, был похож на портрет Байрона. Его отец был доцентом в Архитектурном институте (ни отца, ни мать я никогда не видел, хотя бывал в гостях). Младший брат не хотел учиться и шёл на автомеханика, что было как-то странно. Наверное, в школьное время у Саши не было собаки, но я его помню с Рыжим, доберман-пинчером. Наверное, в старой школе он был отличником, но и в нашей учился прилично. Графики чертил, а начерченные хранил. Но не надо только думать, что он был добросовестным тупицей. Он был просто добросовестным. Потом он поступил в Высшую школу КГБ, на Математический факультет, что как-то настроило против него некоторых одноклассников, хотя к другим однокашникам, поступившим туда, относились неплохо. По окончании работал в иностранном отделе Академии наук, а не в исследовательском отделе какого-нибудь засекреченного института или отдела, что наводило на размышления.

С ним мы ходили в кино на фильмы, которые не всегда мне нравились, например «Жил певчий дрозд» (1970). Обоим понравилась «Квартира» (1960, не помню, когда фильм вышел у нас), только для меня это означало «можно было посмотреть», а Саша восторгался. Мы много гуляли втроём с Рыжим. Саша злился, что с собакой не пускают на Донское кладбище. В Москве тогда было довольно безопасно, и ходили поздно вечером и даже ночью по Нескучному саду. Самое страшное, что с нами случилось, — нас пытались заманить поиграть в бутылочку (садятся кругом, а в центре крутят бутылку; разнополые, на кого она показывает горлышком и, соответственно, донышком, должны поцеловаться).

Саша был большой сластёна. Как-то в гостях у однокашницы ему предложили малиновую затирушку. Он поднёс к губам полную 800-граммовую банку и, не отрываясь, опорожнил. И ещё любопытная деталь. Саша

одно время ухаживал за девочкой ростом 153 см, потом заявил, что, если его увидят с девушкой ниже 170 см, ему можно будет плюнуть в лицо. В итоге он женился на женщине много меньшего роста. Когда у Саши появилась однокомнатная квартира, он ещё не был женат и сам неплохо справлялся с хозяйством. Он научил меня делать уху из консервированного лосося — эффективно и съедобно. Помню его невинное хвастовство тяжёлой фарфоровой кружкой с немецкой подлодки.

Костя Байков был очень коренаст и физически крепок. Угол на шведской стенке он держал с ногами, направленными под 70 градусов от горизонта вверх, и очень долго. Как-то он бил меня столом (у нас были не парты, а письменные столы на двух учеников). Поднимал стол за два торца и опускал на меня сверху вниз. Он умер первым среди учеников нашего класса (в 26 лет, от множественного инфаркта после партийного собрания).

Серёжа Васильев демонстрировал нам силу, делая «крокодила». Он брался руками, опираясь на большие пальцы, за края стола и поднимал своё вытянутое тело горизонтально над столом; мог и прыгнуть с места через стол. Хотя мы с ним входили в одну компанию, общались между собой довольно мало. Возможно, потому, что Серёжа не участвовал ни в газете, ни в ЛТК.

После школы Серёжа окончил Станкин (его отец был директором станкостроительного НИИ и завода). Работал в Экспериментальном НИИ металлорежущих станков, защитил докторскую диссертацию. Когда в институте практически перестали платить, преподавал английский в школе, переводил письменно и устно, пытался вместе со мной торговать итальянским ширпотребом. Позже был приглашен в сохранившиеся головные организации станкостроения, московское представительство Ивановского завода и российское японской фирмы «Мазак». Сейчас он преподаёт во Второй школе физику и английский.

Женат на девочке из нашего класса, Ие Окуневой. Собирает записи эстрадной музыки (и доводит жену и соседей тем, что их слушает). Фотолюбитель, критикующий цифровую технику, сочетающий её с традиционной аналоговой. Единственный в кругу моих знакомых второшкольников человек, который умеет работать руками, может починить старинные часы и др. Есть у Серёжи маленькая слабость — страх перед некомпетентностью женщин. В прежние времена он никогда не поехал бы на троллейбусе, где водитель — женщина.

Коля Гурин «выбрал себе» неудачную фамилию. Вроде бы, ничего особенного, но почему-то она запоминалась и потешала. Он был немного

ниже среднего роста, в очках и с чуть капризно оттопыренной нижней губой. Сидел за вторым столом у окна вместе с Иосифом Коганом. Вдвоём они выпускали рукописный журнал, посвящённый высокой поэзии и не имевший широкого распространения в классе. Коля серьёзно относился к своей поэзии и даже носил тетради со стихами к Борису Слуцкому. На вечеринках он часто решал задачи. Как-то на родительском собрании его отец пожаловался на перегрузку школьников: «Учебники, тетради, сын сидит весь обложенный». Получилось забавно.

Зоя Гусева, высокая, с превосходной фигурой, но чуть сутулая. Училась она хорошо, и отношения с нашей компанией у неё были славные, но, видимо, она была слишком замкнута и, как сейчас кажется, слишком умна для нас. Потом она окончила физфак МГУ, работала в Физическом институте Академии наук, в Лаборатории адронных взаимодействий Отдела космических излучений. Занималась правозащитной деятельностью.

Дина Длугач, брюнетка с прямыми волосами, среднего роста, хорошенькая. Держалась как-то подчёркнуто в стороне ото всех; я даже подозревал, что она занимается философией. Мне кажется, она правозащитница. Больше к этому ничего добавить не могу.

Таня Заяц, среднего роста, очень спортивная и весёлая. Намечалась реформа русского языка, и зайца собирались писать «заец»; по этому поводу мы над ней всячески потешались. Её отец был варшавским портным, попавшим в СССР в 1939 году и потому уцелевшим. В Москве он пользовался бешеным спросом. Мне Таня ничего про это не рассказывала. После школы она окончила Институт стали и сплавов и вышла замуж. Супруги уехали в США, там развелись, и Тане пришлось в одиночку поднимать детей. Работу по специальности она не нашла, пришлось устроиться в турбюро. Из-за материальных трудностей Таня редко бывает в Москве.

Таня Карпова, чуть выше среднего роста, спортивная, занималась йогой. Желающим давала пощупать свой позвоночник сквозь живот; много хихикала, что не мешало ей быть одной из лучших в классе по математике. Жила она в переулке на Якиманке, в старом доме, в огромной коммунальной квартире. У Тани была отдельная маленькая, но длинная комната с газовой колонкой (я обитал в новом районе и таких не видел с пятидесятых годов). По заказу хозяйки я расписал дверь картиной джунглей. Я много ходил пешком и иногда доходил до Таниного дома. У Тани тогда был роман с Серёжей Чукановым, и иногда она использовала меня, чтобы вызвать в нём ревность. Интересовалась Таня философией и посещала какие-то семинары.

Окончив Институт стали и сплавов, Таня вышла замуж. Сейчас она вместе с мужем живёт и работает в США. Занимаются они высокотемпературными твёрдыми электролитами. Таня бывает в Москве чуть ли не каждый год.

Иосиф Коган не входил ни в какую компанию, они с соседом Гуриным образовывали свою, отдельную. Ося был самым высоким в классе, в очках. Он имел второй разряд по шахматам. Восхищался Мандельштамом и сам писал стихи. В одиннадцатом классе Коган мало бывал в школе, готовился к экзаменам самостоятельно. Прогулы ему простили, и он поступил на мехмат.

Лена Кудашёва, довольно пухлая блондинка, староста класса, весёлая, общительная и очень добросовестная. На родительском собрании жаловались, что она занимается до часу ночи. К сожалению, я не сумею передавать письменно звук её голоса и интонации: Лена как-то чирикала. После школы она поступила в Педагогический институт на математический поток. В начале 70-х годов мы с Леной сталкивались в нашей школе, где она отрабатывала на школьниках методики программированного обучения.

Толя Куприянов, среднего роста, мускулистый, с веснушчатой физиономией и мощной нижней челюстью. Он мог засунуть себе в рот свой весьма крупный кулак и к тому же обладал бесценным даром шевелить ушами. А вот его портрет из рукописного журнала «КЛОП»:

С ним мы готовились к выпускным экзаменам, а потом и к вступительным экзаменам в МГУ. Конечно, не столько занимались, сколько играли в «66» и другие карточные игры. Иногда выходили поглядеть с балкона на хорошенькую девочку, тоже на балконе, но соседнего подъезда. От экзаменационного стресса Толя поправился на пять кило. Поступил он на физфак, который благополучно окончил, но через год его призвали офицером в армию и отправили на Дальний Восток, на пункт космической связи. Вернувшись, Толя сменил специальность и пошёл во Внешторг, где у него были связи. Работал в торгпредстве на Кубе, торговал научными приборами, после «перестройки» — зерном, потом переключился на технические патенты. Ныне он генеральный директор фирмы «Патроника». Мы изредка сталкиваемся на выставках приборов.

Миша Лесов, среднего роста, курчавый шатен, в очках. Мы вместе работали в школьной газете, участвовали в работе ЛТК (литературно-театрального коллектива) и т.д. Есть и разница. Если я поступал (отчасти

не сознавая этого) по блату, то Миша думал, что его, как чемпиона Москвы по шахматам среди юношей, могут принять вне конкурса, и потому скрыл свои шахматные успехи. Его отец работал в школе на Пятницкой киномехаником, а мать библиотекарем и учительницей начальных классов в той же школе. Детство у Миши было нелёгкое. Если мой отец занимался со мной единственный раз, три часа чистописанием, и довёл меня до слёз, то Мише пришлось куда туже. Стоило ему сделать одну помарку, мама тут же выдирала из тетради весь двойной лист и заставляла его полностью переписать. Недаром потом Миша был писарем у нас в редакции.

Его семья жила в четырёхкомнатной квартире в Вишняковском переулке, на первом этаже. И место хорошее, и слово «четырёхкомнатная» звучит солидно, но комнаты, кроме одной, были невелики (самая маленькая — шесть метров), кухня тоже была крошечная. Планировка крайне интересная: на один столб были крестом повешены четыре двери. Где-то в конце НЭПа эту квартиру купили их предки, зубные врачи. Потом «Сталин», то есть власти, решили, что кооперативного жилья быть не должно. Как ни странно, это не значит, что квартиру отняли. Деньги вернули, а они стали платить квартплату. С годами родственников становилось всё больше, и квартиры явно не хватало. Я застал время, когда старшее поколение вымирало, а среднее по возможности обзаводилось собственным жильём, и всё равно было тесно. Тем не менее, в комнате стояло пианино, и Миша умел играть. Его мама была отличной хозяйкой, я до сих пор помню её пирожки. В буфете стояли банки самодельного варенья, на этикетках было указано, из чего варенье, и год изготовления, как в образцовом винном погребе. Не помню, чтобы мне довелось попробовать коронное варенье из ягод, начинённых грецким орехом, но другие едал. Отец был тихий человек и беспрекословно слушался жену. «В прошлой жизни» он был майором-разведчиком, а жена находилась у него в подчинении.

Не будучи арийских кровей, мы с Мишей развлекались, напевая при ходьбе по ночной Москве: «Брови русы, очи сини, я вернусь к тебе, Россия». Миша попытался поступить на Математический факультет Высшей школы КГБ имени Дзержинского, но не смог. В результате он пропустил экзамены в университет, которые проводились в июле, и в августе поступил на Математический факультет Московского института электронного машиностроения. Потом он работал в НИИ автоматической аппаратуры, стал начальником сектора. Когда НИИАА лишился заказов, Миша устроился программистом в отдел распространения газеты «Аргументы и факты». Сейчас он преподаёт во Второй школе.

Сочетать учёбу и работу с профессиональной шахматной карьерой не получилось. Ещё студентом Миша женился на девочке из ЛТК, Роксане Балицкой. Должен добавить, что у Миши была потрясающая память: он помнил все свои шахматные партии и все нужные телефоны. После тяжёлой операции память стала похуже, но всё равно не такая, как у нас, простых смертных. От Миши я усвоил мудрую мысль: в стране, где всё работает плохо, даже КГБ не может работать хорошо. На фотографии Миша Лесов за работой.

Боря Макаревич, среднего роста, довольно широкий и неуклюжий, в очках, иногда говорил слишком возбуждённо. Самый эрудированный в классе и один из сильнейших математиков. В компаниях Боря не участвовал, но и не отстранялся от нас. Его отец в конце 40-х работал ассистентом в мединституте и вёл группу моей матери. От Бори я узнал несколько забавных формулировок и анекдотов:

производной называется число бутылок, которое можно купить на сданную посуду;

выпивка называется существенной, если вторая производная ненулевая (для справки — бутылка водки стоила 2,87, а пустая бутылка — 12 копеек. Значит, ненулевая первая производная означала 24 бутылки, а существенная выпивка — около 600 бутылок);

линия КПСС является прямой, поскольку прямая — единственная линия, имеющая в каждой точке перегиб;

в научном коммунизме, в отличие от математической теоремы, всё дано, но ничего не удаётся доказать.

