Ю. М. КОЛЯГИН

Дорога жизни, ступени науки

Орёл - 2011

Ю. М. КОЛЯГИН

Дорога жизни, ступени науки

Издание 2-ое исправленное

Орёл 2011

УДК 51 (09с) Колягин Ю.М. ББК 22.1г Колягин Ю.М. К 62

К 62 Колягин Ю. М. Дорога жизни, ступени науки. Воспоминания. Издание 2-ое исправл. - Орел: Издательство МОДУЛЬ-К, 2011. - 150 с. с ил.

ISBN 978-5-9050-2903-5

В настоящее издание включены воспоминания о наиболее важных и ярких этапах жизни, принадлежащие перу выдающегося русского математика-методиста, историка отечественного образования, академика РАО, заслуженного учителя РФ, заслуженного деятеля науки РФ, доктора педагогических наук, профессора Юрия Михайловича Колягина.

УДК 51 (09с) Колягин Ю.М. ББК 22.1 г Колягин Ю.М. К 62

ISBN 978-5-9050-2903-5

О Ю.М. Колягин, 2011

О, память сердца! Ты сильней Рассудка памяти печальной ...

К. Батюшков

Предисловие

Поначалу эта книга мыслилась как продолжение сборника стихов, посвященных моей незабвенной жене-половиночке Любови Петровне Добролюбской. Сборника под названием «О жизни... о любви...о Любоньке...», вышедшего в городе Орёл в 2007 году. Этот юбилейный для меня год (80 лет - это немало!) стал годом моей горькой потери - кончины моей Любоньки, вместе с которой мы прожили 35 счастливых лет (тоже немалый срок, а для обоюдной любви - особо немалый). Прошло время. Разбирая свои архивы, я перебрал написанные только для неё стихи (не для печати), наши письма и записки друг другу. Для меня стало очевидным, что всё это пропадёт пропадом, а если что-то напечатать и издать (пусть маленьким тиражом), то сохранится напечатанное, хотя бы в ведущих библиотеках нашей Родины. И, кто знает, изложенная здесь в стихах история нашей Святой Любви будет кому-либо интересна, а может, в чем-то и поучительна. Это во мне говорит больше педагог, чем просто человек (такова моя профессия), и никак не поэт, жаждущий славы или признания. Стихи и письма - дело интимное. И к публикации чего-то из написанного ранее меня вынуждают Любовь и Возраст. Успеть бы.

Почти каждый день нашей жизни я и моя Лапочка (так я ее часто звал) вели переписку, хотя и жили уже вместе: кто-то уходил или приходил домой позже, чем другой. Мы оба честно трудились каждый на своём месте, но нам было трудно прожить друг без друга даже день, вечеров и ночей не хватало. Стихов за нашу жизнь собралось много. Моя Лю их бережно хранила. Я отобрал далеко не всё. Но что успел, то успел.

Главное, успеть рассказать о Любви, которой наградил меня Господь, которая рождалась в муках и продолжается посейчас в тенетах глубокой скорби. Слава Богу за все. И за радость и за скорбь; раньше было больше первой, а теперь - второй. Всему своё время.

Писать мемуары я было начал, побуждаемый моей одной из любимых учениц - Тарасовой Оксаной Викторовной (теперь уже доктором наук, профессором). Её трудами осуществилось издание первой книги стихов, на её помощь и поддержку я рассчитываю и сейчас.

Не стал я писать мемуары по ряду причин: я продолжаю работать на ниве просвещения России (с учебниками, с книгами по исто-

рии русского математического образования). Как ни удивительно (я работаю только дома), мне некогда писать свои воспоминания. Мне хочется и футбол посмотреть, и музыку послушать, и почитать детективы. Да и посуду за собой помыть - где ты моя женушка и моя мамочка Лю? Далее я попробую собрать все, что уже есть написанного, в том числе и то, что написано о своих ведущих учителях. К ним я отношу своего деда - доцента Орехово-Зуевского педагогического института И.И. Никитина, профессора И.К. Андронова, академиков А.Н. Тихонова и С.М. Никольского. В своё время я имел несколько публикаций о них в разных изданиях. Пусть же в этой книге они соберутся вместе. Всех, кроме моего деда, моя Любовь знала лично, а с С.М. Никольским даже была дружна более, чем я сам. Люди это были удивительные - «штучные».

За свою жизнь мне пришлось достаточно долго работать в школе (сельской и городской), в педагогическом институте, в НИИ школ МП РСФСР. Я был активным участником сначала реформы школьного математического образования, которую называли Колмогоровской, в затем - контрреформы, вдохновителями которой были А.Н. Тихонов и Л.С. Понтрягин. Об этом я также кое-что напишу.

Эта книга посвящена памяти моей половиночки, моей дорогой Любоньке. Поэтому я кратко изложил ее трудовую биографию. И немного написал о том, как начиналась наша любовь. Рассказывать об этом больше мне не по силам. Тяжело душевно. Каждая мелочь мне говорит о ней. Она ушла, унеся с собой половину меня самого. Надеюсь, что Господь соединит в Мире горнем наши души в одну.

Запомнились две строки из недавно услышанной песни. «Мне казалось, я устаю от работы. Оказалось, что устаю от разлуки». А в работе теперь моё спасение. И, может быть, смысл оставшейся мне жизни.

Слава Богу за всё!

Второе предисловие

Эта книга - своеобразное продолжение первой книги, «О жизни без Любви и с Любовью», вышедшей в 2010 году. Обещанное в первом предисловии выполняется частично. Публикуется то, что уже написано ранее. На выход «за фрагменты» не осталось ни времени, ни сил, ни горения своим прошлым.

Более важной мне сейчас кажется работа над книгами серии «Педагогики-математики. Забытые имена», которую я веду бок о бок, с моими талантливыми учениками. Забытые педагоги-математики России - крупные учёные, патриоты своей отчизны и православные люди. О них рассказать труднее, но и важнее, чем о себе самом. Этим я и занят, пока Господь даёт силы.

А написанному уже не пропадать же. Кто-нибудь когда-нибудь и прочтёт, и даже, узнает что-то новое от очевидца событий прошлого века.

Вся наша жизнь состоит из фрагментов. Жизнь - функция разрывная. Так что и написанное закономерно. Всё и не вспомнишь, а многое и вспоминать не надо.

Руководит мною память моей покойной жены Любови Петровны, а помогает мне давно и изо всех сил - моя любимая ученица -профессор (горжусь!) Оксана Викторовна Тарасова. Спасибо им обеим!

27 октября 2010 года

Глава 1. Фрагменты жизненного пути (о жизни и о труде)

1.1. Детство и отрочество

Начинаю диктовать страницы жизни моей (Юрия Михайловича Колягина), начатое после исполнения мне восьмидесяти лет - возраста более чем интересного.

Моя духовная дочка - Оксаночка будет стараться перенести звуки моего голоса и мысли моих воспоминаний на страницы бумаги, через компьютер, и тем самым, может быть, создаст нечто похожее на дневник, нерегулярный, с большими пропусками, который охватывает те страницы моей жизни, которые остались в моей памяти.

Обратимся к самому детству. Знаю я, что родился в городе Красноярске в 1927 году 25 апреля. Когда я родился, есть фотография со мною маленьким. На фотографии: мой дед - Иван Иванович Никитин, моя бабушка - Вера Владимировна Никитина, мой отец - Михаил Васильевич Колягин и моя мать - Елизавета Михайловна Щукина, по фамилии своего отца. Там же, если память мне не изменяет - девочка, моя будущая крестная мать - Нина Михайловна, тоже Щукина. Далее о своем детстве я практически ничего не помню, обрывки сведений сохранились у меня со слов моей бабушки, которая в течение всей её жизни практически заменяла мне мать и которую я любил, наверное, больше всех из моих родных и близких людей. Бабушка говорила, что в раннем детстве у меня было что-то страшное с глазами, и болезнь была настолько сильна, что я должен был ослепнуть в раннем детстве. В это время я жил не в Красноярске, а в г. Минусинске Красноярского края. Местные врачи на тот момент ничем не могли мне помочь. По счастливой случайности в наших краях оказался доктор (бабушкин знакомый), заехавший к ней в гости на своём пути куда-то (то ли в Москву, толи из Москвы). Уже не помню как, хирургическим вмешательством или лекарствами какими, но он смог вылечить меня.

Но на всю жизнь у меня осталась болезнь глаз - остегматизм. Но я очень рад и благодарен Господу, что пусть так, определённым образом, с помощью очков, но я могу видеть мир и вдаль, и вблизи, и не чувствовать себя обделённым этим великим Божьим даром - зрением.

Это ещё не всё. После я заболел гнойным плевритом, благодаря которому сердце моё переместилось из левой части груди в правую. Как меня лечили от этого плеврита, я не помню, но вылечили, и

сердце встало на место. Это вторая болезнь, которая со слов моей бабушки, меня преследовала в детстве.

Дальше, насколько я помню из её рассказов, скарлатина и дифтерия, были мне присущи в то или иное время моей детской жизни, т.е. я рос мальчиком не шибко здоровым, хотя в зрелом возрасте ничем серьёзным не страдал.

Из моих личных воспоминаний (очень смутных), связанных с пребыванием в Сибири, есть только воспоминание о том, что я стою на берегах громадной реки Енисей. А вот знаменитых Красноярских столбов совсем не помню. Далее память моя исчерпывается тремя годами жизни. И вот, в 1930 году отец с семьей, (и бабушка, с дедом, кажется тоже) приехали в Москву. Отцу дали комнату на Чистопрудном бульваре в сыром подвальном помещении, в которой поселились я, мать и он. Отец, насколько мне помнится, работал где-то бухгалтером. В этой комнате мы прожили года два - три. Тоже плохо помню это время, и где-то через три (примерно) года в 1933- 34 году отец получил другую комнату, проходную правда, но в гораздо лучшем доме. Дом принадлежал купцу Морозову, находился на большом Вузовском переулке, почти напротив торфяного института. Эта комната была большая, насколько мне помнится, метров, наверное, двадцать с лишним. Соседями были старая большевичка - директор фабрики, (по-моему ткацкой), и её дочка музыкантша. Они занимали две комнаты, наша была проходной. В проходной части комнаты мне поставили кровать, рядом тумбочку, на неё настольную лампу. От прохода я был отделён тонкой занавеской, висевшей на верёвке между стеной и большим платяным шкафом, который отгораживал другую часть комнаты. Когда я ложился спать, соседи ходили мимо меня (за занавеской) туда и обратно. Не могу сказать, что ходили они на цыпочках, но и не шумели особенно. Я был маленьким мальчиком, и мне это особенно не мешало.