Боря ушёл из нашего класса, догнав предшествующую параллель, и упоминается в воспоминаниях выпускников 1964 года. Во Второй школе он получил золотую медаль, потом окончил мехмат МГУ. Последнее, что я о нём знаю, что он работал главным технологом в институте «Стальпроект».

Ия Окунева, маленького роста, ниже всех в классе, однако мальчики снисходили до того, чтобы за ней ухаживать. Она училась во Второй школе ещё до девятого класса. Была влюблена в Ренуара и Тулуз-Лотрека, а меня познакомила с творчеством Гумилёва. Её ближайшей подружкой и соседкой по парте была Таня Карпова, и из-за подбора фамилий над ними подшучивали. Жила Ия недалеко от школы, в кооперативе Академии наук на улице

Дмитрия Ульянова. Её мама была доктором биологических наук. Дочь Ии вслед за мамой окончила биофак, но работает не по специальности. Сама Ия — биохимик, руководит группой в Институте общей генетики. Как уже было сказано, она замужем за одноклассником, Серёжей Васильевым. Когда в институтах возникли перебои с оплатой, Ия устроила во дворе что-то вроде частной группы детского сада и присматривала за чужими детьми. Ия и Серёжа любят собак, у Ии «всегда» был рыжий ирландский сеттер.

Мила Ойгенблик, брюнетка среднего роста, с вьющимися волосами. Мы с ней вместе учились в Первой школе и вместе переводились во Вторую. Её семья — с Дальнего востока, отец — военврач. Жили они в коммунальной квартире дома на Ломоносовском проспекте, близко от метро «Университет». Девочки развиваются быстрее мальчиков, и именно Мила познакомила меня с Бёрнсом в переводах Маршака. Следующий эпизод не имеет отношения ко Второй школе, но характеризует Милу. В седьмом классе она сидела за одной партой с самбистом приличного веса. Как-то на уроке сосед «достал» Милу, и она согнала его с парты туфлей с каблуком-шпилькой. Во Второй школе Мила была в нашей компании.

Ойгенблик собиралась стать биологом, поэтому уроки биологии, отстававшие от века, давались ей тяжелей, чем остальным. В те времена конкурс на биофак МГУ составлял примерно 20:1, и проходной бал взлетел до 19 из 20. К тому же на приёмных экзаменах набирал силу антисемитизм. Короче, Мила поступила в Ростовский медицинский, а по окончании сумела устроиться в Институт космической медицины («Медико-биологических исследований»). Её лаборатория была в подвале четырёхэтажного дома на углу улиц Профсоюзной и Дмитрия Ульянова. Мышами и кроликами воняло крепко, жильцов дома оставалось только пожалеть. Меня восхитило использование жестяных цилиндриков из-под валидола в качестве держателей и экранов для электродов, вставленных в мозг кролика. Мысль о жестокости вивисекции тогда просто не приходила в голову. По словам Милы, ставя в очередной «Космос» клетки, она потеряла в нём каблук. Параллельно Мила занялась научной журналистикой, опубликовав в «Науке и жизни» большую обзорную статью о мозаичных проявлениях генома у кошек.

Потом Мила вышла замуж за корреспондента Радио «Свобода» и уехала в Штаты. Сейчас она научный журналист, при случае интервьюирует бывших соотечественников. В Москве бывает редко. Здесь приводится портрет Милы из рукописного журнала «КЛОП» и лист из её альбома по биологии:

Жора Пасторе (это я о себе) был среднего для нашего класса роста, 184 см, в строю из 13 мальчиков класса стоял седьмым. В списке класса находился примерно в середине, по успехам в учёбе — ниже середины, а по физкультуре — ближе к концу строя. Участвовал в выпуске школьной газеты и в ЛТК. Учился на мехмате МГУ, на кафедре теории вероятностей. Со второго курса вёл в школе семинары, о чём отдельный рассказ. Пока был на мехмате, проверял тетради для Заочной математической школы. После мехмата работал в вычислительном центре ВНИИГаза, потом снова на мехмате, в аспирантуре, потом во ВНИИКАНефтегазе. Потом отдел выделили в отдельный Институт хроматографии, и я дослужился до завлаба. В «перестройку» группа сотрудников, и я в том числе, организовала частную фирму, с тех пор я работал в этой кустарной приборостроительной организации, НПП Химэлектроника. Подрабатывал: пытался торговать ширпотребом, разносил рекламные газеты, репетировал, программировал, переводил.

Наташа Северина была блондинка маленького роста и пухленькая. Жила она в кооперативе Академии наук на улице Вавилова. Её мама занималась термическими процессами на Земле и на Луне, а папа — физикой дождя и тумана. Мать ходила в экспедиции на научно-исследовательском судне «Витязь», и вся квартира была завалена полированными срезами камней, кораллами, табуретками из китовых позвонков. Иногда мы собирались у Наташи, помню, как она крутила нам пластинку Иммы Сумак. Телевизора в семье не было, большая редкость для 60-х годов. Позже телевизор всё-таки появился. Выяснилось, что для ребёнка пришлось взять няню, которая тут же потребовала телевизор.

Окончив физфак МГУ, Наташа работала в Институте физики Земли. Вышла замуж за сотрудника этого же института. А потом их судьбы круто переменились. Муж теперь иерей, заведующий сектором отдела религиозного образования и катехизации Русской Православной церкви, председатель совета директоров православных школ, а Наташа — учредитель журнала «Пчёлка», сотрудница журнала «Православная беседа», преподаватель Богословско-педагогических курсов.

Лена Суетнова дружила с Милой Ойгенблик и вообще входила в нашу компанию. После школы Лена окончила мехмат МГУ, работает в Институте физики Земли, зарабатывая на жизнь расчётами нефтяных пластов и тому подобной прикладной деятельностью. Её дочь окончила физфак МГУ, но работает дизайнером и запрещает маме рассказывать внучке, как интересна наука. Лена, в отличие от многих из нас, легкомысленных, всегда говорит серьёзно и убеждённо, активно участвует в общественной жизни. Однажды на каком-то семинаре она познакомила

меня с романом Марселя Пруста. В отличие от меня, Лена ходила слушать профессора Шафаревича, разумеется, не по еврейскому вопросу, а про гомологическую алгебру.

Каким-то образом у меня оказался портрет Лены, нарисованный одним из её поклонников. Из подписи ясно, что он не математик, иначе не спутал бы кафедры теории вероятностей и математической логики. На предыдущей странице приведен этот портрет, а также фотография Лены Суетновой на 50-летии Второй школы:

Саша Чеботарёв сидел в среднем ряду, чуть впереди нас. Он входил в компанию из четырёх ребят (с Дугиновым, Жуковым, Фёдоровым из их «генеральского» дома у метро Академическая), но не чурался и нас. Обычно Саша застенчиво улыбался. На уроках часто рисовал мягким карандашом некие беспредметные композиции. После школы Саша, в отличие от друзей, пошёл не в Физтех, а на физфак МГУ, затем поступил в аспирантуру. Сейчас он профессор физфака и ответственный секретарь журнала «Математические заметки».

Серёжа Чуканов, он же Чука, был самой заметной личностью в классе. Ниже среднего роста, но красивый, как греческий бог. Мускулистый и к тому же очень умный. Он был самым молодым из нас. Жил в доме недалеко от школы (с мемориальной доской востоковеда Рериха) и пришёл в школу задолго до девятого класса. Сидел он с тёзкой Серёжей Васильевым на первой парте среднего ряда, хотя его законное место было на Камчатке. Вместо того чтобы решать трудную задачу, Серёжа обычно успешно доказывал, что при сформулированных условиях она не имеет решения. Он входил в нашу компанию, и мы довольно много беседовали. В отличие от нас, Серёжа интересовался экономикой и прорабатывал «Капитал» Маркса. У Серёжи были «дежурные девочки», которые сидели на подоконнике в подъезде, на марш ниже его двери, и ждали распоряжений типа «сбегай за сигаретами». После школы он, единственный из нашей компании, окончил Физтех.

Алла Шапиро (Аля, Аленька) каким-то боком примыкала к нашей компании. Она очень хорошо писала контрольные, бойко справляясь с тригонометрическими преобразованиями. При этом успевала не только решить свой вариант, но и помочь товарищам. По каким-то

причинам Аля постоянно смущалась и краснела. После школы окончила мехмат МГУ. Выше фотография на 50-летии Второй школы.

АДМИНИСТРАЦИЯ И УЧИТЕЛЯ

Владимир Фёдорович Овчинников, ВФ, директор.

Высокий, в очках, с довольно густым и, когда недоволен, рыкающим голосом. Казался он нам весьма суровым, хотя сколь-нибудь серьёзно наказывал редко. У него, сколько могу судить, не было тесных контактов с учениками. Владимир Фёдорович подбирал учителей и направлял общую политику школы, а не занимался отдельными личностями.

Однажды в одиннадцатом классе нас вызвали к нему. Наша классная комната находилась как раз над кабинетом директора, а мы устроили состязание по прыжкам в длину. Недовольный ВФ показал нам куски побелки, которые свалились у него с потолка на пол. Со мной ВФ общался ещё один раз, как с сыном друга.

Кантор Рувим Ехананович, завуч.

Он был среднего роста, в очках. С ним мы контактировали мало, но плодотворно. Как-то мы коллективно прогуливали урок, а когда он нас стал увещевать, заявили, что у этого конкретного преподавателя учиться не хотим. Рувим Ехананович прямо и чётко сказал, что учитель действительно плохой, впопыхах никто лучше не попался и при первой возможности его заменят. До войны Рувим Ехананович успел поучиться в ИФЛИ. Между прочим, у Кантора, как офицера запаса, была нестандартная должность «Начальник похоронной команды города Москва». После ухода из Второй школы в 1962 году он работал в редакции журнала «Вопросы истории». Фотография 1958 года.

Боген Михаил Михайлович, МихМих, учитель физкультуры.

Высокий и с виду щуплый, в очках. Физкультурный зал помещался на пятом этаже, и после его уроков некоторым требовался час, чтобы спуститься на первый этаж. Любви к учителю это не прибавляло, хотя мы понимали, что требования у него законные и разумные. Занятий физкультурой по расписанию было два в неделю, и нагрузка получалась ударная. МихМих требовал, чтобы мы дополнительно занимались дома, конечно, это требование выполняли не все. Поговаривали, что наши нормы по количеству так называемых «пистолетов» на одной ноге соответствовали удвоенным нормам спортивной школы.

Помню, у меня случилась переэкзаменовка по физкультуре. Я плохо прыгал в высоту и неправильно принимал волейбольный мяч. Месяц мне пришлось ездить на стадион Юных пионеров, на Мытной, на занятия для отстающих под руководством Богена. Помимо переэкзаменовки, мне было предписано бегать по вечерам. Впрочем, самым неспортивным я не был. Рядом со мной пытался прыгать перекидным долговязый канадец Джон Ричмонд (его отец был замешан в шпионаже в пользу СССР, поэтому семья оказалась в Москве). А после него, словно для контраста, прыгал явный спортсмен Володя Федяев.

Самая знаменитая фраза Богена: «Менее вредно полстакана водки, чем одна сигарета». Наша преподавательница по вычислительным методам Е.С. Калугина рассказывала, что, когда к ней стал приставать мощный мужик под мухой, МихМих вяло ткнул его кулаком в живот, и тот упал. Позднее МихМих дал Калугиной рукопись своей диссертации и попросил сделать нужные вычисления, однако жившие у неё на даче кролики сожрали рукопись. Пришлось писать заново. На фотографии М.М. Боген уже профессор, доктор педагогических наук.

Черненьков Петр Юрьевич, учитель физкультуры.

Тоже высокий, помощнее Богена. Занимался с нами лыжами. Занятия проходили на газоне посреди Университетского проспекта напротив Астрономического института П.К. Штернберга. Запах бензина нас не слишком беспокоил, движения почти не было. Фотография 1963 года.

Макеев Алексей Филиппович, АФ, учитель географии.

Он был довольно мощный и бритый под Котовского. Мучил нас контурными картами, причём не только тех, кто получил двойку. Мы изощрялись, как могли. Очень распространено было скалывание (прокалывание иголкой значков на карте, лежащей на другой карте, чтобы отметить положение значка). Когда АФ это замечал, то наказывал и автора оригинала, и автора копии. А вот фильмы у нас АФ почему-то показывал редко. Запомнился фильм о Лондоне на английском языке. Я почти ничего разобрать не смог, так как диктор был правильный, английский, и говорил с набитым ртом. Как-то, отвечая на вопрос о том, как получается беконная свинина, ученик начал фантазировать: свиней то кормят, то не кормят и гоняют. АФ тут же

заявил: «Видел я в войну в Сибири таких свиней, они двухметровые заборы прыжком брали».