Воспоминаний об отце у меня не много. Во многом они смутные и обрывочные. Отец приходил с работы, читал газеты, я забирался к нему на колени и спрашивал, как эта буква называется, а эта как, как говорится слово. И так, понемногу, я выучил с отцом буквы, начал складывать их в слоги. В общем, чтением я овладел ещё до прихода в школу.

Далее воспоминания моего детства очень скудные и вот, по-моему, в 1937 году отец разошелся с матерью. Мне было десять лет. Причину развода я не знаю, но помнится, что скорее была виновата мать, чем отец, но точно не знаю. Отец женился на своей сотруднице и уехал на север в г. Бадаево на золотоносные прииски, получив там

должность главного бухгалтера. И с этих приисков шли на имя моей матери очень большие по тому времени алименты. Сумму я, конечно, не помню. Помню только, что они были большими.

До 1937 года я помню лишь, что однажды был больной, лежал на кровати в комнате, с открытым окном. Никого дома не было. Мне было в это время, наверное, лет 6. Ко мне через окно заглядывали мальчишки, комната была на первом этаже. Можно было чуть подтянуться и заглядывать в комнату, а взрослый человек мог заглянуть просто наклонившись. Прохожие шли мимо окон. Было лето, окно открыто, какой-то мальчишка заглянул ко мне и показал мне карандаш, который в шахматном порядке был бритвочкой вырезан. Такой красивый-красивый карандаш! И сказал, что он готов его у меня на что-нибудь поменять. Спросил, что у меня есть интересного. Я, недолго думая, заметил лежащие на столе карманные часы отца, старые часы и решил, что часы на карандаш- это хорошая замена. Мальчишка согласился. Взял эти часы, отдал мне карандаш и был таков. Вечером, когда пришёл отец, я узнал, что это было его фамильные часы от его отца, моего деда. Я не помню как он меня ругал, и ругал ли вообще, но точно помню, что за всю жизнь он пальцем меня не тронул. Била меня мать, чаще за дело, от души и куда ни попадя. Не помню била ли меня за этот случай мать, но корила и ругала очень сильно. И я после этого всякий обмен прекратил. Но вот такой обмен я в своем детстве провёл. Дурацкий обмен был. Но сказать, что он меня чему-нибудь научил - это было бы сказано очень сильно.

Дальше уже воспоминания идут о моих детских годах после 1937 года, когда мать и я остались сначала одни, потом были у неё какие-то знакомые, но я их смутно помню. Потом она познакомилась с родным братом моего отца, дядей Сашей (Александром Васильевичем Колягиным). Он приехал проведать брата, не зная, что его нет в Москве. Дядя Саша (по моим воспоминаниям) был директором игрушечной фабрики где-то в Благовещенске, в Сибири. В 1938 году его арестовали и он сгинул в лагерях. Арестовали, видимо, по 58 статье, судя по более поздним розыскам, которые проводил мой отец. Позднее, кажется, он был реабилитирован. Место и время его гибели моему отцу так и не удалось установить. А мне тем более. Не знаю как получилось, но мать поехала в Сибирь. И там же, в Сибире, в Иркутске или Чите, в каком-то из городов, познакомилась со своим будущим мужем - Александром Петровичем. Он был архитектором по гражданской специальности. Вскоре они поженились, и он переехал в Москву. Это был примерно в 1938 году.

Я пошёл в школу, когда мне исполнилось семь лет (в 1934/35 учебном году.) Это была школа №327 г. Москвы. Находилась она рядом с домом. Это было четырехэтажное типовое здание, как раз напротив торфяного института. В этой школе я помню одну свою учительницу начальных классов, которая потом продолжала меня учить до шестого класса. После шестого класса я оставил эту школу, но об этом позже. Звали учительницу Зоя Владимировна Берзон. Это была очень строгая учительница, которая старалась нам привить и любовь к чтению, и грамотность, заставляла нас писать не только грамотно, но и красиво пером №86. А было ещё перо с головочкой на конце под названием «Рондо». В прописях домашнее задание надо было выполнять только пером №86. Оно иногда цепляло, брызгало, делало кляксы и за это учительница снижала нам оценку. Ещё были уроки чистописания, на которых я очень мучился. По окончании шестого класса я переехал к отцу в г. Балхаш Казахской ССР с характеристикой, которую написала мне классная руководительница преподаватель русского языка и литературы Зоя Владимировна Берзон (видимо она училась заочно на филологическом факультете педагогического института, потому что продолжала вести русский язык и литературу с начальной школы до шестого класса включительно). Характеристику, написанную Зоей Владимировной я не забуду никогда. Она имела следующее краткое содержание: «Учится хорошо, может учиться отлично. Очень много бегает по коридору. Классный руководитель 3. В. Берзон». Действительно, я отличался тем, что был очень живым и очень подвижным мальчишкой. Впрочем, таким же, как и мои одноклассники. Мы бегали по лестничным клеткам, гоняясь друг за другом, натыкались на учителей, сшибали кого-то на дороге. Нам приходилось терпеть наказание, и если это была запись в дневнике, и я не успевал её каким-то образом спрятать, то значит, мне это наказание давалось от матери.

Мать ко мне прикладывала руки постоянно: и по делу, и не по делу. Как теперь думаю, я в какой-то степени её понимаю. К тому времени, когда я родился ей было 18 лет. Она материнских чувств ко мне ещё не испытывала. Это я понял позже, когда стал взрослым. И я был ей определённой помехой: она была молодой женщиной, а у неё был такой уже великовозрастный сын. И её это, видимо, не очень устраивало, потому что я помню, когда я ходил с ней вместе куда-то, она мне говорила: «Не говори, что ты мой сын. Я буду говорить, что ты мой младший брат». А когда родились мои дети, она запретила им называть себя бабушкой. Они её так, до самого конца звали тетя Лиза. Она была очень своеобразной женщиной. Горячей, вспыльчивой, но отходчивой и в определённой степени эгоистичной.

Я тоже вынес и перенял её эгоизм, особенно в начале своего пути. Он мне пригодился, т.к. мне пришлось самому жить с шестнадцати лет, начиная трудные военные годы. Об этом опять таки чуть дальше. А тут я помню самые разнообразные случаи. Например, то, что я на керосинке, на примусе в кухне (а это была общественная кухня, в квартире, помимо той соседки, что проходила через нас, были ещё соседи) кипятил чай, разливал по чашкам и приносил матери на подносе чай с булочкой. То ли она просто лежала в постели, то ли приболевала, в общем я приносил ей утром покушать. Потом «на ходу» хватал куски сам, брал портфель, бежал скорее в школу, не успевал. Помню, что она давала мне 30 копеек на завтраки или обеды в школьном буфете. Но я тратил все эти деньги, покупая на них полкило шоколадных подушечек, и грыз эти подушечки вместо пищи. Потом, когда приходил домой, хватал кусок другой, обедал чем Бог послал. Не помню точно какие обеды она готовила, что было - смутно помню. Помню, что был неоднократно бит. Ряд ночей ночевал на общей кухне. Мне нужно было освободить комнату. Может мать кого-то принимала, может кто-то гостил и спал на моей кровати, не знаю. Во всяком случае, я спал на кухне. Там мне подкладывали разные старые пальто, шубы, простынь, одеяло, подушку, я накрывался с головой и засыпал. Моя привычка спать с закрытой головой очень долго сохранялась, потому что на кухне было полно крыс и они бегали по мне. Я их не боялся. Не боялся ни крыс, ни мышей. Спокойно относился к этим животным. Когда, даже в последствии, из мышеловки приходилось вынимать мышь, я это делал абсолютно спокойно. Брал её за хвостик и выбрасывал.

Учился я неплохо. Дневник с нечастыми двойками старался не показывать. Были случаи - терял дневник. Может, выбрасывал, если были замечания или двойки, иначе я был бы бит. Мне этого не хотелось. Свободное время я проводил с друзьями-мальчишками. Мы бегали с деревянными мечами и щитами. Я увлекался Дюма, читал «Три мушкетёра» до самого конца «запоем». У нас книг особо не было. Я брал либо в библиотеке, либо кто-то давал прочитать из моих друзей. У нас были все герои этой славной книги. Я исполнял роль Атоса. Соответственно каждый в игре вёл свою роль. Бегали во дворе, играли на шпагах.

Наша команда была довольно образованная. Я не помню, кто были родители у моих друзей, но мальчишки были все начитанные: Семён Гудзенко, Павлик Козелев, а вот третьего - Партоса - не помню.

С друзьями мы решили выпускать литературно-художественный ученический журнал. Бабушка моя поддерживала это начинание, и я с ней советовался. Мы выпускали журнал и давали его читать одноклассникам. Сочиняли для журнала, начиная от каких-то простеньких стихов до рыцарских романов. Я специализировался на последних. Это было в классе 3 или 4-ом. Сколько выпусков мы смогли сделать? Трудно уже это сказать. Но до 5-6 класса мы это делали.

Мать за мной не следила. Она работала музыкальным работником в детском саду. Работала каждый день и вечерами. Я часто оставался один, не доедал. Бабушка моя сердилась на мать и, наверное, поэтому любила меня больше всех, как самого несчастного внука. Она встречалась со мной на Кировском почтамте, привозила мне какао, чай сладкий, бутерброды с колбаской, с сыром.

Жила она в пригороде, в Томилино, вместе с дедом, который работал в то время на рабфаке. До прихода деда ей надо было успеть вернуться домой и быть готовой с обедом. Она выкраивала время с 12 до 13 часов, когда заканчивались мои занятия, я бежал по договоренности с ней на почтамт в определенные дни и время. Раза два в неделю она меня откармливала там и отпускала. Во время общения обласкивала, говорила со мной, жалела меня. Мать с бабушкой не ладили, поэтому эти встречи проходили на почтамте.

Несколько слов о моей матери. Как теперь уже я оцениваю её, будучи старым человеком и не держа, естественно, никакого зла на неё. А наоборот, каюсь в том, что я, может быть, не уделял ей должного внимания, когда вырос. А она требовала, подчеркиваю - требовала внимания. Не просила, а требовала. Она была очень талантливым человеком. Она была музыкальным работником, но совсем не знала нот. Была самоучкой. На рояле бабушка, видимо, учила её играть, когда она была девочкой, но ноты она забыла и не хотела осваивать. Без нот знала репертуар всего детского сада наизусть. И когда приходила к ней проверка, она ставила на пюпитр ноты и делала вид, что играет по нотам. Поскольку музыкальный работник, не знающий нотной грамоты, мог быть уволен в то время.

Она талантливо пекла пироги, плюшки, торты, пирожки. Она пекла изумительно. Талант был явно не меньше, чем у бабушки, который от неё и передался. Кроме того, она была музыкальна, эрудированна и достаточно веселая, энергичная женщина, не теряющаяся в трудных ситуациях. Наоборот, достаточно волевая. Единственное что, она была в какой-то степени взбалмошная, капризная, достаточно легкомысленная. Я помню хорошо, что на большие деньги, которые шли от моего отца с золотых приисков (а она уже была замужем, уже ро-

дилась дочка, моя сестра Вера) «стоял дым коромыслом» в течении трёх, наверное, суток. Столы ломились от тортов, плюшек, всякой вкусноты. Все наедались «от пуза» и больше: и отчим, и мать, и я. Вера, конечно, была маленькая. Ей было 1-2 года. А потом «клали зубы на полку», садились на жёсткую диету, экономили каждую копейку и опять до следующих алиментов. Это я помню, вот такую бесхозяйственность. Как складывалось дальше, я не знаю, потому что с 1939 года я с матерью не жил.

Ещё из воспоминаний моего детства (до отъезда к отцу). Я помню, что меня оставляли нянчиться с моей сестрой. Нанимали няньку. Она была из деревни. Когда я приходил из школы, она мне часто говорила, что мать мне велела посидеть с Верой. Сама уходила часто. Я должен быть сидеть около коляски, гулять с ней, а няня в это время уходила, то ли в магазин, то ли по своим делам. И это было не 5-10 минут. Это длилось часами. Мать приходила вечером. А мне хотелось поиграть, мне надо было учить уроки, поэтому я злился, сердился. И, как следствие, нарывался на очередное битьё. Написал объявление и повесил его на парадную дверь, которая вела в нашу квартиру с улицы. Объявление было следующего содержания: «Продаётся нянька с ребёнком. Обращаться к купцу I гильдии Колягину квартира №39». Всё! Нянька увидела мою записку. Я для этого, видимо, её и старался показать. Она была страшно возмущена, как это продаётся! Поняла она слова о продаже буквально. Пожаловалась матери, меня налупили. На этом мои приключения закончились.

Вот, пожалуй, все, что я помню о периоде до 1937 года. До того времени, когда приехал мой отец.

Отец каждый год приезжал в Москву с годовым отчетом. И каждый год со мной встречался. На Лубянке были разные конторы. Мы встречались в парке, беседовали. Он мне что-то покупал: иногда одежду (типа рубашки), иногда покушать. Давал мне какие-то деньги. Всегда был возмущен, что я так плохо одет, голоден, что мать не следит за мной так, как ему хотелось бы. Отец предлагал мне поехать к нему. И вот в 1937 году он озвучил своё приглашение перед бабушкой и тётей Наташей (Фомина Наталья Петровна). Они принимали в моей жизни большое участие. С их благословения в 1939 году вместе с отцом мы поехали в город Балхаш, где он работал на медеплавильном заводе в качестве главного бухгалтера. У отца к тому времени было двое детей: сын Игорь и дочка Галина. Игорю было где-то лет 6, а Галина была совсем маленькая, только начинала ходить.

В Казахстане, мне помнится, были большие перепады температуры. Лето было очень жаркое, градусов за 30. По воскресеньям езди-

ли на озеро Балхаш и купались там. А зимой было очень холодно, под 40 градусов мороза с сильным ветром. При температуре свыше 40°С мы не выходили, но при чуть ниже - выходили. Плевок замерзал в воздухе. У меня был в Балхаше хороший друг - Никита Белоглазов. С ним связь была потеряна ровно через год. Мы очень дружили. Мальчик был из культурной семьи, писал стихи. С другом мы думали о создании нашего журнала, увлекались литературой.

К этому времени, видимо, относится моё первое школьное увлечение. Не помню уже кем, но помню стихотворение, которое написал Никита и подарил мне. Может быть, ко дню рождения это было? Звучало оно так:

Дорогой, товарищ Юра! Ты таскаешь сейчас дрова Под углом твоя фигура Смотрит в землю голова.

Хоть уста твои молчали, Но я всё же знаю, друг, У меня же нету Вали. Всё не делается вдруг! Не всегда коту сметана. Не печалься, не тоскуй. Будет поздно или рано Долгожданный поцелуй. На таком уровне была какая-то первая школьная любовь. 22 июня 1941 года отец со всей семьей и с какими-то двумя товарищами с семьями поехали на один из островов озера Балхаш для летнего отдыха. В то время, когда мы там отдыхали, началась Великая отечественная война. О ней мы узнали лишь вечером, когда возвратились домой. У отца была бронь. Его не призвали в армию, тем более, что в это время ему был 41 год. Мы - дети, конечно, мало что почувствовали. Почувствовали умом, но не сердцем, что началась где-то война. В Балхаше никого не бомбили, но помню, что сразу исчезли продукты из магазинов, т.к. я бегал в магазин за продуктами, поэтому и помню это. Остались только доверху наполненные полки консервами «крабовые палочки.» Эти консервы очень долго стояли. Потом и они исчезли.

Не помню, то ли это случилось под осень, то ли ближе к зиме, но отец перевёлся в город Карабаш Челябинской области. Там тоже был какой-то медеплавильный комбинат, и там он тоже работал на должности главного бухгалтера. Вся семья, в том числе и я, поехали с ним на Урал. Начался уральский период моей жизни - довольно про-

должительный. Отец там получил квартиру, которая представляла собой деревенский дом. Поскольку время было военное, отцу удалось завести корову. Мачеха доила эту корову. За коровой все ухаживали: и мачеха, и отец, и я. Ребятишки были ещё маленькими. Ухаживать за коровой мне очень не нравилось. Я был человеком с ленцой. Потом, мне всё казалось, что мачеха несправедливо ко мне придирается. Она говорила: «Иди и вычисти навоз за коровой». А дело было зимой, надо было его откалывать, собирать вилами, лопатой. Это была тяжелая работа. Я не любил этого делать. Весной 1942 года решили сажать картошку. У нас было земли соток десять. Мы вскапывали целину. Я помню, с каким трудом мы это делали. Мне тогда было около 15 лет. Эта работа тоже казалась очень тяжёлой. Естественно, я учился одновременно. Работа совмещалась с учёбой. Время было голодное. Отцу давали определённые продукты. Мачеха была очень экономной женщиной. Звали её Анна Евстафьевна, гречанка по национальности. Тогда у нас не было с ней единения душ, а после, когда я уже стал взрослым, женатым, мы с ней очень сдружились, больше, чем с матерью. И для моих детей она была бабушкой, а не моя мать. Они её звали бабушка, а настоящую бабушку (как я говорил ранее) - тетя Лиза.

Я в то время рос, мне требовалось больше пищи, чем взрослому человеку. У мачехи в сараюшке или в коридоре холодном стояли бочки. В одной бочке было несортовое пшено, которое она отваривала и в эту бочку засыпала с тем, чтобы кормить кур. В другой бочке были соленые огурцы, которые заготавливали с осени. Я, проходя мимо и желая кушать, брал горсть зерна с камешками. Камешки выплёвывал, зерно проглатывал. Думал, возьму один - два огурчика из бочки и никто не заметит. Мачеха это всё обнаружила. Стала вечером жаловаться отцу, что, мол, получается нехорошо, без спросу таскать огурцы и куриный корм. Она говорила всё вслух, при мне и отце. Детей, по-моему, в это время в комнате не было. Она говорила отцу, что тебе и Юре накладываю одинаковые порции, детям - чуть меньше, себе -меньше всех. «Мы же стараемся обходиться тем, что есть, а он продолжает всё таскать». Отец, как я уже раньше говорил, меня пальцем никогда не трогал, начинал мне выговаривать: «Как тебе не стыдно. Ты должен все это понимать». Одним словом, читал мне длинную-длинную нотацию. Мне это очень не нравилось. Я уже был воспитан по-другому. Я потом говорил своей мачехе - Анне Евстафьевне, если бы Вы меня раз по затылку стукнули, я бы Вас признал за маму, тогда смог бы попросить покушать, а так я не признавал Вас за маму. Мне просить было стыдно. Был я уверен, что мне и не дадут ничего. Скажут, что даём сколько. Не надеялся, что здесь я буду тоже как-то об-

ласкан. Поэтому отношения не очень складывались. Я писал об этом в письмах тётке и бабушке. Они в то время все были эвакуированы в г. Бийск Алтайского края.

В один прекрасный день пришло письмо, где бабушка мне написала, что я могу к ним приехать в Бийск, если хочу. «Но только помни, - писала бабушка, надо будет работать и зарабатывать себе на жизнь самому, поскольку тебе уже почти 16 лет». Тётка уезжала обратно в Москву, вместе с мужем, их переводили. Она оплатила с весны до осени комнату у хозяев, где жила с семьей. Комната была с отоплением. Бабушка писала, что до осени я могу там жить, а потом она надеялась что-нибудь придумать; либо пойду куда-то работать, либо продолжу обучение. К тому времени я закончил 8-ой класс и заявил, что хочу ехать к своим в Бийск. Меня зовут, мне здесь плохо живётся. В общем, я не хочу больше здесь оставаться. Глуп, конечно, был очень глуп. И во многом несправедлив.