АФ организовывал общешкольные лыжные походы (или был одним из организаторов). Хотя моё единственное спортивное увлечение — продавливание диванов, всё же стараниями АФ я заработал два значка «турист СССР». На Волгу я с ним не ездил, так что пусть рассказывают другие.

Наталья Васильевна Тугова преподавала у нас литературу в восьмом классе. Она же была классным руководителем. До сих пор помню кусочки из «Слова о полку Игореве», хотя и с ошибками: «Не лепо ли ны бяшетъ...». К «Евгению Онегину» у меня не выработалось стойкого отвращения, как в старших классах к «Войне и миру». На классных часах Наталья Васильевна учила нас правилам хорошего тона, что, наверное, было правильно, но не вызывало энтузиазма. Неприязнь вызывало то, что она поощряла доносительство. Конечно, речь шла не о политике, подразумевались мелкие нарушения дисциплины.

Музылёв Александр Владимирович, учитель литературы.

Он пришёл к нам, когда мы учились в десятом классе. Тогда он ещё не кончил филфак, а был студентом четвёртого курса. Молодому человеку трудно навести дисциплину в классе, но Музылёв сразу взял нас в ежовые рукавицы. Занимались мы не столько литературой, сколько социологией, что, впрочем, вполне соответствовало духу учебника. Возможно, именно от Музылёва к нам пришло понимание того, что каждый персонаж говорит своим голосом, старание встать на чужую точку зрения. Главное, когда что-то делаешь, одновременно смотреть на себя самого со стороны, «как души смотрят с высоты на ими брошенное тело». Он познакомил нас со стихотворением А.К. Толстого об истории Государства Российского, где «ходить бывает склизко по камушкам иным».

Целый учебный год Музылёв мучил нас «Войной и миром», этот роман я возненавидел на всю жизнь. Хотя должен признать, что «Хаджи Мурата» читать всё-таки можно. Я пытался возражать, что лучше бы нам изучать Куприна, но, конечно же, ничего не добился. Поскольку, на мой взгляд, роман не стоит доброго слова и к тому же содержит логические ошибки в пространных рассуждениях, я сдавал сочинения на полстраницы, только с выявлением этих ошибок. Выставленные мне единицы подкреплял своей подписью Раскольников Феликс Александрович, неофициальный заведующий кафедрой литературы во Второй школе.

Естественно, Музылёв лучше нас разбирался в литературоведении. При разборе сочинений он нередко потрясал какой-нибудь брошюркой и заявлял: «Это сочинение списано отсюда». Занимались мы и русским

языком. Как-то в одной фразе я ухитрился сделать девять ошибок, самой поразительной из которых стал «Апполон» вместо «Аполлон». Кто-то из класса напирал на то, что литература — отдельно, а русский язык — отдельно, добиваясь права сдать сочинение, надиктованное на магнитофон. Музылёв потребовал и магнитофон в придачу, потому что своего он не имеет и не сможет слушать ленту.

Сдавать одно из домашних сочинений мы пошли большой компанией к зоне «Б» главного здания МГУ, где в общежитии обитал Музылёв. На территорию нас не пустили, и тогда Саша Чеботарёв попытался протиснуться сквозь ограду. Ему удалось просунуть голову, но тело, вопреки ожиданиям, не прошло, а назад не пускали уши. В конце концов уши прижали, Сашу извлекли, а вахтёры сменили гнев на милость. Подробностей сдачи сочинения уже не помню.

Александр Владимирович водил нас в Щукинское училище смотреть дипломный спектакль «На дне». Учил нас нехитрым студенческим радостям: печёная картошка с маслом в попке. Ещё он любил помечтать: «Эта книжка создана для того, чтобы читать её в горячей ванне! Как жаль, что у меня нет ванны!» Впоследствии Музылёв стал работать в 16-й школе, с литературным уклоном.

Курс по Чехову нам прочитал Фейн Герман Наумович. На зачёте по этому курсу я сказать ничего не мог. Чехова я любил (за исключением пьес), но от разбора меня коробило. Лишь подробный пересказ «Скучной истории» помог мне выплыть на тройку.

Танатар Исаак Яковлевич, преподаватель школьной и высшей математики.

Он был маленький, в пенсне. Я его воспринимал как учителя, оставшегося от гимназических времён (что, кстати, свидетельствует о восприятии возраста с завышением на три десятка лет). Исаак Яковлевич мучил нас построением графиков. У меня до сих пор лежит большая папка графиков, построенных, конечно, не мной, а Сашей Амфилохиевым. Танатар давал много задач на угадывание закономерностей в последовательностях, учил нас комбинаторике. Математический анализ Исаак Яковлевич вёл в основном по учебнику Берманта, но заставлял читать и Фихтенгольца, для чего приходилось посещать районную читальню. Разумеется, он преподавал на строгом языке «эпсилон-дельта», но много давал и архаики, как бы возвращая нас к истокам. По алгебре запомнились определители с их нудными минорами, по геометрии — фраза: «Геометрия есть искусство правильно рассуждать при неправильных

чертежах. Пишем А, говорим В, а надобно С». Танатар любил пошутить, ему очень нравилось, что за первым столом слева от него сидели две рыбки, Карпова и Окунева.

Фотиева Зоя Михайловна, учительница математики.

Это была женщина статная и суровая. После Танатара она нам не понравилась, хотя учила хорошо. При ней пошли контрольные, имитирующие выпускные и вступительные экзамены. Кстати, адрес школы сейчас такой: ул. Фотиевой, 18. Конечно, Фотиева — не та.

Дворин Мариан Матвеевич, Марик, вёл высшую математику.

По специальности молодой преподаватель занимался биллиардами. Тогда был в моде этот раздел теории динамических систем. Что и как он преподавал, толком не помню (кроме теоремы о неподвижной точке в сжимающем преобразовании, которая произвела на меня сильное впечатление). Кажется, рисовал он и фазовые портреты, отчего у меня на всю жизнь осталось отвращение к дифференциальным уравнениям, а с ними приходится иметь дело. Марик рассказывал нам о методе математической индукции и успешно доказал, что все лошади — белые, хотя ему, естественно, пришлось преодолевать наше сопротивление. Популярную игру в крестики-нолики на бесконечной доске он с лёгкостью пресёк, обыграв победителя среди учеников.

Тихомирова Валерия Александровна, Лерочка, преподаватель физики.

При первой встрече с ней на лестнице я принял Валерию Александровну за новую симпатичную ученицу девятого класса. Она была хорошей учительницей, но грешила излишним вниманием к «нефизическим» деталям типа старших членов в уравнении маятника. Кроме того, Лерочка почему-то считала, что мы совсем не знаем математического анализа, и для вычисления площади под синусоидой пользовалась суммами синусов, а не теоремой Ньютона-Лейбница. Но это всё — старческое брюзжание, на самом деле мы относились к ней очень хорошо. Учились мы по трёхтомнику Ландсберга. Сейчас, насколько мне известно, Валерия Александровна работает в журнале «Квант».

Родина Надежда Александровна, преподаватель физики.

Видимо, решив, что Валерия Александровна летает слишком высоко и недостаточно надёжна для вступительных экзаменов, в одиннадцатом классе у нас сменили учителя физики на Надежду Александровну, автора переработки классического учебника Пёрышкина. Запомнилась лишь капельная модель ядра и то, как я разбил на лабораторной работе бюретку.

Калугина Елена Сергеевна, преподаватель вычислительных методов, наш классный руководитель.

Коренная москвичка, по образованию программист, она всю жизнь тяготела к гуманитарным дисциплинам. В 1983 году Елена Сергеевна создала студию «История русской поэзии», а с 1991 года полностью переключилась на литературу. Придумала авторский курс, посвященный русской культуре, который читает студентам. Постоянный член жюри Пушкинского молодёжного фестиваля искусств «С веком наравне», редактор сборника «Современники». А ещё Калугина издала сборник стихов «Звон опадающих листьев», приведу её комментарий: «Это — моя первая и, скорее всего, последняя книга. В неё вошла малая часть того, что было мною написано за полвека. Лучшие это или худшие стихи, самой судить трудно. Однако я буду рада, если кому-то это покажется интересным. Я благодарю всех, кто помог рождению этой скромной книжки».

Возможно, под влиянием Елены Сергеевны наш класс был довольно литературным. Аббревиатура ЕС применительно к ней не употреблялась, так как ЭВМ Единой серии ещё не существовало. Зато у нас были, наряду с отечественными Курского завода «Счётмаш», потрясающие немецкие арифмометры: «Рейнметалл» и роскошный «Мерседес». Дураков во Второй школе российского города Москва хватало, кто-то додумался втыкать булавки в шнуры питания. Почему-то это приводило не к короткому замыканию, а к сгоранию электромотора. Менее разрушительной формой вредительства стало деление нуля на ноль. Каретка пыталась улететь влево, а машинка чуть ли не начинала дымиться. Совсем невинному развлечению нас научила сама Елена Сергеевна: при делении 355 на 113 получалось число 3,1415929, до шестого знака после запятой совпадающее со значением числа «Пи»: 3,1415927...

Елена Сергеевна не имела высшего образования и теорию нам не давала. Она показывала, как разграфить бумагу, куда что записывать, на какие кнопки нажимать. Рассказывать о методе Гаусса или Зейделя приходили научные сотрудники, слишком умные для нас. Контакта со школьниками у них не получалось. Иногда Елена Сергеевна водила нас на экскурсии: в Институте точной механики мы посмотрели на вычислительную машину «Стрела», а в Вычислительном центре на Ленинском проспекте увидели в действии машину М-1 и даже участвовали в прогоне какой-то программы. По окончании школы мы получили свидетельства программистов-вычислителей первого (низшего) разряда. Всё это относится к преподаванию специальности, которая, по идее, должна была серьёзно занимать наше внимание, но на практике, увы, не занимала.

Мухаметдинов Виктор Тимофеевич, преподаватель истории.

Маленького роста и вообще какой-то непредставительный. Из-за прозвища, «ВТМ», у учеников были популярны фотографии кристаллов вируса табачной мозаики. Как учителя мы воспринимали его неплохо, но не более того. Запомнилась, конечно же, чепуха. На уроках регулярно проходили викторины по «Двенадцати стульям» и «Золотому телёнку» с вопросами типа: «Что упало на Паниковского?». Фотография 1965 года.

Орешин Борис Васильевич, БВ, преподаватель истории.

Когда из школы ушла Елена Сергеевна Калугина, нашим новым классным руководителем стал Борис Васильевич Орешин. Высокий, очень представительный интеллигент в очках, которые всё время поправлял, БВ говорил немного в нос. До Второй школы он писал диссертацию по разоружению, но разоружение положили под сукно, и защититься не удалось. Сразу после снятия Хрущёва Орешин поспешил снять портрет недавнего партийного лидера, висевший в канцелярии. Такая готовность к повороту назад неприятно удивила. Потом Борис Васильевич женился на девочке из параллельного класса1 и ушёл работать в мощное издательство «Прогресс», где стал главным редактором. После «перестройки» издательство развалилось, и БВ создал новое: «Прогресс-Традиция», в котором он генеральный директор.

Чебоксарова Ирина Абрамовна, преподаватель биологии.

Она, конечно же, знала и биологию, и генетику на достаточно высоком уровне, но предпочитала заниматься научным атеизмом. Видимо, сессия ВАСХНИЛ оставила в её душе очень глубокий след. Генетику Чебоксарова попросту игнорировала, хотя некоторые из нас этим интересовались и даже собирались заниматься в дальнейшем. Поэтому мы не любили Ирину Абрамовну, но как-то без ожесточения, наверное чувствуя её страхи. В «Записках о Второй школе» промелькнуло, что на предложение пригласить сильного биолога В.Ф. Овчинников неожиданно ответил: «Не надо. Детям нужна разрядка».

Загорский Александр Михайлович, преподаватель химии.

Это был немолодой человек с красным носом, что у химика свидетельствует не о бытовых склонностях, а о несоблюдении техники безопасности. Образующиеся при реакции газы нельзя нюхать напрямую, а

1 Ризниченко Галина, см. VIP-список в этом сборнике.

только подгоняя их движением ладони к носу. Видимо, Загорский не был профессиональным педагогом, а пришёл из науки или производства. Запомнилось, что мне пришлось делать макет бессемеровского конвертера и самодельный аппарат для демонстрации взрыва водорода с запалом из разбитой лампочки от карманного фонарика. Ещё запомнился нестандартный диалог с учеником. «Гурин... Гурин... Кто у нас Гурин?» Школьник встаёт. «Ну ты, Гурин, веди себя хорошо!» В моём доме эта реплика стала дежурной. Как считает Миша Лесов, таким способом преподаватель пытался сориентироваться, в каком он классе.