Посадили меня на поезд. Ехать надо было с пересадкой где-то в Челябинске или Свердловске. Карабаш - это городок, связанный веточкой со станцией Киштым. От станции Киштым на Челябинск, потом с пересадками с Челябинска непосредственно можно было поехать поездом в Сибирь. Это был, скорее всего, поезд Москва - Иркутск или поезд Москва - Томск. Чтобы попасть в Бийск, мне нужно было сделать три пересадки. Я успешно сделал эти пересадки. На дорогу мне мачеха дала (я опять был в страшной обиде на неё) хлеба, сколько можно, картошки и дала, выданную отцу где-то в ОРСе, 2-3 селёдки. Я селёдку ел, пить, конечно, очень хотелось. Поэтому на каждой станции бегал с котелочком, воды себе приносил. Ехал я в обычном плацкартном вагоне. Как добрался до Бийска, не помню, кто меня встречал, тоже не помню. Поселился я в этом доме, в комнате, где жила моя крестная мать - тётка Нина. Хозяином квартиры был одинокий эпилептик. Мне тогда казалось, что он был старым. Ему было примерно 50 лет. Он буркнул про себя, что заплачено. Однако предупредил, уходил я тихо, а приходил не позже 8 часов вечера. Поскольку он ложился спать в это время и дверь никому открывать не собирается. Дрова были. Печку должен был топить сам. Хозяин сказал: «Живи до осени, а осенью освобождай или начинай сам платить мне». Я стал жить у этого эпилептика и поступил на работу грузчиком в речной порт. Работа грузчика заключалась в таскании мешков с сахаром весом 80 кг на борт какого-то судна или с борта судна. Уже точно не помню. Во всяком случае, помню хорошо, что два человека должны были брать за уголки мешок, взваливать на спину третьему, который тащил этот мешок. Потом скидывал его. Шли по мосткам.

Мостки шатались, конечно, было страшно упасть. Но ничего, таскал. Тем более, было намечено дежурство: в том плане, что сначала ты несёшь мешок, а потом идёшь на погрузку и т.д. Таким образом, трое работают вместе и каждый третий раз тебе нести мешок. За эту работу денег не платили, на неё не оформляли. За неё давали восемь пачек махорки. Была знаменитая бийская махорка, которую очень любили фронтовики. Она была нарасхват. И вот эту махорку по восемь пачек выдавали каждому грузчику. Я пока шёл домой, заходил на рынок и сдавал знакомой перекупщице эту махорку. Она мне давала по тем деньгам 180 или 200 рублей. Почем она их продавала не помню. Я шёл на эти деньги покупал ведро картошки, примерно 6 кг. Это была довольно мелкая картошка, размером примерно в сливу. Приходил домой часов в шесть, затапливал печь. Печь была русская, её сначала надо было растопить, а потом в этот поддон поставить варить что-то. Мне от тетки остался ведерный чугун. Я ставил варить всю картошку. Она варилась примерно 1,5 часа, затем переходил к трапезе. Картошка с солью были единственная еда. Где я добывал соль, уже не помню, может у бабушки. Хлеба никакого не было, карточек никто в это время не давал, т.к. работа не была официальной. Половину чугуна картошки я съедал и ложился «как убитый» спать. За день очень уставал. Утром поднимался в 7 утра, доставал из поддона картошку, она была ещё тепленькая. Вторую половину ведра я съедал утром. Таким образом, где-то месяца три я трудился и жил на одной картошке.

В это время бабушка моя жила с дедом очень бедно. Дед работал преподавателем в Бийском учительском институте. Он еще документов не имел. Работал ассистентом. И преподавал одновременно в какой-то Бийской школе. Вторая тётка тоже трудилась где-то с сыном. Мать моя в это время с дочерью тоже где-то здесь снимала квартиру. Надо сказать, что если с тёткой и бабушкой я встречался, то с матерью я не виделся. Она не выражала желания. Знал только, что она очень бедствует и еле-еле «сводит концы с концами». Тогда все так жили. Это был 1943 год. Год очень тяжелый.

Помню, что я поступил в школу. Тогда можно было поступить в классы с ускоренным обучением. Там мой дед преподавал математику. Я у него учился эти два года. Первый год за 9 класс, второй - за 10 класс. Сдавал регулярно экзамены. Тогда экзамены были достаточно частые. Учился неплохо. Когда я учился, то работал меньше. Я уже забыл, но вроде бы не каждый день работал грузчиком. Может, ещё где-то работал, чтобы было легче совмещать с учёбой.

Итак, я сдавал выпускные экзамены. По математике отвечал очень прилично. Дед был в комиссии и сказал, что выше «тройки»

мне поставить не может. Потому, что он знает, что я выше «тройки» математику не знаю. Комиссия решила, что отвечал я на «отлично», и эту оценку надо ставить в аттестат. В общем, после долгих споров по математике: алгебре, геометрии, тригонометрии в моем аттестате стояли «четвёрки». Остальные были «пятёрки», «троек» и не было.

По совету бабушки я принял решение поступать в Новосибирский институт военных инженеров транспорта на подготовительное отделение. На него принимали выпускников десятых классов. Надо было ехать, учиться 1-1,5 месяца на подготовительном отделении, сдать экзамены и потом уже быть зачисленным в военный институт, получить форму, жить в казарме и переходить на государственное обеспечение.

Бабушка, провожая меня, достала пачку папирос от деда, который курил только табак. Сказала: «Продай и купи себе хлеба на дорогу». Я ей сказал, что продавать не умею. Она ответила: «Ничего не поделаешь, надо».

Ещё мне помнится один эпизод из жизни этого периода. Я ещё жил у этого эпилептика (не помню его имени). Он любил выпивать. Нередко, когда я приходил уставший, готовил себе эту картошку, он в течение месяца всё время заглядывал ко мне в комнату пьяненький. У него было желание со мной поговорить. Говорил он со мной довольно целенаправленно. Он говорил: «Вы городские, такие-сякие, не мазанные. Ничего не умеете делать, никому вы не нужны, мусор вы, а не люди. Вы не можете ни поработать толком, ни дров нарубить, ни пилить не умеете». Можно было подумать, что он это умел. Я не знаю кем он был по специальности, но у него тряслись и руки, и ноги. Я его страшно боялся. Каждый раз он мне досаждал. Меня невзлюбил, хотя всё было оплачено. Хозяин ждал, когда надо будет ещё платить или смогут поселиться новые жильцы. Но не выгонял меня. В этом отношении был честным человеком. Вот однажды я что-то очень устал. Он опять досаждал мне своими разговорами. В комнату он не заходил, только заглядывал головой и говорил со мной. Я помешивал в это время дрова в печи, готовил себе картошку. Ждал, когда сварится, мечтая быстрее поесть и лечь спать. Он приставал с разговорами и так было довольно часто. Один раз я опоздал с возвращением домой (уже не помню где был), он меня и чистил, и чистил, и материл.

И вот однажды, я посмотрел на него (ну, матом я научился ругаться, когда еще грузчиком работал; мальчишкой ещё в школе наслушался всего) и тут вдруг что-то на меня нашло: я таким трехэтажным матом покрыл его, остолбеневшего от удивления. Мало того, у меня была небольшая кочерга, с локоть длиной, раскаленная на конце.

Я так разозлился, что запустил этой кочергой ему прямо в голову. Он увернулся, сумел захлопнуть дверь, а кочерга раскалённая попала в дверь. Она отскочила и зашипела. Я её схватил. Сам ни жив, ни мёртв. Думаю, Господи, как хорошо, что я в него не попал. Мог бы ведь и убить, и искалечить. Дальше я всю ночь толком не спал, думал о том, что он меня выгонит. И мне теперь надо думать где буду жить. Придется идти на вокзал. На работу ушёл раньше на час, чтобы он ещё не проснулся и вернуться решил пораньше. Купил после работы картошки и бегом домой, чтобы он мои немудреные пожитки не выбросил. Со страхом (Господу я не молился в то время) открыл дверь, ожидая всего чего угодно. И увидел, он сидит за столом, тоже ест картошку с луком и стоит перед ним четвертинка водки. Когда он увидел меня, я рот открыл, сказал: «Здрасьте», и хотел прошмыгнуть к себе, он меня остановил и сказал: «Юр, подожди. Ты оказывается свой парень. Ты же мог меня вчера убить». Я молчал. Он продолжал: «Надо же, как это ты разозлился. И какой ты мне выдал мат. Я никогда не думал, что ты оказывается свой парень «в доску». Я думал, ты городской пижон. Весь такой московский. Эвакуированные из разных городов пижоны, приехали к нам сюда пережидать войну. А ты свой парень. И работаешь ты грузчиком, и вижу живёшь самостоятельно. Оказывается, ты ещё и за себя можешь постоять. Давай, мой руки и иди садись. У меня готова уже картошка, потом свою сваришь. А мы сейчас с тобой выпьем по маленькой и будем дружить. С тех пор, не было у меня друга ближе, чем этот хозяин моей комнаты. Он мне говорил уже потом: «Ты знаешь, что ты молодой, тебе захочется в воскресенье пойти погулять в сад. Ты пойди, погуляй, с девочками познакомься и потанцуй, погуляй по улицам». Про кино и театр никто тогда не говорил. Да и денег не было на развлечения. Мне он разрешил приходить и позже, хоть в 11 или 12 часов ночи. «Ты мне тихонечко стукни в это окно, я тебе и открою». Он мне стал как отец родной. Вот такой эпизод ещё помню из моего ещё начального проживания в городе Бийск.

1.2. На перепутье

Итак, я должен был поехать в Новосибирск. Время было май -начало июня. Бабушка моя родная в напутствие сказала так: «Юрочка, ты видишь, что тебе больше никто помочь не может. Я что могла -сделала. Больше я ничего не могу для тебя сделать. Ты знаешь, как выбирают щенков когда их рождается несколько у собаки, а выбрать надо одного? Всех хозяин бросает в воду, кто выплывет, того и остав-

ляют. Ты сейчас как щенок. Бросает тебя жизнь в воду. Сейчас идёт война. Ты видишь, никто тебе не может помочь. Только сам ты можешь себе помочь. Если ты выплывешь, значит ты останешься жить, если ты утонишь - то ты утонешь. Ты помни об этом, что тебе надо быть сильным. Тем более у тебя есть надежда, что ты все-таки будешь жить там не хуже, чем здесь. Надо продержаться два месяца, а дальше ты будешь военным. Там уже как все военные как-то накормлен, как-то одет и как-то обут».

Поехал поступать на подготовительное отделение со своим самым первым лучшим другом, с которым я подружился в Бийске -Гришей Филановским. По национальности он был еврей. Отец его был начальником отдела рабочего снабжения на каком-то предприятии города. Короче, жили они по тем временам очень зажиточно. Во всяком случае, хлебных карточек у меня не было, потому, что я нигде не числился ни на работе, ни на чьем иждивении не был, я был один. Хлебные карточки были - 400 г. для служащего и 500 г. - для рабочего, для иждивенца - 300 или 400 г.