Гельфанд Израиль Моисеевич2 прочёл нам курс лекций по проективной геометрии. Изначально этот курс предназначался для математических классов следующего за нами года выпуска (где учился его сын Володя), но в актовый зал допустили и нас. По ходу лекций мэтр задавал вопросы и даже отвечал на наши, иногда неласково, но неизменно вежливо. Более грубое обращение приберегалось для профессоров. Израиль Моисеевич гордился тем, что его взяли в аспирантуру после седьмого класса, когда его математическое образование ограничивалось тем, что он прорешал (подробно, со всеми объяснениями) знаменитый задачник Рыбкина по геометрии.

В 70-е годы Гельфанд с молодой женой и ребёнком жил недалеко от меня, рядом с метро «Юго-Западная». При случайных встречах вид одного из самых выдающихся людей страны с авоськой в руках оставлял у меня странное впечатление. В тексте — одна из немногих фотографий Израиля Моисеевича, висящих в сети (причём примерно тех лет).

НЕФОРМАЛЬНАЯ СТРУКТУРА НАШЕГО КЛАССА

Как-то классный руководитель Елена Сергеевна Калугина назвала наш класс семейством Ростовых. Конечно, сеть дружеских и романтических отношений сложилась не сразу, но динамику трудно отследить, поэтому я попробую представить процесс в статике. В классе было несколько дружеских компаний, а также люди, ни к какой группировке не относившиеся. Естественно, добрые чувства зарождались в основном между теми, кто

2 И.М. Гельфанд (1913—2009) — один из крупнейших математиков 20 века, организатор математической науки и образования, биолог, геолог... Неполному перечню направлений разных наук, которыми он занимался, зачастую основывая их, отведено в Википедии полтора десятка строк. Умер в США, продолжая в больнице работать. Мог одновременно, почти параллельно, беседовать с тремя соавторами по разным темам.

тесно общался, а с членами других групп общались реже, чем со своими. Насколько я могу судить, в классе не было натянутых или подчёркнуто нейтральных отношений. Просто единого коллектива в три десятка человек не бывает, люди неизбежно разбиваются на группы. Упрощённо это можно назвать деревом связей, хотя некоторые ребята примыкали сразу к нескольким компаниям, так что граф получается с циклами.

Была компания старосты Лены Кудашёвой. В неё входили Аня Розенберг, Лариса Дашкова и Таня Алексеева. Сидели они вместе, в среднем ряду. Фёдоров, Дугинов, Жуков и Чеботарёв тоже сидели в среднем ряду и составляли ещё одну компанию. При этом Чеботарёв примыкал и к нашей компании, а остальные — нет, поскольку не хотели. Иосиф Коган и Коля Гурин, увлекавшиеся поэзией, составляли отдельную минигруппу.

Наша компания, самая большая, была разбросана по всему классу. Ия Окунева, Таня Карпова, Наташа Северина и Лена Суетнова сидели в левом от учителя ряду, Серёжа Чуканов, Серёжа Васильев и Саша Амфилохиев — в среднем ряду, а Толя Куприянов, Мила Ойгенблик, Миша Лесов, Таня Заяц и я — в правом ряду. Гимном если не класса, то нашей компании было двустишие Берестова: «Дружно ударились рыбы об лёд — и на реке начался ледоход». Если человек мог подхватить, значит, ещё не вдребезину.

Представители разных групп нормально общались между собой. Помню Толю Куприянова, танцующего, почти в мостике, твист с Таней Алексеевой. Были мы на вечеринках у Тани Ситник, у Ани Розенберг, у Лены Кудашёвой, но это особый случай: у них проводились общеклассные мероприятия. Как-то подчёркнуто в стороне ото всех была хорошенькая Дина Длугач. Боря Макаревич, напротив, не входил ни в какую конкретно компанию, но общался со всеми, агитируя их за Китай (как раз перед «Культурной революцией»).

КЛОП

На Камчатке мы выпускали свой журнал, названный по начальным буквам фамилий редакторов (Куприянов, Лесов, Ойгенблик, Пасторе). Вышло всего пять номеров размером в разворот тетрадного листа. Стихи сохранились, когда-то они казались мне не совсем плохими. Вот несколько цитат:

КЛОП — великая сила,

Это целый ПОЛК

Из КЛОПа получится толк,

Сколько бы дураков туда ни входило.

КЛОП чихал на всякие ДУСТы

Типа замечаний, двоек и единиц.

Как хотите отравляйте развлечений капусту,

КЛОП — из боеспособных единиц.

В тридцатом кабинете открыли форточку,

Тридцатый кабинет лихорадит и трясёт.

Брошен клич: «Даёшь красную карточку!»

КЛОП в полном составе сдаёт зачёт.

Наш кондуит откроешь пошире,

В отметках — своя система:

Один — четыре — два — четыре —

Современная бразильская схема.

ОБЩЕКЛАССНЫЕ И ОБЩЕШКОЛЬНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ

На первой вечеринке у Ани Розенберг мы пили пиво, причём не подпольно. Учителя были в курсе и считали, что нас надо научить пить, а не напиваться. Пиво было бочковое, на вечеринке мы наливали его из чайника. На вечеринке в десятом классе, на даче у Серёжи Васильева, мы получили дополнительный инструктаж. Александр Владимирович Музылёв доходчиво объяснил нам, что пить водку чайными ложечками небезопасно, слишком быстро всасывается. Были ещё сабантуи: на даче у Елены Сергеевны Калугиной, у Лены Кудашёвой, у Ани Раппопорт. Коля Гурин решал математические задачи и на вечеринках.

Были субботники с уборкой территорий и общеклассные дежурства по Дворцу пионеров. Наш классный руководитель Елена Сергеевна Калугина регулярно организовывала интересные экскурсии: в Третьяковскую галерею с квалифицированным экскурсоводом, на выставки картин Корина, Рериха, Верещагина. Она водила нас в кино, на хорошие фильмы: «Гангстеры и филантропы», «Пепел и алмаз». Побывали мы и в зале мультфильмов кинотеатра «Россия», и в лектории Пушкинского музея на лекции по истории искусства. Однажды, договорившись с Исааком Яковлевичем Танатаром, мы организованно сбежали с урока на концерт в доме на набережной, где читали Гарсиа Лорку. Ходили на олимпиады во Дворец пионеров и на мехмат МГУ, участвовали в матчах КВН между классами.

К экзамену по спецматематике за девятый класс мы готовились в Парке Горького. Катались на лодках и читали. На весенних канику-

лах в 1964 году состоялась поездка в Ленинград, где нас поселили в интернате на Васильевском острове. Ещё мы плавали на корабле под патронажем профессора Дынкина, ездили автобусом в Ясную поляну. Первое сентября 1965 года, уже будучи студентами, отмечали недалеко от школы, в ресторане «Молодость», а потом продолжили застолье у известного искусствоведа, приятеля Александра Владимировича Музылёва.

Факультатив по всемирной (на самом деле, западной) литературе вёл поэт и переводчик Рогов Владимир Владимирович. Россия, естественно, была исключена, так как русскую литературу мы изучали в обязательном порядке, а вот Шекспира в школьной программе не было. Восточная литература Роговым тоже не поминалась, разве что Тагор. Из американской литературы упоминался Лонгфелло. Организатором занятий был Александр Борисович Тартаковский, выпускник 1964 года. Рогов обычно приходил со спутницей по имени Лариса. Он пренебрежительно отзывался о Роберте Рождественском и вообще не жаловал современных ему поэтов. Чувствовалась его склонность к твёрдой форме в смысле преобладания точных рифм, размеренного ритма и т.д. Рогов водил нас на свои лекции-концерты в Литературном музее, где читал Брюсова. На своих лекциях Рогов почему-то крутил в руках хрустальные чётки или бусы.

Кружок по математике вёл Сивашинский Израиль Ефимович (Хаимович). Он был среднего роста, с заметной лысиной, типично еврейской внешности. Я посетил всего несколько занятий, для меня они оказались слишком сложными. После выхода в 1966 году его «Задачника по элементарной математике», по которому к поступлению в серьёзные вузы стали готовиться практически все, Сивашинский стал знаменит. Он активно занимался репетиторством и деньги брал значительные, так что его заработки были много больше, чем у министра. Зато все, кто с ним занимался, поступали куда хотели.

Кажется, на кружке у Сивашинского к нам пришёл какой-то человек и провёл тестирование по геометрии. Мы прошли его не слишком удачно. Вроде бы двоек не было, но получились четвёрки, а не пятёрки, хотя задание было совсем простым. Надо думать, среди сдающих все знали математику лучше среднего отличника, и были среди них победители олимпиад. С тех пор я не доверяю тестам; сдающих сбивает форма, и они отовсюду ждут подвоха, что сбивает ещё больше.

ВЫСТУПЛЕНИЯ В ШКОЛЕ

В школе довольно часто выступали знаменитые чтецы-декламаторы. Сурен Кочарян читал «Илиаду» в кресле. То ли оттого, что ему было тяжело стоять, то ли для того, чтобы дать особое ощущение чтения, а не декламации. Большое впечатление на слушателей производил его голос выдающейся красоты и силы и, конечно же, прочитанные на древнегреческом первые строки. Ещё у нас читали Дмитрий Журавлёв, Яков Смоленский, Ираклий Андронников и актёр Владимир Рецептер.

Выступали известные, а иногда и великие, учёные. Помню встречи с математиком Андреем Николаевичем Колмогоровым, историком и футурологом Игорем Васильевичем Бестужевым-Лада, эмбриологом Александром Александровичем Нейфахом, этнографом и антропологом Николаем Николаевичем Чебоксаровым, мужем нашей биологички. Вольдемар Петрович Смилга рассказал о теории относительности, которая не входила в школьный курс.

Приходил к нам литературовед Владимир Яковлевич Лакшин, заместитель главного редактора журнала «Новый мир», выступали поэты. Однажды я поступил нетактично, послав Роберту Рождественскому записку с вопросом: «А правда ли, что Ваша поэма списана у Маяковского?». Он не ответил и быстро ушёл. Я не хотел его оскорбить, но повёл себя глупо, хотя вопрос об авторстве в школе действительно дискутировался.

Был в школе кинолекторий или кинотеатр повторного фильма, был и музыкальный лекторий (человек на десять), где крутили пластинки классики. Я на всю жизнь возненавидел «Нибелунгов» и Вагнера вообще.

ГАЗЕТА «МОЛОДОСТЬ»

В школе выходила стенгазета. Моё внимание она привлекла статьёй Наташи Немировой «Элита ли?». Я такого слова не знал, а второшкольников воспринимал как обычных нормальных людей. В отличие от того, что бывает обычно, в нашей газете случались объёмистые статьи, страницы которых не располагались рядом, а одна закрывала другую, как в блокноте. Именно здесь многие прочли нобелевскую лекцию Камю.

Заседания редакции проходили в комитете комсомола, а если туда не пускали, то где-то в школьном подвале. Главным редактором был Марик Урнов, учившийся в одном из классов нашего года выпуска, но среди радиомонтажников. Родом из литературной семьи, Марик имел обыкновение разговаривать на ходу гекзаметрами. Обучение в физико-

математической школе не прошло даром, Марк Урнов до сих пор умеет решать квадратные уравнения. При Ельцине он какое-то время руководил группой советников Президента.

Художниками были Боря Сиденко и Марик Гельштейн. Мишу Лесова держали за машинистку, в экстренных случаях, когда не было доступа к пишущей машинке, он своим хорошим почерком переписывал материалы, чтобы их можно было представить публике. Копировальная техника тогда была под строгим надзором, принтеров в современном понимании не было, а пишущая машинка стоила полторы месячной зарплаты младшего научного сотрудника. В редакции газеты «Молодость» работали и девочки, одна из них не без гордости рассказывала, как, прогуливая уроки, укрывалась от непогоды в универмаге «Москва» и хлебала там водку из кружки.

ЛТК (ЛИТЕРАТУРНО-ТЕАТРАЛЬНЫЙ КОЛЛЕКТИВ)

В школе был драмкружок, который свои самые славные спектакли поставил до того, как мы попали в него. Руководил им Исаак Семенович Збарский, вот его фотография:

Спектакли шли без декораций, костюмов и реквизита. Это можно объяснить театральной модой, а можно и тем, что Жора Франгулян больше в спектаклях не участвовал, и некому стало сделать шлем. Мы выступали в чёрных свитерах. В годы, которые я застал, были поставлены «Теория невероятности» по сценарию Михаила Анчарова, «Смуглая Леди сонетов» по пьесе Бернарда Шоу, «Много шума из ничего» по комедии Уильяма Шекспира, «Голый король» по пьесе Евгения Шварца. В этих спектаклях играли Саша Амфилохиев, Роксана Балицкая, Володя Бусленко, Оля Воейкова, Марик Гельштейн, Володя Гордин, Марина Качанова, Володя Крейцман, Толя Куприянов, Миша Лесов, Ия Окунева, Жора Пасторе, Наташа Салынская, Боря Сиденко, Элла Урбах, Марик Урнов, Саша Усов, Валера Храпов и ещё несколько человек, чьих имён я, к сожалению, не помню.

На репетициях в зале не только переговаривались. Володя Бусленко, Марик Гельштейн и Боря Сиденко активно рисовали.

Гимном ЛТК в наше время была песня Окуджавы «В поход на чужую страну собирался король» с изменённой строкой: «Дала Беломора две пачки и в тряпочке соль». Второй по частоте исполнения была анчаровская «Песня про органиста» («Рост у меня не больше валенка»). Марик Гель-

штейн пел, а мы дружно подпевали: «А как у вас дела насчёт картошки?»

Исаак Семёнович начал подготовку нового спектакля «История одного покушения» (про Веру Засулич) по сценарию Семёна Лунгина и Ильи Нусинова. Пьеса ещё не была опубликована, поэтому мы работали с машинописными экземплярами. Поставить её в ЛТК почему-то не удалось.

Самым талантливым и профессиональным из играющих был Саша Усов. Высокий и мощный, он умел перевоплощаться. Вторым по темпераменту и умению был Володя Бусленко, сын известного учёного, впоследствии ставший компьютерщиком, бардом и поэтом. Вот нарисованные им эскизы афиш воображаемых и реальных спектаклей:

Самой опытной актрисой была Наташа Салынская, из «стареньких», которая не только играла, но и выполняла обязанности помощника режиссёра. Серебряная медалистка нашей школы, Салынская потом окончила Физтех. Мы встретились с ней на 50-летии школы, она ещё работала. На фотографии Наташа в роли Анны Карениной (1961?).

Кроме Салынской, способности к лицедейству имели Роксана Балицкая, Ия Окунева и особенно две другие девочки: Элла Урбах, блондинка невысокого роста, и маленькая темноволосая Ира (её фамилию я, к сожалению, забыл). Ниже приводится фотография 2009 года двух участниц ЛТК, Роксаны Лесовой (Балицкой) и Ии Васильевой (Окуневой) с Серёжей Васильевым.

Володю Гордина я запомнил на всю жизнь, так как именно он зафигарил мне в висок стул, стальной ножкой вперёд. Сейчас он носит кипу, что для естественника не совсем естественно, как и всё религиозное. На фотографии, снятой в день 50-летия школы, доктор физико-математических наук, профессор Высшей школы экономики Владимир Александрович Гордин заслоняет Владимира Фёдоровича.

Валера Храпов был высокий и крепкий, занимался боксом. Как-то он выручил нас с Мариком Гельштейном, когда на крыльце школы на нас напала окрестная шпана. Позднее Валера стал освобождённым секре-

тарём комитета ВЛКСМ Второй школы. Никогда бы не подумал, что Валера Храпов свихнётся, но в Интернете, в посмертной книжке его воспоминаний, об этом сказано в предисловии, да и сам текст о многом говорит. На фотографии Валера молодой и здоровый.

Марик Гельштейн, небольшого роста и очень живой. Он был на год моложе нас, с ним я общался и помимо ЛТК, теснее, чем с кем-нибудь другим из младших. Его родители были вынуждены уехать из Москвы после «дела врачей» (отец был профессором-медиком). На мехмате МГУ Марик ходил на семинар Гельфанда и участвовал в диссидентской деятельности. Вот дружеские шаржи на Марика (правый рисовал Боря Сиденко).

МЫ ПРЕПОДАЁМ ВО ВТОРОЙ ШКОЛЕ

Когда мы кончали школу, умер Исаак Яковлевич Танатар, который вёл и школьную, и дополнительную математику. Преподавателей математики у нас стало двое, высшая математика перешла к Мариану Матвеевичу Дворину. В следующих параллелях спецкурсы доверили известным учёным, а семинары повели студенты. Через год после окончания школы Мариан Матвеевич пригласил Лену Суетнову, Мишу Лесова и меня вести семинары. Лично я, работая два часа в неделю, получал от 12 до 19 рублей в месяц, что

Б.П. Гейдман, Б.С. Флейшман, О.В. Локуциевский и Б.В. Шабат

в расчёте на час примерно соответствовало ставке учителя при загрузке 18 часов в неделю. После ухода Дворина из школы нас передавали другим лекторам. Мы работали с Олегом Вячеславовичем Локуциевским3, Бенционом Семёновичем Флейшманом4 и Борисом Владимировичем Шабатом5. Позже, по непонятным причинам, мы самостоятельно читали лекции и вели семинары. Потом нас прикрепили к Борису Петровичу Гейдману6, мы помогали ему готовить ребят к экзаменам. Тогда основой были контрольные работы, а в них самым трудным — геометрические задачи.

Я не очень хороший преподаватель, а педагог совсем никакой, поэтому не могу вспомнить почти никого из учеников, разве что хорошеньких девочек. Лекции лекциями, а семинары мы вели в группах. Каждый класс разбивался на две группы, и один-два студента работали с каждой группой. Большую ошибку мы сделали, когда стали обращаться к ученикам на «ты» (естественно, взаимно). Без дистанции очень трудно поддерживать дисциплину. Лена Суетнова жаловалась (или хвасталась?), что мальчики из её группы посылают ей любовные записки. Мне мои девочки почему-то не посылали.

3 О.В. Локуциевский (1922—1990) — тополог, больше известный как автор алгоритмов для расчётов по атомной тематике, лауреат Сталинской премии (1953), кавалер ордена Ленина. О его работе в нашей школе см. заметку Михаила Гаврикова [http://7iskusstv.com/2012/ Nomer5/Tikhomirov1.php].

4 Б.С. Флейшман (1923 г.р.) — криптограф и кибернетик, создатель конструктивной теории информации и теории потенциальной эффективности. В его краткой автобиографии работа в нашей школе не упомянута, так что у нас, может быть, преподавал другой человек.

5 Б.В. Шабат (1917—1987) — профессор МГУ, специалист по ТФКП.

6 Б.П. Гейдман (1939 г.р.) — замечательный учитель, который параллельно успел и позаниматься наукой, и побыть инженером-математиком. Интервью с ним, в котором он подробно рассказывает о своей жизни, в частности о работе в нашей школе, см. [http://www.1543.ru/ teachers/inter/geidman/bp.htm].

Будучи молодыми, мы слишком щедро ставили двойки (порядка 50%), причём не получали никаких намёков от начальства, что так делать не надо. Помню, как у меня сердце кровью обливалось, когда пришлось поставить двойку хорошенькой плачущей девочке. Её подружка, которая получала более высокие отметки и жила в одном дворе со мной, поглядывала на меня косо и насмешливо. Только перед вступительными экзаменами во Вторую школу Борис Петрович Гейдман проинструктировал нас, чтобы мы более снисходительно относились к девочкам. В классе должно быть хотя бы несколько представительниц прекрасного пола, иначе мальчики одичают.

Читали мы анализ, но в сильно упрощённом варианте: вместо понятия непрерывности использовалось неравенство Липшица. Не очень уверен, что этот компромисс общности и простоты был необходим, язык «эпсилон-дельта» ненамного сложнее. Заодно выскажусь про идею исключить высшую математику из школьного курса. Без математического анализа очень трудно излагать и понимать многие разделы физики, которая, на мой взгляд, является основой мировоззрения. Из семинаров помню две темы: геометрические вероятности и цепные дроби (по замечательной книге А.Я. Хинчина). К сожалению, то, что было увлекательно и наглядно для меня, не оказалось так уж занимательно для школьников.

Пока мы учили школьников, Мариан Матвеевич Дворин учил нас. Занятия проходили в подвале деревянного дома в переулке у Метростроевской улицы, где он жил. У Мариана Матвеевича была самая большая математическая библиотека, которую я когда-либо видел. Конечно, библиотека мехмата МГУ или математический отдел Ленинской библиотеки на порядки больше, но основной части материалов не видно, а то, что находится в открытом доступе, менее полно, чем у Дворина. Мариан Матвеевич утверждал, что у него собрано всё изданное по математике в Советском Союзе.

Когда Вторую школу разгромили, мы довели до выпуска свои классы и ушли.

МНЕНИЕ О ВТОРОЙ ШКОЛЕ

Мне Вторая школа дала очень много, может быть, больше, чем университет. Компания у меня школьная, причём из Второй школы, где я учился четыре года, а не из предыдущей, где пробыл семь лет.

Несколько лет назад в компании, где почти все были из Второй школы, зашёл разговор о желании родителей устроить своих детей в хорошие школы. Один из второшкольников высказал мнение, что не надо поды-

скивать какую-то особую школу, что и в самой обычной вполне может сформироваться нормальный человек. Впрочем, тут же выяснилось, что он имеет в виду младшие классы, а против специализации где-то начиная с седьмого не возражает. Мне кажется, что только очень талантливые и сильные люди, такие, как Гельфанд, могут выйти на высокий уровень в обычной школе или даже вообще без школы. Для тех, кто послабее, нужен коллектив, от которого не хочется отставать. Конечно, важны учителя, но — выберите сами: почти так же, не менее, ещё более! — важны соученики, то есть то, что на казённом языке называется «контингент учащихся».

Даже ориентируясь на самых слабых в сильном классе, учитель всё-таки ориентируется на сильных по абсолютной шкале; кроме того, смещается акцент с дидактических умений преподавателя на его знание самого предмета. Для школьников же уроки перестают быть скучным пересказом того, что они уже заранее прочитали в учебнике и каких-то других, параллельных, текстах: им рассказывают новое. И тогда на перемене обсуждается не футбольный матч, а какая-нибудь заковыристая задача. Развитие детей во Второй школе можно охарактеризовать ставшим модным позже словом «синергизм»: прослышав про что-то интересное, ученики увлекали товарищей и в итоге набирали больше знаний, чем успели бы поодиночке. В такой школе и для учащихся, и для сильных преподавателей я вижу только плюсы.

Критики любят обличать Вторую школу в элитарности. Видимо, что-то такое было, иначе не появилась бы в стенгазете статья «Элита ли?», но я подобного не замечал. Наверное, этого было меньше, чем в какой-нибудь «простой» английской школе. Мы не разрывали начисто связи с ребятами тех школ, откуда пришли, мы не заносились. Конечно, мы болели за свою школу, но мне кажется, было бы ненормально, если бы школьники были к своей школе безразличны или враждебны. У нас учились дети знаменитых людей, о чём я узнавал стороной, случайно и позже: никто не то что не кричал: «Я — дитя гения», но и не намекал на это. Свои достоинства тоже не слишком и даже не всегда рекламировались. Уже говорилось, что Миша Лесов был чемпионом Москвы, а рассказал он мне об этом лет сорок спустя. Не помню даже мелькающих в воспоминаниях более поздних выпусков «Ученик Второй школы не должен...», хотя такой снобизм, накладывающий обязательства, а не отстаивающий преимущества, мне кажется плюсом, а не минусом.

Критики, обычно антисемиты, любят обличать Вторую школу в неправильном национальном составе учащихся и преподавателей. «Неправиль-

ность», конечно, была, но для учеников она отражала «неправильность» в национальном составе родителей, математиков, естественников и т.д. Для учителей же это было следствием того, что при всей «неправильности» национального состава учёных евреям было затруднительно устроиться на хорошо оплачиваемую работу, и приходилось учить. Особенно в начале 50-х многие оказались выкинуты в преподавание. Что-то подобное было и раньше: в конце 19 века в университеты принимали не более 3% евреев, а чуть ли не все медалисты оказывались евреями. Сказывалась и повышенная мотивированность, и привычка к зубрёжке еврейских школ, а может быть, и многовековой генетический отбор. Так вот, во Второй школе ни на официальном, ни на бытовом уровне не было деления по национальностям. Наша компания по национальному составу была весьма разношёрстной. То же самое можно сказать и о газете, и об ЛТК.

Теперь об исключительности Второй школы. Конечно, школа была исключительная, лучшая в мире, но это для меня и других её выпускников. На самом деле были и есть другие математические школы, да и «обычные» школы с сильными учителями и учениками. Вряд ли в 18-м интернате состав учащихся был слабее, чем в нашей школе. Говорят, что наша была как-то по-особенному гуманитарная, но и по этому критерию есть достойные конкуренты, взять хотя бы 57-ю школу. Получается, что нашей школе «повезло» попасть под разгром, именно этим она прославилась на весь мир. Хотя антисоветские настроения были всюду, не только у нас. Может быть, у нас было чуть меньше двоемыслия.