У моего приятеля Гриши было 5 или 6 хлебных карточек. Их выдавали на месяц. Нужно было прийти в магазин, там отрезали от них талон с сегодняшним числом и выдавали тебе твою пайку. За этот хлеб не надо было платить, тебе его просто выдавали. Там уже было всё расфасовано: по 300, по 400, по 500 г. этого черного ржаного хлебца. Я бабушке говорил, что у Гриши несколько карточек. Она надеялась, что он со мною поделится. «Может тебе даст хоть один - два кусочка хлеба. Там сообразите, что ещё вам прикупить, каким образом подработать. «Так и проживете и пропитаетесь пока учитесь на подготовительном отделении» - говорила бабушка. Я был в полной уверенности, что так и будет.

Ехали мы с Гришей вместе. Его провожали родители, меня тоже родственники. Все говорили: «Давайте ребята, держитесь друг друга». У него были адреса новосибирских знакомых, у которых мы должны были остановиться. Я чувствовал себя с этим другом «как за каменной стеной». Думал, что мы найдём где остановиться, какой-то кусок хлеба на первое время есть. За пачку папирос я тоже какие-то продукты взял. Надеялся, что вместе поедем и вместе будем стремиться всё привести к благополучному концу. И вот, мы приехала на вокзал в Новосибирск. У Гриши было два чемодана: один большой, другой - поменьше. А у меня был маленький деревянный старый чемодан. Я был в телогрейке, под ней была рубашка. В чемодане лежало нижнее белье, всё остальное - на мне. Когда мы приехали, Гриша сказал, чтобы я караулил чемоданы. Посадил меня в уголке, а сам пошёл

по адресам узнавать насчет квартиры. Настроение хорошее, мы благополучно доехали, всё было нормально. Где-то час - полтора я его прождал, вдруг он приходит ко мне и говорит: «Ты знаешь, я квартиру нашёл. Был я по нескольким адресам, но эта квартира только на одного человека, так что ты меня извини, я больше ничем тебе помочь не могу. Ты уже сам как-нибудь думай. Отдавай мои чемоданы и сам ищи квартиру, потому что я ничего больше сделать тут не могу». И ушёл на эту квартиру, и унёс все свои карточки и унёс нашу дружбу -первую мою дружбу, такую, когда я был готов рубаху с себя снять, если бы это понадобилось. Друг фактически предал меня. Это было лето 1944 года. Я остался один...

Я был настолько убит, настолько ошарашен, не знал, что делать. На обратную дорогу денег у меня не было, у меня не было денег, чтобы идти куда-то, искать жильё. Я не знал, что делать, куда идти, к кому обратиться. У меня не было никаких мыслей. Только рана предательства моего друга и убеждение, что жизнь моя подошла к концу.

Так я просидел, наклонивши голову, некоторое время, до тех пор пока вдруг мне на плечо не легла рука. Остановился носильщик в фартуке с бляхой. Он посмотрел на меня и спросил: «Что ты парень сидишь очень смурной, что у тебя случилось? Обокрали тебя что ли ?». Я говорю: «Да нет, ничего со мной не случилось. У меня нечего красть. На всём своём я сижу». Он усмехнулся. Я сказал, что меня предал друг. На что носильщик ответил: «Плохо, конечно, но бывают такие вещи. Тебя в жизни может, будут ещё не раз предавать». Примерно так сказал. Я не помню дословно, но смысл именно такой. Я ему рассказал, что приехал из Бийска, что ехать мне обратно нельзя. Мне надо остановиться, но я не знаю где. Я должен был где-то подрабатывать и ходить на подготовительное отделение. Мне надо продержаться 1-1,5 месяца, сдам экзамены и тогда я стану слушателем Новосибирского института военных инженеров транспорта. Я ему всё рассказал. Он, конечно, знал это учебное заведение, знал этих НИВИтовцев. Он мне сказал: «Знаешь что, ты не горюй. Мир не без добрых людей. Посиди, где-то через полчаса - час я вернусь. Ты никуда с этого места не сходи. Может что-нибудь придумаем». Он ушёл, я остался. Я ему поверил. Раз сказал сидеть, то буду сидеть. И вот через какое-то время он появился и сказал: «Бери свой чемоданчик и идём со мной». Взял я свои вещи и пошёл за ним. Где-то недалеко от вокзала он привёл меня в какой-то дом. В этом доме шли по лестнице, затем была комната, коридор, опять комната. Постучали. Открыла дверь женщина. (Имён я уже не помню, условно буду называть - Любовь Николаевна). На кровати лежала другая женщина - Зина, рядом груд-

ной ребёнок - младенец. Она как раз кормила его грудью. В уголке сидел на куче тряпья мальчик лет 10-11. Стоял стол, табуреточка и, собственно, всё. Кухня, наверное, была общая. Она посмотрела на меня и сказала: «Что я могу тебе предложить. Видишь, я сама с маленьким сплю на кровати, а вот мой сын спит здесь на полу на старых тряпках. Ты можешь рядом с ним ночевать, приходить и спать. Кормить я тебя не могу. Мне нечем. На столе есть еще две картошки, если ты очень голодный, то можешь съесть. А потом будешь думать, как себя накормить. Больше я тебе ничем помочь не могу. Если тебя это устраивает, то можешь оставаться, большего я тебе ничего не могу предложить». Я сказал: «Большое спасибо. Конечно, я останусь. Мы с мальчиком поспим рядышком, ничего страшного. Я буду стараться заработать». Не помню уже, что я делал. На рынке что-то подрабатывал: подтаскивал, грузил, помогал. Давали за это либо продуктами, либо деньгами. Что-то приносил вечером домой. Ел ли отдельно, или готовили вместе, я уже не помню. Очень смутно всё это помню. Главное - я продержался до самого конца. Сдал экзамены и был зачислен на 1 курс факультета Мосты и тоннели. И мне было сказано прийти получить обмундирование. Дальше уже была казарма. Я ушёл от этой Зины и потом не помню, чтобы я к ней пришёл и отблагодарил. Так вот, молодость эгоистична и глупа. Не помню, чтобы я повидал её и того дядю - носильщика. Конечно, спасибо я сказал, но на этом - всё. Этот отрезок я вычеркнул из жизни.

Уже вошёл в новую, армейскую, НИВИровскую жизнь со всеми её плюсами и минусами, которые тогда были.

Вот таково было начало моей учёбы. Это был сентябрь 1944 года. Я поступил на 1 курс. Дальше уже жизнь пойдёт НИВИровская. Некоторые воспоминания, которые у меня есть я изложу дальше.

1.3. НИВИтовская жизнь (В Новосибирском институте военных инженеров ж/д транспорта)

Это было в целом снятие забот о жизни своей, т.к. получена форма, определены рота, взвод, место ночёвки - комната на 3-ем этаже на 4-ёх человек. Было выдано бельё, х/б одежда.

Сначала было непонятно почему, потом стало понятно - время военное, рабочая сила бесплатная, нужная в этот момент. Очень часто, часов в 12 ночи, после отбоя - подъём с построением в шинелях.

Нужно было одеть белье и одеть х/б, затем выходить строиться в коридор, затем организованно спускаться вниз. Обычно шли на железнодорожную станцию разгружать вагоны с углём или, как я помню, с мороженной картошкой. Для разгрузки вагонов несколько человек забирались вверх на платформу, сбрасывали уголь, а другие его так сказать отлопачивали в определённые грузы, на нужное место. Так продолжалось часа 3-4. Потом был отбой работе. Давали час на то, чтобы привести себя в порядок, часок успевали прикорнуть. В 6 часов подъём. Построение уже с чистыми подворотничками на гимнастёрках и марш-бросок 3 километра до учебного здания НИВИта. Затем завтрак.

На завтрак обычно давались либо пшёнка, либо овсянка с ничтожным количеством масла. На тарелке было примерно 5-6 столовых ложек масла и кусочек хлеба чёрного весом 150 грамм. Вот оттуда, из того времени шёл знаменитый анекдот, который я часто потом рассказывал.

После завтрака. Старшина командует: «Рота встать». Спрашивает: «Наелись?». Тоненький голосок: «Нет!». «Фамилия?» - спрашивает старшина. В ответ - «Наелись!».

Так мы наедались... А дальше шли шестичасовые занятия. После них - обед, довольно тоже жидкий. Хлеба давали грамм двести, была баланда, как мы её называли. Первокурсники съедали, конечно, всё. Второкурсники отцеживали из баланды гущу и съедали её. Жидкость доедали другие. Хотелось хоть что-то в живот положить. Голодно было.

После этого строевая подготовка на плацу, потом работа в библиотеке, самоподготовка, выполнение домашних заданий, контрольных работ. Это продолжалось до 18-19 часов. В 19 часов - построение. Не помню была ли столовая при казарме или при самом институте. Вроде бы при самом институте. Ужин был жиденький. Потом строем, с песней, голодные и уставшие шли в казарму. Однажды рота так устала после очередной ночной разгрузки, что никто не стал запевать. Тогда нас старшина положил на землю, скомандовав: «Лечь -встать!». И так несколько раз. Я уже не помню сколько раз это было: ложились плашмя, вскакивали, ложились плашмя, вскакивали... После этого опять: «Рота запевай!». Я иногда был в качестве запевалы. Ребята говорили: «Юра, давай, запевай!». Вот я и запевал: «Наша рота кочевала вдоль глухих дорог. От Сибири до Урала путь тридцатой лёг...». Дальше с этой песней шли в казарму. В казарме была небольшая передышка, примерно полчаса для приведения себя в порядок. Затем политзанятие. Надо было спуститься в красный уголок. После этих занятий, с 21 до 23 часов было свободное время. У кого было что

поесть, варили еду на плитках. Они были электрические и располагались в каждой комнате. У нас был только один «куркуль», который имел фасоль и сало. Он варил себе кашу фасолевую на сале. А мы в это время вытерпеть не могли и уходили курить в курительную. Там ждали пока он её съест. Он с нами не делился, был старше нас и даже где-то привлекался. Мы - салаги его побаивались немного. Правда, не было у нас никакого стариковства. Он не командовал, носки мы ему не снимали, не стирали.