А если сравнить с «Царскосельским лицеем»? Из тридцати первых лицеистов четверо стали знаменитыми. У нас же из класса в тридцать человек даже не знаменитыми, а известными, и то в узких кругах, становятся от силы двое. Можно сказать и по-другому — как ни крути, а Пушкина среди нас не оказалось. Видимо, раньше учили лучше.

Основой советского строя был колоссальный разрыв между декларируемым и тем, что на самом деле. Такой разрыв всегда существует, но тут зияла пропасть. В этом разрыве работали правозащитники, тщетно пытаясь заставить власть соблюдать ею же установленные законы. В этом разрыве протекала вся жизнь. Возьмите детские книжки. Детям читали «Робинзона», «Винни-пуха», «Конька-горбунка», «Царя Салтана», «Мойдодыра». «Дядя Стёпа» воспринимался не как прославление советской власти, а как воспевание участия к людям. Читали Гайдара, опять же, не про буржуинов, а про верность. Даже «Рабочий тащит пулемёт» — слава не советской власти, а ритму. Конечно, печаталась уйма «правильных» бездарных книг, но их не читали. Где-то на окраине огромного массива

глупости и гнусности, в бездонном провале возникла Вторая школа. И поздно собирать деньги на ремонт. Почему так долго школу терпели? Возможно, её прикрывала заведующая РОНО Наталья Георгиевна Франгулян, мать ставшего по-настоящему знаменитым ученика.

Многие выпускники Второй школы сетуют, что никто из их детей не получил и уже не получит такого образования, которое получили их родители. Конечно, нельзя дважды войти в одну и ту же воду. При всех недостатках советской цивилизации приоритет духовности, культуры знаний и востребованность этих знаний обществом не только декларировались, но и частично существовали, в отличие от последующих десятилетий. Так что дело уже не в школе, а в детях, которые кардинально изменились. Тем не менее, наши дети читают нашим внукам те же книжки, что читали им мы. И сквозь стоны о развале образования порой прорывается, что дипломники стали сильней, чем несколько лет назад, что в музеях всё больше народа, особенно детей. Беда в том, что после окончания университета человеку некуда податься. Зарплата учёного много меньше зарплаты учителя, а у учителей на порядок ниже, чем у финансовых аналитиков. Поэтому лучшие уезжают или идут работать трейдерами. И всё-таки, несмотря на титанические усилия чиновников от образования, школа ещё жива. Даже введение закона божьего и начатков «православной культуры» может пойти на пользу: сколько вырастет новых Вольтеров, сколько появится новых «Гаврилиад»! И ещё: Серёжа Васильев и Миша Лесов из нашего класса нынче работают в нашей школе, так что прошлое продолжается в будущее.

ПРИМЕЧАНИЕ

Несколько фотографий в тексте сделаны мной; рисунки школьных лет тоже сохранились у меня. Многие скачаны из Интернета. Часто не удавалось найти индивидуальный портрет и приходилось вырезать его из выпускной фотографии какого-нибудь класса.

ИСТОЧНИКИ ФОТОГРАФИЙ

Боген М.М. [http://www.flip.kz/catalog?prod=301912].

Гейдман Б.П. [http://www.1543.ru/teachers/inter/geidman/bp.htm; «Школа № 19. 1973 год. Педсовет»].

Збарский И.С. [http://foto.delfi.lt/ru/picture/973327/].

Калугина Е.С. [Ретушированная вырезка из фотографии, сделанной С. Васильевым в марте 1964 года].

Кантор Р.Е. [http://www.school2.ru/old-photos/1958-A.htm].

Локуциевский О.В. [http://www.mccme.ru/gelfand/fotol/original/ 013—425b-Lok.jpg].

Макеев А.Ф. [http://www.school2.ru/old-photos/1974-A.jpg].

Мухаметдинов В.Т. [http://sch2.ru/component/option,com_datsogallery/Itemid,58/func,detail/catid,18/id,186/].

Рогов В.В. [http://rus.lseptember.ru/article.php?ID=200103101].

Салынская H. [http://planeta.sch2.net/museum/zbarsky].

Фейн Г.Н. [http://foto.delfi.lt/en/show_original/973335/?last_image= 973333]

Флейшман Б.С. [http://www.myshared.ru/slide/938727/].

Храпов В.Е. [http://hrapov.narod.ru/img/father2.jpg].

Черненьков П.Ю. [http://www.school2.ru/old-photos/1963-HB.jpg].

Шабат Б.В. [http://murmolka.com/images/6f56/http-img404.imageshack.us-img404—4434-firstannouncementhtml23.jpg].

УЧЕНИКИ РАЗНЫХ ЛЕТ ОБ ИСААКЕ ЯКОВЛЕВИЧЕ ТАНАТАРЕ

Исаак Яковлевич Танатар за фортепиано

ЗАБОТИНА (Ромащенко) Г.Ф. КОБЗОН Л.Д. КОРОБОВ А.А. МАКАРЕВИЧ Б.О. МАЛКОВА (Гребенюк) Е.Л. МУХИНА (Панкова) Л.А. РОЗЕНФЕЛЬД (Исаева) Е.Ш. СУХАНОВ В.В. ХАЧАТУРЯН В.В. ЧИКОЛИНИ А.В. ШЕЛОВ С. Д. ШОХИН В.А.

ученики и выпускники Второй школы 1964 года выпуска (11 «З»)

ПРЕДИСЛОВИЕ УЧЕНИКОВ К ПЕРЕИЗДАНИЮ КНИГИ ИСААКА ЯКОВЛЕВИЧА ТАНАТАРА «ГЕОМЕТРИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ГРАФИКОВ ФУНКЦИЙ»

Исаак Яковлевич Танатар (19.11.1901—03.09.1964) трепетно относился к математике. Его преклонение перед классиками математики было искренним и заразительным. Вот он производит на доске преобразование и вдруг находит неожиданную, красивую подстановку — и искренняя радость вздёргивает его усы. Впечатление, что он сделал научное открытие!

Мало кто из школьников подозревает, что математики-геометры занимаются не вполне тем, что преподают в школе, и что медианы, углы и окружности — это лишь частные примеры общих объектов, которыми занимается наука математика.

И только некоторые узнают, что касания, медианы и углы сохраняются не только при переносе и повороте, но и при гомотетии и инверсии. Оказывается, все параболы, гиперболы и эллипсы — родственники и могут считаться окружностями.

И всё-таки загадкой остаётся, почему это так, какие свойства алгебраических формул объединяют столь различные геометрические образы? Развязывание узлов, в которые «завязаны» уравнения, — это интереснейшая область, проникнуть в которую, имея школьные знания, невозможно.

Исаак Яковлевич искал подходы к введению в «школьную» математику методов «настоящей» математики.

Мы, его ученики, испытали обаяние методики его преподавания, дающей понимание закономерностей и связей математических объектов независимо от того, как далеко собирается зайти ученик в освоении «царицы наук».

Перевод одного геометрического образа в другой и влияние этой операции на представление функций оказались доступными для толкового школьника. Эти закономерности открыли окно в огромный мир математики для сотен учеников замечательного учителя.

Как и всякая глубокая творческая работа, эта книга Исаака Яковлевича Танатара не устарела и будет отличным пособием для учителей, но она лишь введение в методы, которые устанавливают связи между элементарными объектами, однако на этой основе строится вся математика.

БЕЛЯЕВ Спартак Тимофеевич

доктор физико-математических наук (1962), академик РАН (1968), ректор Новосибирского государственного университета, научный руководитель Института общей и ядерной физики

ИЗ КНИГИ «МОЯ ПРОФЕССИЯ — ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ФИЗИКА»

С благодарностью вспоминаю о школе в Сокольниках, которую окончил в 1941 году, и о своём учителе математики Исааке Яковлевиче Танатаре. Он открыл мне красоту математики. Исаак Яковлевич выделял сильных учеников, давая им индивидуальные задания. Во время войны Танатар был на фронте, потом некоторое время преподавал в Военной академии, но предпочёл вернуться в школу. После войны при встречах Исаак Яковлевич жаловался на чиновников от образования и в конце концов оказался во «Второй школе».

ЛЕВИТАС Герман Григорьевич

учитель математики, доктор педагогических наук, профессор, автор 20 книг и более 250 печатных научных трудов по методике преподавания математики, gglevitas@gmail.com

ИСААК ЯКОВЛЕВИЧ ТАНАТАР — МОЙ УЧИТЕЛЬ И КОЛЛЕГА

Я учился в 578-й мужской средней школе города Москвы. Она находилась по адресу: Большая Ордынка, дом 15. Мой класс имел литеру А, а класс Вити Паламодова — литеру Б. У нас было три замечательных педагога: по химии — Владимир Георгиевич Немцов, по литературе — Сергей Иванович Волков (он был нашим классным руководителем), а по математике — Исаак Яковлевич Танатар. В нашем классе было 23 человека.

Исаак Яковлевич Танатар учил нас математике в девятом и десятом классах. Он пришёл вместо отъявленного халтурщика, которого мы звали Салагой. Салага ухитрился в восьмом классе не рассказать нам, как применяется теорема Виета к отысканию значений разных выражений, содержащих корни квадратного уравнения. И на экзамене я, например, получил за это трояк. А потом пришёл Танатар, в просторечии Исаак. Про него ходили слухи, что он вообще-то профессор. И хотя эти слухи оказались ложными, но математику Танатар знал прекрасно. Уже потом,

когда я работал в математической школе № 52, Танатар приходил к моим ребятам и прочитал им великолепную лекцию о неравенстве Иенсена. Я и теперь её не смог бы повторить.

Исаак учил нас по-серьёзному, был чуток и неординарен. Помню, что мы приходили к нему домой, и он показывал нам своих птиц. Особенно он любил славку-черноголовку и уверял, что она поёт не хуже соловья.

У меня с Танатаром были тёплые отношения, хотя поблажек он мне никогда не давал. Он знал, что я интересуюсь музыкой. Однажды перед уроками в раздевалке он подошёл ко мне и сказал: «Сегодня в Большом зале ре-минорная симфония Франка». В начале десятого класса он предложил готовить меня на мехмат, «совершенно бесплатно», как он выразился. Но я-то мечтал об истфаке! Перед самыми экзаменами он дал мне задачу: найти объём треугольной пирамиды, у которой одно ребро равно а, а все остальные рёбра равны b. И потом потратил немало времени на то, чтобы объяснить мне ошибки в оформлении решения. На устном экзамене по геометрии я забыл доказательство доставшейся мне теоремы и придумал своё. Присутствовавший методист из РОНО придрался и хотел снизить оценку. Но Танатар подсчитал, что моё доказательство не длиннее, чем в учебнике (А.П. Киселёва), и добился пятёрки.

Прошли годы, я стал историком, но на работе было тяжко из-за моей национальности. И тут на улице я встретил Танатара. Он подробно расспросил о моих делах, вынул из портфеля лист бумаги и написал мне рекомендацию в школу рабочей молодёжи № 196, учителем математики. А так как он в это время был районным методистом, то меня и взяли туда на работу, под обещание, что я буду поступать на физмат Московского государственного заочного педагогического института. С этого и началась моя работа в этой области, продолжающаяся уже больше 50 лет. А потом была новая нечаянная встреча на улице с Танатаром. Я был уже на третьем курсе физмата и снова получил от него рекомендацию, на этот раз в физико-математическую школу № 52. Последние годы его жизни я часто бывал у него. Хоронили Танатара, по его завещанию, под звуки второй части Первой симфонии Чайковского. У меня до сих пор хранятся подаренные им костяные шахматы.

ПАЛАМОДОВ Виктор Павлович

доктор физико-математических наук, профессор кафедры теории функций и функционального анализа Механико-математического факультета МГУ, с начала 2000-х — профессор Тель-Авивского университета, palamodo@post.tau.ac.il

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ИСААКЕ ЯКОВЛЕВИЧЕ ТАНАТАРЕ

В 1954 году в моей 578-й Московской школе появился новый преподаватель математики Исаак Яковлевич Танатар. Я знаю мало о его прошлом. По рассказам, он происходил из семьи караимов. Отец его был офицером Российской армии. Могу догадываться, как нелегко пришлось ему в 1953 году, пока «дело врачей» не было закрыто. Об этом он ничего не говорил, однако я слышал о недоброжелательном отношении к нему некоего Горетовского, директора школы. Тем не менее, Исаак Яковлевич стал работать в школе, находившейся в одном километре от Кремля. Другого преподавателя, сравнимого с Исааком Яковлевичем, да и просто грамотного учителя, способного вести старшие классы, не было. Прошло лишь восемь лет после войны.