С этим же периодом связана и моя первая наука о нарядах, полученных вне очереди. А дело было так. Командовал помощник командира нашего взвода сержант, наверное, младший сержант. Причем образования у него либо не было вообще, либо только начальное. Парень он был то ли городской, то ли деревенский - не помню, но вообще он был старше нас, ему было где-то около 30 лет. Он был старослужащий, так и командовал. Мы все были слушателями института. После окончания лучшим, проявившим себя и в учёбе, и в политической подготовке присваивалось звание - инженер-капитан, остальным - старший лейтенант. Все автоматически становились офицерами, поскольку обучение шло 5,5 лет. И вот он не любил «нашего брата» образованного, ну и старался где можно ущемить. И вот я уже не помню, что я делал не так, он мне сказал: «Рядовой Колягин, подойди». Я подошёл. «Наряд вне очереди». Я спросил: «За что?». Тогда он: «Три наряда вне очереди». Так как я уже знал, что больше трёх нарядов вне очереди дать нельзя, тогда уже нахально спросил: «А за что три наряда?». Думаю, всё больше ты ничего не можешь сделать. А он сказал: «Итак, три наряда. Иди доложи командиру роты». Это приказ я не выполнить не мог. Я пошёл к командиру роты. Он был старший лейтенант.

- Разрешите старший лейтенант обратиться?

- Обращайтесь.

- Я пришёл доложить что я получил три наряда вне очереди от пом.ком.взвода такого-то.

- А за что?

- Вот и я тоже самое, три раза задавал вопрос: «За что?» И за этот вопрос получил наряд.

- Так ты тоже интересовался за что? Тогда возьми ещё один наряд вне очереди. У тебя их будет четыре и налево кругом марш отрабатывать.

Повернул меня и отправил. Я знал, что командир роты может и ещё насыпать нарядов и даже может наказать арестом на десять суток. А это означало десять суток очень напряженной работы на железно-

дорожной гаубвахте. Я ушёл, но эти наряды до сих пор помню. Первый наряд был чистка картошки. Ночь. В 24 часа все легли спать, Колягина вызвали на кухню. Эта мелочь подчеркивает, что мы завтракали и ужинали в казарме, а обедали обязательно в НИВИте. Чистил я в казарме.

Передо мной мешок картошки. Солидный такой, килограмм не меньше 60, полный мешок. На кухне командует старший сержант. Был с нарядом не только я один. Сержант сказал: «Вот ребята, каждому по мешку картошки. Начистите и можете быть свободны». Мы с ножечками перочинными сели тут же чистить. Я первую картошку раз и очистил быстро и скоро. А он уже одним глазом посмотрел и говорит: «Ты как чистишь то, кто же так шкурку срезает? Будто ты не знаешь, что время голодное. Ты должен так чистить, чтобы была такая шкурка, чтоб Москву было видно через неё. Дай-ка сюда нож, я тебе покажу». И показал мне, как надо чистить, причем чуть ли не одним движением. Шкурка получилась как одна длинная верёвочка. Он мне сказал, что если я буду чисть не так, то буду чистить второй мешок картошки. И он подумает, на какой еще более тяжёлой работе меня использовать. Я стал стараться. Конечно, я всю ночь прочистил. Он видимо был парень неплохой, потому что больше он не шпынял нас, пообещав вызвать меня ещё раз. И действительно, через какое-то время он меня опять ночью вызвал. Второй раз я на это потратил часа три. Поспал 1 или 1,5 часа из этого ночного сна. Так я отработал два наряда. В третий наряд меня заставили носить какую-то обувь в главное здание за 3 километра где-то в декабре месяце. Видимо это были на ремонт сапоги или какая-то обувка другая. В общем, большущий рюкзак килограмм на 16 набили мне и сказали отнести в мастерскую в город. Зимой в холод я сходил туда и обратно и всё это в свободное от занятий время, после 21 часа. Четвертый наряд. Нас с ещё одним бедолагой заставили офицерский гальюн, как они называли туалет чистить. Это было помещение, в котором забетонированы три-четыре дырки, унитазы отсутствовали. Нам дали указание вымыть, чтобы блестело. Мы мыли и чистили вдвоём. В руках у нас были какие-то щётки и тряпки. Приходил старшина посмотрел, заставил переделать. Это было тоже после отбоя, естественно. Где-то часа два мы мыли офицерский туалет, пока не вычистили его до красоты. После этого я уже никаких нарядов не имел. Я уже был учёный, и понял, что здесь никому ничего доказывать нельзя. И, если тебе командир сказал: «Иди туда, принеси то, не знаю что». Значит, ты должен это сделать, сказать «Есть!» и, повернувшись идти делать. «Налево, кругом!» и принимать к исполнению. Вот такое воспоминание у меня одно.

Второе воспоминание, связанное с работой ночью на разгрузке мороженой картошки. Так как мы были очень голодные, то мы, естественно, разгружая этот мороженый картофель, который звенел как камушки, прямо с платформы мы его разгружали в штабеля, или ящики, или мешки. Этого я уже тоже не помню. Разгрузили платформу. Мы, естественно, были в шинелях, своих х/б гимнастёрках и галифе, набили карманы картошкой. Командиры нас не останавливали. Мол, набиваете себе карманы, ну и набейте себе карманы. И вот мы с этими полными карманами, вернувшись в казарму за час до подъёма, ринулись эту картошку варить. И вот это я помню очень хорошо. Варили в котелке нашем солдатском картошку мы со своим другом. Сначала варили в мундире, затем чистили и ели с солью. Она была сладкая-сладкая. После еды нас вывернуло наизнанку минут через 20. А потом мы решили почистить её. Помяли, посолили. И нас второй раз вывернуло. Вот так морозная картошка сработала на наши желудки. За час мы успели дважды поесть картошки, дважды исторгнуть из себя и идти на занятие, иди строиться. Вот это есть воспоминание об армейской жизни.

Ну вот, а потом экзамены. Экзамены я сдавал, вроде бы нормально. Где-то у меня были эти НИВИтовские оценки. Проучился я фактически неполных два года. Закончил первый курс полностью, в третьем семестре сдал сопромат. Это был самый трудный предмет. И кто учился в техническом вузе знает, что страшнее этой дисциплины ничего не было. Поэтому всегда была такая поговорка: «Сдал сопромат - можешь жениться». Я сдал сопромат, но что такое сопромат, чего там больше математики, физики или ещё чего - я конечно, уже совершенно не помню.

Помню еще два случая армейской учебной жизни. Первый случай - это когда мы переходили через горную речку, которая была с одной стороны запружена и там была глубина где-то 4 метра. А с другой стороны было голое каменное дно. Перекинуты были через стойку этой запруды два брёвнышка под углом наверх на стоечку. Надо было подняться до стойки на середине реки метров 6-7, а потом ещё 6-7 метров, чтобы перейти на ту сторону с полной выкладкой, т.е. катка за плечом, винтовка за плечом, рюкзак за плечом, в сапогах, в шинели с полной выкладкой мы шли. Правда дело было весной или осенью, но не зимой. Плавать я совершенно не умел. Страшно было идти. Думал куда же падать: то ли в воду - утонешь, то ли налево - разобьёшься. Когда ступил начало шатать. Впереди меня шёл мой однокурсник более опытный или более умелый. Он мне сказал: «Юра, ты ни вниз, ни направо не смотри». Я говорю: «А куда смотреть-то?». «Ты смотри

мне на спину, либо на мои ноги. Я поставил ногу, и ты поставил ногу. Я убрал ногу, и ты убрал ногу. Вот таким образом и иди». В общем, благополучно я перебрался на другой берег, благодаря этому парню. Один солдатик всё таки не удержался и свалился. Слава Богу, он свалился не на камни, а в воду вместе со всей амуницией. Старшина назвал две фамилии, скомандовал: «Быстро за ним». Ребята скинули с себя и шинели, и катки, нырнули за ним, вытащили этого бедолагу. А этот солдатик схлопотал ещё и наряд вне очереди за то, что он не смог преодолеть это препятствие. Вот это ещё одно воспоминание.

Ну, и, наконец, одно горькое воспоминание. Я о нём помню, потому что ярко врезалось мне в память. Жалел, что я не художник. Я бы нарисовал картину и назвал бы её «Голод». А картина была такая. Было это зимой. После ужина мы шли на свой свободный час к 21.00. Обычно все лежали, отдыхали, разговаривали, курили. Наша рота была третьем этаже. Я где-то уже с третьего этажа бросил взгляд вниз и не увидел перил. Это были передвигающиеся руки. Все ребята могли передвигаться на этаж только с помощью рук, ноги не носили после солдатского дня и того питания, которое нам было выделено. И только на руках мы поднимали себя на третий этаж. Каждый держался двумя руками за перила.

Ещё одно воспоминание, касающееся примерно марта месяца 1945 года. Мы на втором курсе, голодные, холодные, уставшие и нас три человека. И решили так: хватит нам мучиться, хватит нам учиться, поедем мы на фронт. Будем воевать, защищать Родину. Нам сплошь и рядом встречались фронтовики. Мы с ними встречались, разговаривали. И тот, кто имел лёгкое ранение, был с жёлтой полоской, тяжёлое ранение - красная полоска нашита на гимнастерке. Главное они говорили, что «не так страшен чёрт, как его малюют». Они не сложили головы, а только ранены и демобилизованы по ранению. Главное было то, что на фронте кормят «от пуза», дают боевые 100 грамм. Твоя задача бить фрицев. И мы решили втроём уйти на фронт. Пришли в военкомат к военкому в приемные часы. Военком был старый человек, как нам казалось, примерно сорока лет, майор. Он был раненый в руку, она плохо двигалась. Мы обратились к нему. Я уже не помню кто из нас обращался, сказали: «Товарищ майор, просим Вас отправить нас воевать на фронт с фрицами». Он говорит: «Вы что? Вам что здесь плохо что ли? Жрать вам мало, так терпите. По всей стране голодно». Мы, конечно, не говорили что у нас главная побудительная причина, что на фронте кормят хорошо, а остальное это уже вторые причины. Мы говорили, что рвёмся защищать Родину от немцев, Он говорит: «Ребята, без вас обойдутся. Вы салаги, вам учиться надо. Будете офи-

церами, ещё Родине пригодитесь». Он нам начал «читать нотацию». Мы стоим на своём. Он говорит: «Дураки вы, дурачьё. Война скоро кончится». Он нас по-отечески стал журить, а мы вроде упрямо - «Товарищ майор, мы хотим на фронт». Тогда он на нас посмотрел и как гаркнет: «Смирно! Налево кругом. Шагом марш!» и в спину нам: «Если ещё кого-нибудь из вас здесь в военкомате увижу, то сразу десять суток ареста вы у меня получите. Чтоб я больше никого не видел. Марш!». Когда мы выкатились, то говорили: «Ну вот, какая гадина. Сидит тут в тылу». Осознание того, что, возможно, он спас нас от смерти, пришло позже.

Дальше в моих воспоминаниях День Победы - 9 мая 1945 года. Это было всеобщее ликование. В казарме поломалась вся дисциплина. Прыгали и радовались и офицеры, и солдаты. Палили из револьверов. У нас оружия не было. Всех отпустили праздновать, всех в вольную. Все на рынок. Денег не было, есть хочется, выпить не на что. Стали собирать: кто простыни свои лишние дополнительные, кто х/б гимнастерку с галифе, кто ботинки, кто одеяло дополнительное. В основном это было всё казенное имущество, что сразу не носилось. Всё сложили в рюкзаки и в город на рынок. До города 3 километра пешком. На рынке всё пошло за полцены. Всё расхватали быстро в основном крестьяне, которые приехали торговать. На вырученные деньги покупали водку, сало, ещё что-то на закуску. Набрали всего. В сквере, группами усаживались человек по 5-6. Выпивали, оставляли себе на запасы. Шли по городу, пели песни, обнимались со своими же военными и со штатскими, и с женщинами, и с мужчинами. Это было всеобщее ликование. Никакого парада не было. Ликование было по всему городу. Напелись, наплясались. День был яркий, солнечный. Вернулись в казарму и уже гуляли там и офицеры, и солдаты. Никто не обращал ни на кого внимания. Часовых сняли с проходной будки. В общем, отгуляли мы «на полную катушку». На следующий день, когда проснулись, голова была тяжелая. До обеда нам дали отлежаться, потом построили. Было политзанятие. Был ли торжественный обед или ужин, я не помню. Наверное, что-нибудь давали. Может, это был компот вместо чая с сахарином. Всё что можно было мне продать тогда, я продал. Со второго курса я был отчислен из НИВИта. И в течение, наверное, полутора лет я жил без документов, потому что паспорт и удостоверение о том, что я учился, мне никто не выдавал, т.к. требовали, чтобы я заплатил определенную сумму денег за то, что числилось на мне, что я не сдал, когда меня отчислили. Заплатить я, конечно, не мог. Это были деньги по тем временам очень большие. Жил я в то время у тети Наташи в Бийске. Тетка тоже не могла платить. Единственное, чего

она сумела добиться (она была лектором горкома партии, была очень активной женщиной, была лично знакома с военкомом города Бийска) военком мне выдал военный билет. Причем он выдал военный билет «по блату», а именно он не мог написать, что я служил в НИВИТе в течение почти двух лет, а он как будто бы меня призвал в 1946 году и перечислил в запас как нестроевого. Военный билет того времени, что я не служил, был единственным документом. Этот документ был в течение всей моей жизни со мной. Я особо никому не доказывал, что учился в НИВИТе. потом к этому вернусь, пока я не получил военную специальность №30 - командир орудия танка.

Паспорт я получил в 1947 году. Тётка Наташа неоднократно делала запросы, как моя близкая родственница. Мать, по-моему, уже уехала из эвакуации в Москву. Бабушка тоже уехала, тётя Наташа осталась одна в Бийске. Я тогда жил у неё. На один из запросов пришёл паспорт и бумага с моими отметками, которые я получил в НИВИТе. Со второго курса я был отчислен за злостное нарушение дисциплины. О том, как я отчислялся, может быть вспомню позже. Получил я документы благодаря тому, что сгорела бухгалтерия в НИВИТе со всеми бумагами о тех долгах, которые у меня были и у других. Не знаю, как произошёл пожар, но документов в бухгалтерии не осталось. Поэтому отдел кадров по запросу выдал документы. Таким образом, я стал паспортным в 1947 году. До этого у меня был только военный билет, и я не мог устроиться нигде на работу. Я занимался тем, что расписывал косынки батиком и торговал этими косынками на рынке. Но об этом потом.

Если вернуться назад в Новосибирск, то где-то к весне 1946 года меня отчислили из НИВИТа как потом по документам было написано: «за злостное нарушение дисциплины». А дело было в том, что после окончания войны дисциплинарная повинность ослабла, и было предложено тем студентам, которые жили в казарме, а не на частной квартире, что они могут уйти из казармы и институт оплачивает это проживание на двух человек. Это было, наверное, связано и с тем, что пришло новое пополнение, а строительства не было, поэтому часть распустили по частным квартирам.

Мы жили в квартире одной нищенки. Нужно было каждый день к 8.00 являться на поверку к главному зданию института. Для этого надо было пройти километра полтора пешком. Ну и мы, когда являлись, когда нет. Получали соответствующие выговоры. После поверки надо было час маршировать или ещё что-то делать, а потом в 9 часов идти на занятия. Затем в 14.00 на обед, после этого роспуск всех на самоподготовку. Я даже не помню, в чём заключались дисципли-

нарные повинности во второй половине 1946 года. Итак, мы жили в доме нищенки, она была по тем временам вовсе и не нищенкой. Конечно, богатой её тоже не назовёшь. Был у неё дом, какие-то деньги она получала за нас. Основным занятием у неё было - ходить побираться. Делала она это по графику. В одни дни могла стать у хлебного магазина, в другое время - у мясных рядов и т.д.

И вот по истечении первых двух дней, когда мы поселились, она, доставая из подпола продукты, уйдя, забыла закрыть его. И мы с моим другом - Володей Панченко залезли в подпол. Увидели там полные бочки, набитые засоленным мясом, мешки с сухарями, картошкой. Самых разнообразных продуктов был целый подпол. Что-то мы поели, постарались, что бы это осталось незаметным. И на этом наше провиантское воровство закончилось, поскольку она пришла и по каким-то приметам заметила. Ничего нам не сказала, но тут же сама, или позвала кого-то, навесила очень большой в скобах замок висячий и наша разведка ограничилась одним разом. Далее, я скажу, как мы жили в это время. Мы ходили на ужин, это было часов в семь вечера. Это происходило в центре Новосибирска, где стояло главное здание нашего института. Я помню, что на ужин нам давали ложки три столовые пшённой каши, потом чай с сахарином и 150 грамм черного хлеба. Хлеб уже был разрезан и взвешен. Я помню, что мы с Володей эту кашу ели, чай выпивали, а потом выходили наружу. Там уже стояло много женщин и у нас по сходной цене, скажем так по 150 рублей, покупали этот хлеб. Мы шли в расположенный напротив коммерческий ресторан. Там были, в том числе, и такие стандартные блюда: ложечка столовая картофельного пюре, потом, непонятно из чего изготовленная котлетка и 50 грамм хлеба - тонюсенький кусочек и тот же чай с сахарином. Вот за эти 150 грамм мы получали не столько по объёму более полезное и калорийное питание, сколько удовольствие и приятное времяпрепровождение. Когда мы возвращались домой, вечером приходила хозяйка со своего промысла, а мы запирались в своей комнате и разговаривали, а иногда даже пели потихоньку. Володя играл на гитаре, а я выступал в качестве певца. И вот мы пели романсы, песни. Ну, а в промежутках, помнится, она приходила иногда видимо сытая или мы приходили, когда она уже успела поесть, ходила по комнате и приговаривала: «Ох пузонько трещит, фрикадельки бы, пельмени бы поела, сало не хочу, мяса не хочу, хлеба не хочу, фрикадельки бы, пельмени бы поела... ». Мы это слушали, нас передёргивало. Володя говорил мне, в шутку, конечно: «Давай убьём старушку, взломаем замок, наедимся от пуза». Я ему говорил: «Ну что ты? Убьём старушку, наедимся, потом нас посадят на долгие годы в

тюрьму». Я даже не говорил ему, что убивать нельзя, грешно убивать. Конечно, никто бы не убил бы никого, поскольку такого рода были парни, но разговор такой был. Я говорил ему: «Пойдём лучше на улицу. Посидим на завалинке, покурим немножко, голод забьём. Придём, будем спать ложиться». Вот примерно шла такая жизнь до весны 1946 года.

1.4. Первая женитьба. Бийск

Весной 1946 года я умудрился жениться. Женился я на студентке, того же факультета, на студентке - Вере Владимировне Духаниной. Теперь это называют гражданским браком, т.е. мы сошлись и нашли где-то комнату для того, чтобы пожить некоторое время отдельно. Это было очень короткое время, потому что мы оба собрались бросать институт. Она тоже, как и я ходила в форме: гимнастерке, юбочке, сапожках. Казалась мне красивой. Наша цель была уехать в Бийск. Она была родом из этого города. У неё там жили родители. Они имели свой дом. Я не собирался к ним ехать домой жить. Мы договорились, списались, наверное, с моей теткой Наташей о следующем. У неё была прихожка, где стоял топчанчик. Она сказала, что со своим сыном - моим двоюродным братом там жила, и что мы можем этот топчанчик занимать, и у нас будет уголочек, где будет возможность приложить голову и жить самостоятельно. Тогда когда мы поехали в город Бийск, я очень хорошо помню свою молитву Божьей матери, а не так уж часто я молился в то время, потому что мы подделали свои бесплатные железнодорожные билеты. У нас были бесплатные военные железнодорожные билеты для поездки в отпуска, мы имели право бесплатно поехать в любое место СССР, там, где жили по месту жительства. Нужно было только закомпостировать билеты, получить какое-то место. Естественно, никаких купейных билетов тогда не было. Только плацкартные вагоны, да и эти то были без номерованных мест. Я обычно забирался на самую верхнюю узкую багажную полку. На этой полке ремнём привязывался к стоячку, чтобы не свалиться и спал на ней. Вера пошла компостировать в кассу два билеты, одетая уже тоже в форму. Подправили в билетах дату. Мы уже были отчислены, билеты уже были не продлены. Мы сами их продлили на год. Я с замиранием сердца молился Богородице, чтобы кассирша ничего не заметила. И кассирша ничего не заметила. Билеты прокомпостировали и мы поехали. Дело в том, что если билеты не компостировать, то их бы изъяли, а мы остались бы «на мели», поскольку денег на дорогу у нас не было. Из всего чтобы было при нас, то у нас и бы-

ло. Ну, она, наверное, рассчиталась с НИВИТом по всем этим казённым вещам. Я же вот не рассчитался, уже говорил об этом - День Победы всё выбил из меня. Может не только День Победы, может что-то продавалось и в другие дни. Я уже не помню сейчас.