Уроки Исаака Яковлевича были не похожи ни на какие другие. Уроки были интересны как процесс, которым управляет неординарный человек. Он был предан предмету, уважителен и снисходителен к ученикам, иногда раздражителен из-за их упрямства и безделья, всегда интеллигентен.

Характерный разговор на уроке.

— А что Вы мне поставите, Исаак Яковлевич, если я решу эту задачу?

— Если ты решишь эту задачу, я поставлю тебе... отметку!

На отметки Исаак Яковлевич не был щедр, но на экзаменах иногда вытягивал. Нужно представить то время. Половина моих однолеток в школе осталась без отцов, погибших на войне или от репрессий. Некоторые из них просто не ели досыта. Я бывал в таких домах. Исаак Яковлевич поощрял мой интерес к математике, замещая моё праздное безделье на уроке решением чуть более трудных задач, а затем и задачами из олимпиадных сборников. Он жёстко ругал меня за леность, переходя на сердитую брань. Он подарил мне несколько таких сборников, а потом направил меня на Московские олимпиады в 1954 и в 1955 годах. Он безуспешно пытался приобщить меня к семинарам в МГУ для школьников. Но я всё же понял, что мне нужно поступать на мехмат. Я обязан Исааку Яковлевичу выбором своей научной ориентации.

Исаак Яковлевич жил одиноко. Когда я бывал у него дома, он показывал мне свои публикации, рассказывал о своих нелёгких отношениях с «методистами» из РОНО.

Из воспоминаний моего одноклассника Виктора Коломенского: «Может, и был более нерадивый и далёкий от предмета, преподаваемого Исааком Яковлевичем, ученик, чем я, но я его не знаю. Я не способен был оценить профессионализм, методику и содержательность уроков Исаака Яковлевича. Но то, с каким артистизмом, деликатностью и справедливой строгостью Исаак Яковлевич пытался привить своим ученикам математическую грамотность, его явная непредвзятость к «камчадалам» внушала уважение класса. Его уроки всегда проходили в образцовой обстановке. Но была у Исаака Яковлевича и слабость — его любовь к классической музыке последнего периода Брукнера, Онеггера, Шенберга. И благодаря взаимной любви к ре-мажорной симфонии Малера (девятая) я получил явно незаслуженную отметку «четыре» в аттестате зрелости. Сейчас, по прошествии почти 60 лет по окончании школы, я с огромным уважением вспоминаю его среди немногочисленных моих учителей».

ТАНАТАР Софья Михайловна

окончила Механико-математический факультет МГУ (1965), член правления региональной общественной организации «Национально-культурная автономия караимов г. Москвы», smtanatar@mail.ru

ЧТО Я ПОМНЮ ОБ ИСААКЕ ЯКОВЛЕВИЧЕ ТАНАТАРЕ

Исаак Яковлевич — двоюродный дядя моего отца. Расскажу то, что я знаю точно, чему была свидетелем, что знаю из рассказов родственников.

Исаак Яковлевич Танатар жил в Москве, а наша семья — в Подмосковье. В детстве я видела его только один раз, в 1957 году летом в Крыму. Родители оставили меня тогда у родственников в Симферополе, чтобы продолжить обучение в старших классах, так как в нашем городке была только семилетка. В 1960 году я окончила школу и вернулась домой. Отец попросил Исаака Яковлевича проверить уровень моей подготовки по математике перед вступительными экзаменами. Я не помню, сколько раз в это время я встречалась с ним, раза три-четыре.

О том, что Исаак Яковлевич — замечательный педагог-математик, я слышала ещё в школе, в Симферополе, от нашей учительницы математики Сусанны Самойловны Хавкиной, которая знала о его методах преподавания из учительских журналов.

То, чему меня научил Исаак Яковлевич (преобразование графиков функций), помогло мне на устном вступительном экзамене на мехмат.

Говорил Исаак Яковлевич негромко, спокойно, с юмором, иногда наши

занятия прерывались чаепитием и его рассказами о своих учениках, успехами которых он гордился.

У Исаака Яковлевича было много увлечений помимо профессии: шахматы, настольный теннис, музыка. Исаак Яковлевич любил фотографировать, проявлять и печатать снимки, покупал себе для этого различные насадки на объектив и другие приспособления.

Исаак Яковлевич очень огорчался своим соседством по квартире, так как его соседи были людьми грубыми и невежественными, третировавшими своего деликатного соседа. Исаак Яковлевич видел из этой ситуации только один выход — поменять свою комнату. Он мечтал уехать в Ростов-на-Дону, но этому не суждено было свершиться.

Поступив на мехмат, я очень редко звонила Исааку Яковлевичу. И стеснялась и думала, что ему это неинтересно. Иногда я встречала его на мехмате, так как он приходил на семинары Гельфанда.

В сентябре 1964 года, когда я вернулась в Москву после летних каникул, мне позвонила сестра Исаака Яковлевича и рассказала, что он очень болен. Я навестила его — он лежал дома, очень исхудавший, маленький, грустный, обречённый. Скоро Исаака Яковлевича не стало. Его похоронили на Донском кладбище. Я храню в память об Исааке Яковлевиче книгу Норберта Винера, подаренную им.

О семье Исаака Яковлевича я знаю немного, в основном из рассказов его сестры Анны Яковлевны. Исаак Яковлевич Танатар родился в 1901 году в семье Якова Исааковича и Софьи Танатар, урождённой Дурунча. Яков Исаакович работал дегустатором Табаков на фабрике «Дукат» в Москве. В семье было двое детей. Младшая сестра Исаака Яковлевича, Анна Яковлевна, жила вместе со своим отцом до самой его смерти в середине 50-х годов. Дочь Анны Яковлевны, Екатерина Исааковна, жила в Днепропетровске. Мой отец, хотя и приходился Исааку Яковлевичу племянником, по возрасту был к нему достаточно близок. До войны, пока мой отец жил и работал в Москве, они встречались у общих родственников, иногда вместе играли в теннис.

Исаак Яковлевич был женат, но его жена умерла в молодом возрасте. Самым близким человеком Исааку Яковлевичу была его сестра Анна Яковлевна. Брат и сестра были очень музыкальны, оба имели хорошее музыкальное образование, окончив музыкальный техникум.

В военные годы Исаак Яковлевич был военным инженером, но после выхода в отставку вновь занялся преподаванием математики. У меня хранится журнал «Огонёк» начала 60-х годов с фотографией Исаака Яковлевича. В то время он преподавал математику во второй математи-

ческой школе Москвы. Многие его ученики поступили на мехмат МГУ.

В 1964 году Евгений Серафимович Велтистов опубликовал повесть-фантазию «Электроник — мальчик из чемодана». Прототипом учителя математики Таратара был Исаак Яковлевич, с которым автор познакомился, когда пришёл в школу как журналист. В 1979 году в прокат вышел фильм «Приключения Электроника», снятый режиссёром К.Л. Бромбергом по этой книге. В 1982 году Е.С. Велтистов за сценарий к фильму получил государственную премию СССР.

ДУНСКАЯ Маргарита Владимировна

училась во Второй школе с 1961 по 1963 годы, окончила Механико-математический факультет МГУ (1968), mdoon@mail.ru

МЕТОДЫ ПРЕПОДАВАНИЯ ИСААКА ЯКОВЛЕВИЧА ТАНАТАРА

Исаак Яковлевич Танатар (19.11.1901—03.09.1964) был нашим преподавателем математики во Второй школе города Москвы (сейчас лицей «Вторая школа»), он же был нашим классным руководителем. Уроки Исаака Яковлевича начинались с его объяснений, а затем мы решали задачи, которые он нам задавал. Дома мы занимались по своим записям, так как подходящих учебников и задачников не было. Исаак Яковлевич постепенно усложнял задачи и проверял, чтобы все ученики поняли решение. Программа обучения была больше стандартной школьной программы, но меньше современных программ в математических школах. Изучаемые темы он выбирал сам.

Мы много занимались изучением элементарных функций [1] и построением их графиков — на миллиметровой бумаге, используя вырезанный из миллиметровой бумаги шаблон, строили графики так называемых сложных функций. Мы изучали основы векторной алгебры, вычисляли определители для двумерных и трёхмерных матриц, занимались комбинаторикой. Исаак Яковлевич был классическим учителем, он чётко и подробно излагал свой предмет. «Олимпиадные» решения задач он не любил, признавал только доказательства, соответствующие логике развития изучаемой темы. Каждая тема разрабатывалась подолгу, без спешки, но скучно не было. Исаак Яковлевич отличался неспешной манерой преподавания, подробнейшим изучением каждой темы и заботой о полном и глубоком понимании учениками изучаемого материала. Это

было время, когда математические школы только появились, не было общепринятых наработок и приёмов преподавания, и каждый учитель-математик искал свой путь.

В общении с учениками Исаак Яковлевич не ограничивался формальным преподаванием школьного курса математики. Он встречал 1962 год со своим классом, приглашал своих учеников к себе домой. Он жил на Фрунзенской набережной. У него дома было огромное количество книг, и в комнате стояла старинная фисгармония (маленький комнатный орган). Он играл, а мы вместе с ним пели. Исаак Яковлевич вместе с нами делал стенгазету, используя фотографии нашего класса. Исаак Яковлевич купил себе лыжи (в шестьдесят лет), научился на них кататься и ходил с нашим классом по воскресеньям и в школьные каникулы в лыжные походы по Подмосковью.

Литература: Танатар И.Я. Геометрические преобразования графиков функций. — М.: Издательство МЦНМО, 2012.147 стр.

Группа участников 22-й конференции «Математика. Компьютер. Образование»

ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ПРИЁМЫ ИСААКА ЯКОВЛЕВИЧА ТАНАТАРА

Исаак Яковлевич Танатар (19.11.1901—03.09.1964) с 1961 года преподавал математику во Второй школе. Многие его ученики и сейчас помнят его уроки. Исаак Яковлевич чрезвычайно тепло относился к каждому ученику, как к самому близкому человеку, проявлял живое участие в его жизни, находил интересные темы для общения, воспитывал своим личным примером...

По воспоминаниям Марины Петровны Дорофеевой, выпускницы Второй школы 1965 года и мехмата МГУ 1970 года, кандидата физико-математических наук: «Исаак Яковлевич проводил дополнительные занятия с особенно способными учениками не только в школьных стенах, но и у себя дома, давал домой почитать свои личные книги, формулировал интересные задачи, предлагал направления для научных исследований. Интересен подход Исаака Яковлевича к отстающим ученикам — за каждым из них для помощи в учёбе он закреплял одного из лучших. Помимо того, что в результате этого отстающие школьники подтягивались в учёбе, такая помощь нередко перерастала в дружбу. Так, мне он поручил помогать Зое Гусевой, с которой мы стали близкими подругами

на всю жизнь. Нередко Исаак Яковлевич поручал отличникам проверять тетради других учеников, что приучало к ответственности. Для проверки тетрадей мы задерживались в школе после уроков, а после проверки все вместе шли провожать Исаака Яковлевича на остановку такси рядом с универмагом «Москва».

По воспоминаниям Ирины Константиновны Бусяцкой, выпускницы Второй школы 1964 года и мехмата МГУ 1969 года, кандидата физико-математических наук, доцента: «Однажды Исаак Яковлевич попросил меня чрезвычайно подробно записать решение одной стереометрической задачи, чтобы оно было сразу понятно даже слепому ученику. У себя дома Исаак Яковлевич устраивал концерты, где сам играл на фисгармонии, а моя одноклассница Наташа Красильникова — на фортепиано. Чаще всего на этих концертах исполняли произведения Баха, иногда это были импровизации. Также дома Исаак Яковлевич со своими учениками проводил эксперименты по расширению их уровня восприятия. Подавал пример в изучении перспективных направлений в психологии и применении этих новых результатов в повседневной жизни. После вступительных экзаменов и зачисления на Механико-математический факультет МГУ мы вместе со моими близкими друзьями-одноклассниками пришли к Исааку Яковлевичу в больницу, и от радости он заплакал. Память о моём учителе Исааке Яковлевиче я передаю моим ученикам».

«ВТОРАЯ И ЕДИНСТВЕННАЯ»: МНЕНИЯ О ФИЛЬМЕ

Ниже приводятся отзывы и комментарии выпускников Второй школы разных лет и обозревателя Ирины Чайковской о фильме «Вторая и единственная», неоднократно показанном по телевидению в 2015 и 2016 годах. Все материалы, кроме отзывов Г. Сушилина и Б. Рывкина, были выбраны из Интернета и приводятся в авторской редакции. При выборе отзывов составители руководствовались не критериями собственного восприятия фильма типа «понравился/не понравился» или «согласен/ не согласен», а стремлением дать по возможности представительную выборку оценок и познакомить читателя с разнообразием мнений.

Георгий СУШИЛИН

Ученик 1963—1964 годов, 10 «З»

Я не ввязался в дискуссию сразу после появления фильма, мне надо было его пересмотреть ещё два раза и переосмыслить свою позицию. Поначалу я также внутренне возмущался: «Почему не о нашем времени? Почему так узко?» — и т.п., то есть мои вопросы во многом совпадали с мнениями, высказывавшимися в дискуссиях, в частности на портале «Троицкий вариант». Рекомендую коллегам ещё раз посмотреть фильм и подумать.

Кстати, посмотреть его не так просто, мне пришлось приложить усилия, чтобы его найти, — почему? Фильм интересен (должен быть интересен!) не только для второшкольников и их родных и знакомых. Я и купил бы, но где? На «Озоне» его нет. Он производит впечатление и на сторонних для школы людей. Так, моя жена, посмотрев, была поражена тем, что, оказывается, Вторую школу кончали такие известные люди (кроме меня, разумеется), как Бунимович, Авен, Радзиховский.

ПОЧЕМУ «ЕДИНСТВЕННАЯ»?

Действительно, наша «Вторая» не была единственной математической школой в Москве. Кроме неё уже в моё время (1962 год) были и школа № 444, и школа № 52, и, наконец, 18-я школа-интернат. Более того, давайте

мы, выпускники «Второй», честно признаем, что наша школа не была безоговорочно самой лучшей ни по числу победителей олимпиад, ни по числу поступающих в вузы. Наш класс и школа в целом постоянно поддерживала «дружески-соревновательные» отношения с 444-й, часто проводились, например, чемпионаты по шахматам. Со многими выпускниками этих школ я познакомился позже, уже на мехмате, всё это были прекрасные ребята, способные, умные, образованные.

Может быть, дело в подчёркиваемой постоянно разносторонности второшкольников? Интересам к литературе, театру, живописи? Но и в 444-й было отдельное литературное направление, а в 18-й школе-интернате преподавал литературу и историю не кто иной, как Юлий Ким. Я думаю, что наша школа этим не слишком выделялась из нескольких себе подобных заведений, которые могли вести отбор контингента учеников и преподавателей.

Итак, справедливо ли называть «Вторую» единственной? Ну, это просто удачный слоган для названия, можно этому значения и не придавать, если бы не два обстоятельства: а) тезис «единственности» в фильме неоднократно подчёркивается, и б) ни одна из других математических школ в фильме даже не упоминается. Так что авторы всё-таки вкладывают в этот слоган смысл.

И задача авторов фильма состояла вовсе не в рассказе о конкретной школе, пусть и очень интересной и знаменитой. А в чём? Об этом пойдёт речь дальше.

О ЧЁМ ЭТОТ ФИЛЬМ?

Самая распространенная претензия, в частности, и моих сверстников, и однокашников — «Почему не о нас?». Действительно, школа как специализированная существовала ещё с 1956 года и в моё время уже была хорошо известна, там работал вечерний математический кружок, в котором я занимался где-то с седьмого класса. Таким образом, отсчёт времени в фильме можно было бы начать и раньше, не с 1968—69 годов, а примерно года с 60-го. Можно было бы без труда найти выпускников года 60-го, 61-го и так далее, собрать их воспоминания, которые в конечном счёте в значительной степени повторялись бы, ничего бы не обобщали и были бы интересны только им (нам), нашим жёнам, детям и в меньшей степени внукам. Обобщить можно только в ретроспективе времени, для которой надо быть участником событий. А мы приходили и уходили...

Так что, помилуйте, ребята, этот фильм не о нас и не о вас — это фильм «о времени и о стране». Авторы выбрали период с конца 1960-х

до 1971 года не случайно — это был конец «оттепели» и одновременно конец «Второй»1. Она потому и стала «Единственной», что была разогнана, в отличие от других математических и просто специализированных школ. Если первая серия фильма действительно рассказывает о школе, то вторая уже без всякой маскировки говорит о том, что было за её стенами. Авторы очень наглядно показали, каким на самом деле являлось это «брежневское время», которое некоторым сейчас кажется «раем», «страной спокойствия и благополучия».

Наши дети сейчас уже не могут понять, что такое «бульдозерная выставка», почему за чтение «Доктора Живаго» (я уж не говорю об «Архипелаге») можно было в лучшем случае вылететь с работы и отправиться на «101-й километр» (а в худшем сесть), почему будущего нобелевского лауреата судили за тунеядство (и что такое «тунеядство»?) и отправили «на химию». В этой обстановке островок свободной мысли, каким была «Вторая», существовать не мог.

А была ли там свободная мысль? В своих записках я писал, что, тем не менее, диссидентами мы не были. Наше вольнодумие в то время не простиралось дальше расплывчатых социал-демократических идей и интеллектуального либерализма, а в школе это никак и никогда не обсуждалось. «Преступление» школы против режима состояло в некоторой концентрации критической массы логического мышления в одном месте и в одно время. Это не могло не привести со временем носителей этого мышления (и учеников, и учителей) к совершенно неизбежным, опять же логическим, выводам. Тем самым школа своим существованием разрушала аппарат «двоемыслия» (по Оруэллу), хотя Овчинников всячески старался это двоемыслие не только сохранить, но приучить к нему нас (об этом в фильме говорится очень подчёркнуто). Он поступал в данном случае как мудрый и заботливый родитель, оберегающий своих отпрысков от реальных и больших опасностей, и я не могу его винить и упрекать за это. Но неизбежное должно было произойти, поскольку в райкомах партии сидели, к сожалению, иногда очень неглупые и дальновидные люди. А почему это не случилось, например, с 444-й или 18-й школой-интернатом? Ну, во-первых, случилось, пусть не так громко, там тоже были зачистки, во-вторых, повезло... Позже, в 70-х годах, элитными стали в большей сте-

1 Кроме того, я обращаюсь к своим сверстникам, давайте признаем: самые знаменитые преподаватели-математики — Дынкин, Гельфанд, появились после нас, то есть пик школы, наверное, действительно пришёлся не на 1962—65 года, а примерно на 1965—68. Конечно, у нас был прекрасный и любимый учитель Исаак Яковлевич Танатар, но он умер в 64-м, и о нём совершенно незаслуженно забыли.

пени не предметные специализированные школы, а языковые — «английские», «французские», отбор в которые шёл уже в значительной степени не по способностям, а по блату и знакомствам. И это обстоятельство их впоследствии защищало, поскольку сама идея отбора детей в школу «по способностям» претила системе всеобщей уравниловки.

Некоторым критикам не понравилось, что в фильме много внимания уделено эмиграции второшкольников. Да, пожалуй, в моё время это не было массовым. Из моего класса уехали двое (что точно мне известно), оба сейчас успешные учёные. Но в рамках нонконформистской концепции фильма, как я его понимаю, заострить внимание на эмиграции и её причинах было просто необходимо.

Просмотрев фильм два раза и пропуская понятные и известные моменты школьного быта, я пришёл к естественному выводу, что главной целью авторов было отображение судьбы страны через судьбу одного учебного заведения. И если смотреть на фильм с этой точки зрения, то он является прекрасной, профессионально сделанной публицистической работой. И упоминание или неупоминание в кадре кого-то из персонажей, каких-то деталей истории школы абсолютно не важны на фоне общей задачи фильма. И было бы странно, если бы такой известный и креативный тележурналист, как Андрей Лошак, взялся за чисто иллюстративный фильм, не несущий глубинного обобщающего смысла.

Ну и конечно, фильм размышляет о самой системе образования, но не слишком подробно, это было бы темой совершенно отдельного произведения. Не в том дело, как и что преподавал, например, Израиль Моисеевич Гельфанд, а важен был сам факт появления университетского профессора в средней школе.

Но, тем не менее, у меня есть к фильму претензия, по сути одна.

«НЕУДАВШИЙСЯ ПРОЕКТ»

В конце фильма Леонид Радзиховский даёт определение школе как «неудавшемуся проекту». Можно было бы не придавать большого значения его «особому мнению». Однако авторы включили это в фильм, притом в его заключительную часть, в форме резюме, итогов сказанного. Значит, авторы фильма эту позицию разделяют? Это я и хочу обсудить.

Радзиховский трактует «Вторую» как некоторый образовательный проект, инкубатор нобелевских лауреатов. Если с первым можно согласиться, то второе положение совершенно неверно. Уж скорее, эта роль отводилась 18-й школе-интернату, которая, впрочем, тоже с этой задачей не справилась.

Я понимаю это совершенно по-другому. Вот и я сам, и мои бывшие однокашники разных лет выпуска, мы все «продукт» этого проекта. Этот проект дал нам: а) прекрасную подготовку для поступления на мехмат и другие серьёзные факультеты, б) интеллектуальную среду общения в очень важную пору жизни. Именно поэтому все выпускники школы вспоминают о ней с такой любовью и теплотой, которая порой совершенно непонятна даже близким людям. Это «неудавшийся проект»? Да помилуйте!

Смысл этого проекта состоял в предоставлении одарённым детям, обладающим некоторым общим культурным потенциалом, возможности: а) общаться с равными себе по интеллекту, воспитанию и образованию, б) учиться по содержательно более глубоким программам, недоступным среднему школьнику. И в таком понимании проект «Вторая школа» не просто дал блестящие результаты, а и показал неизбежность ухода от уравниловки даже в среднем образовании. Сам факт непрекращающегося интереса к нашей школе, постоянного появления новых воспоминаний подтверждает важность этого проекта.

Да, среди выпускников нет нобелевских лауреатов, хотя немало профессоров и докторов наук, а также людей, преуспевших в своей профессии. Но школа и не может готовить научного работника, она может в лучшем случае дать своим выпускникам базу для дальнейшего обучения, так что вопросы надо уже адресовать к нашему высшему образованию. На мехмате в моё время училось 450 человек (!), он ещё не был разделен на мехмат и ВМК. Вы представляете, что такое выпуск каждый год 450 математиков-теоретиков? Ну, разумеется, абсолютное большинство нас работали впоследствии в самых разных отраслях, никогда, впрочем, не жалея о полученном математическом образовании. Здесь открывается большая тема обсуждения о системе высшего образования, которой не место в заметке о фильме.

Так что с Леонидом Радзиховским я не согласен, хотя и допускаю, что под неудачным проектом понимается попытка преобразования системы изнутри («теория малых дел»). Да, такой проект окончиться удачей не может. Ни тогда, ни теперь.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я описал свои впечатления о фильме примерно месяц назад и с тех пор кое-что переосмыслил. Более внимательно перечитал мнения других людей, второшкольников и не только их.

Мне не хочется переписывать и редактировать свой собственный первоначальный текст, он был написан в некотором эмоциональном порыве, пусть останется. Но хочу кое-что добавить.

Из мнений о фильме мне ближе всего, пожалуй, заметка Ирины Чайковской. Я согласен с очень многим, ей сказанным, она обобщает и точно формулирует мысли, которые и мне приходили в голову.

Я подумал, что каждый из нас, зрителей и рецензентов, мог бы задать несколько вопросов авторам, в первую очередь Андрею Лошаку, сценарий в этом фильме главное. Наверное, Андрей Борисович и не отказался бы ответить? А пока мы можем попробовать ответить сами на несколько вопросов:

1. О чём фильм, как он задумывался? О школе? Об образовании? О времени и стране? Если обо всём, то в какой пропорции, что главное?

2. Удался ли фильм как произведение в соответствии с замыслом?

3. Почему единственная, и почему нет ни слова о других, не менее успешных (в части математического образования) школах того времени?

4. Почему выбран именно этот отрезок времени (примерно 66—69 годы)?

5. Почему только о нашей школе с таким постоянством и теплотой вспоминают её выпускники?

В собранных отзывах о фильме явно или неявно ответы на эти вопросы есть, а ниже я попытаюсь кратко ответить на них сам, как бы резюмируя свои впечатления.

1. Да, фильм обо всём, и в нём явно видно желание сделать его общественно значимым, то есть интересным не только для выпускников. Пожалуй, там нет только одного — собственно образования. Методика преподавания авторов не очень интересует.

2. Фильм имеет недостатки. Во-первых, он получился довольно скучным (даже мне, апологету Школы, было трудно досмотреть его до конца за полночь). Во-вторых, получилась некая эклектика — частично хроника, мемуары, частично публицистика. Но в нём есть совершенно бесценные места, это беседы с ещё (слава Богу) живыми героями.

3. Ответа на этот вопрос у меня нет. Пусть скажут авторы.

4. Какой-то отрезок всё равно надо было выбирать. Всю историю школы в два часа не вместишь, и столько материала не найдётся, будут повторы, да и задача была не та (см. п.1).С общественно-политической точки зрения «переломные годы» были выбраны верно. Ну, и потом,

«кто платит деньги, тот и заказывает музыку», соавторы фильма — выпускники именно этих лет. 5. Ответа на этот вопрос нет, см. п. 3. Я специа