Вот мы поехали в город Бийск и приехали к тёте Наташе. Стали вместе расписывать эти косынки «холодным батиком». На раму натягивали материал, красками расписывали. Делали сначала это оба, а затем я один рисовал, она торговала, потом наоборот. На работу я не мог устроиться. Потом, когда я уже получил паспорт, мне уже не очень хотелось идти на работу грузчиком. Кем я ещё мог устроиться. Специальности у меня не было, средняя школа и коридор в виде НИВИТа. Поэтому я не очень рвался искать где-нибудь работу. В общем, немного «плыл по течению». И вот так продолжалось не помню сколько. Уехала уже моя тётя Наташа обратно в Орехово-Зуево из эвакуации. Остался я один. Не помню, где я уже в это время жил. И в один прекрасный день Вера меня бросила, она меня оставила, потому, что приехал мобилизованный какой-то моряк, их сосед. А я был такой не собранный, малохольный, какой-то без стержня, без особого желания к чему-то стремиться и что-то строить в своей жизни. Всё это, как я сейчас понимаю, сыграло роль. И не очень мы были с ней как-то близки духовно. Судьба нас свела: мы жили рядышком, а не друг с другом. Хотя, конечно, любовь была в начале, а может увлечённость. С моей стороны любовь была, может быть более сильной, потому что я после расставания в течение месяца «волком выл». Я пытался один раз как-то с ней связаться. Она не захотела со мной разговаривать, и я как-то быстро почувствовал что ничего сделать не смогу, что она не вернётся. Я понял, что ей и не надо возвращаться. Мне было очень тяжело, но в течение месяца или двух я как-то выдержал и стал продолжать жить. Поменял квартиру, жил уже у другой хозяйки. Продолжал продавать косынки. Как сейчас говорят - «заниматься мелким бизнесом». Раньше это называлось простым словом - спекуляция. Милиция мелких спекулянтов, которые могли купить, а потом перепродать и жили за счёт этой разницы или, как я продавали косынки, не трогали, взяток не брали. Не помню, чтобы милиция как-то вмешивалась во все эти дела после войны. Очень много было инвалидов, которые играли палочками в домино, типа как в карты, напёрстки, такая игра. Раз в жизни я в такую игру сыграл. Это было осень 1946 года. Я был ещё свободный. Должен был поехать в Бийск, чтобы немножечко запастись какими-то продуктами. В основном это была фасоль, потому что в Бийске была дешёвая фасоль. Она заменяла всё и была большой добавкой к казённой пище, если удавалось сварить фасолевую

кашу. У меня было 300 рублей. Я пришёл и увидел, как играют в эту игру, в которой надо угадать, остановился полюбопытствовать. В это время мужчина, который играл говорит: «Парень, подержи, пожалуйста, эту доминошку, а то они перевернут, пока я деньги достаю». Я придержал рукой. Этот мужик достал 100 рублей, положил и говорит: «Ну, всё, открывайте». И он угадал. Он говорит: «И парню платите, потому что он тоже играл». Организаторы говорят: «Ну, как он играл! Он же только подошёл. Он же только подержал, он не играл». Однако мужик настаивает на своём: «Парень играл, мы вместе». Они же говорят: «У него и денег то нет. Как он может играть». Мужик спрашивает: «Деньги есть?». Я говорю: «Есть». Вытащил 100 рублей, говорю: «Вот у меня деньги есть». «Ну вот, платите ему, раз у него деньги есть», и они мне заплатили 100 рублей. У меня стало 400 рублей. Мужик говорит: «Давай ещё разок сыграем». Они помелькали палочками и меня мужик спрашивает: «Ну что, какая наша?». Я говорю: «Средняя». Он говорит: «А, по-моему, крайняя». Немного поспорив, решили открыть среднюю. Оказалось - выиграли. Ещё 100 рублей перекочевало ко мне. И так потом перекочевало ко мне ещё 300 рублей. Мужик говорит: «Нам везёт. Давай ещё играть. Мы их сейчас подчистим, потом сходим, погуляем. Видишь, солдат, ты счастливый, новичкам везёт, а то мне без тебя не везло». Дальше мы играли, не знаю сколько, но когда я очередной раз сунул руку в карман, чтобы достать 100 рублей, ни выигранных, ни моих рублей уже не было. Они мне говорят: «Нет денег. Игра кончена. Гуляй». Я отошёл расстроенный очень. Понимал, что придётся ехать голодным, примерно около суток ничего не есть. Ну что делать... Мне бы, дураку, заначку хоть какую-то сделать. В общем, я в таком расстроенном чувстве стал бродить по базару и пробовать табачок. И вдруг увидел всю эту компанию, стоящую у пивного ларька. Стоял и мой партнёр, и те, кто это организовывал. Была целая команда: четыре крепких здоровых молодых мужика. Я к ним подскочил и закричу: «Отдайте мои деньги. Зачем вы деньги мои взяли? Отдайте, а то я сейчас ...». Ответ был краткий: «Кого ты позовёшь. Да мы сейчас тебя набьём, гимнастёрку снимем. Ты вообще останешься в одной майке и без сапог. Иди, проваливай, чтобы мы тебя не видели. Ты солдат, нам тебя жалко, а то мы бы тебя сейчас отметелили бы». Ну, их четверо здоровых мужиков, а ещё такой пацанистый, молодой парень. Я подумал: «Нет, действительно набьют, накостыляют ещё, покалечат. Бог с ними». И вот эта моя первая и единственная игра научила никогда больше в жизни не играть.

Возвращаюсь в 1947 год. Вечерами ходили на танцы. Нас было три человека - трое друзей. Перед тем как идти на танцы, на единст-

венную в городе танцевальную площадку, мы заходили в пивной киоск. В нём можно было взять кружку пива и водку. Перед танцами мы выпивали по стакану водки и запивали кружкой пива. Получался вот такой ёрш. Все три парня: я, Петя, как звали третьего - уже не помню. Потом шли танцевать. Мы нормально себя чувствовали. В таком приподнятом состоянии и шли. Девочек было много, парней немного. После войны много мужиков повыкосило. Партнёрш у нас хватало, и мы танцевали фокстрот, танго. Вальс я никогда толком не умел танцевать. Эти встречи были безобидны. Как правило, каждый ходил провожать девушку, с которой танцевали. Может, целовались, я этого не помню. Всё это было достаточно пристойно, не было никаких других помыслов. Чтобы было что-то серьёзное, надо было подольше дружить. Для этого у нас не было ни особого желания, ни возможностей. Так вот всё и проходило. Вот так и шло моё проживание в городе Бийске до конца 1947 года, пока я неожиданно не получил письмо от отца. Причём письмо пришло на адрес тётки, куда я приходил. Письмо пришло из города Риги Латвийской ССР, где в то время отец мой и находился. Так, после этого письма закрутился следующий этап моей жизни.

Отец написал, что я должен учиться, получать специальность, приглашал меня к себе жить, работать и учиться. Мол, хватит тебе там одному бедовать в Сибири. Обещал помочь вместе со своей женой -Анной Евстафьевной. Я не долго думая, подсобрал на билет, сел на поезд и в течение примерно пяти суток добирался до города Рига. Но опять, наверное, надо немного вернуться назад за воспоминанием.

Это произошло чуть раньше, чем мой отъезд из Бийска. Было два события, очень любопытных, очень интересных, оставивших в моей голове память. Первое относится к осени 1946 году. Я приехал на побывку в Бийск. Меня отпустили. Когда я приехал, то на вокзале, после войны вылавливали крупных спекулянтов. На вокзале стояла оперативная часть милиции, многие были одеты в штатское. Они проверяли документы, вещи у тех, на кого как говорится «пал глаз». И вот среди этих проверяющих милиционеров на станции я увидел парня, с которым учился, наверное, первые полгода. Я уже не помню, почему он ушёл в начале первого курса. Это был крепкий, широкоплечий, коренастый сильный, намного старше меня мужик. Он меня увидел: «Юра, здравствуй!». Его, вроде бы, звали Гриша. Он мне говорит: «Мы сейчас дело закончим и пойдём в отделение, посидим. Я сегодня дежурный, а потом пойдём, расскажешь как там в Новосибирске, что там в НИВИТе ?». Я посидел где-то на лавочке. Вещей у меня, конечно, никаких не было, кроме армейского рюкзака. Смотрю, он идёт и

ведёт толстую тётку. Говорит: «Сейчас я вот с этой женщиной разберусь. Пойдём со мной вместе, нечего тут париться». Приходим мы в маленькую каморку. Стоит маленький стол, стул и деревянная табуретка. Спрашивает у женщины фамилию, имя, отчество, паспорт. Спрашивает: «Куда едешь?». Она всё отвечает. Затем он говорит: «Ну-ка, встань!». Она встала. Я сижу, думаю: «Что такое?». И вдруг он ей под юбку не одной, а двумя руками полез. Мама, милая, я рот открыл. Думаю, что же он делает-то, Ничего не могу понять. Вдруг он за что-то дёрнул. Думаю, мама, что же он делает, при мне её раздевает днём. И вдруг у него в руках кусочек какого-то шёлка или полотна. Она завертелась вокруг своей оси. Он её повертывал, а она только взвизгивала. И когда она довертелась, оказалось, что она не толстая, а худая. Она была просто обмотана целым рулоном какой-то ткани, которую она везла, видимо откуда-то. Очевидно, планировала подороже продать. Он вытащил эту ткань из неё. Она моментально похудела, залилась слезами, взмолилась: «Милый не губи! Отпусти!». Он ей: «Сейчас тебе тюрьма будет». Потом она всё-таки умолила его. Я сидел и не мог шелохнуться, молчал. Он отпустил её, предупредив, чтоб больше не попадалась на вокзале. Она бегом выбежала. Материя эта осталась. Он говорит: «Вот видишь, спекулянтку нашел. Теперь надо докладывать». Я говорю: «Будешь докладывать?» Он ответил: «А это как начальство посмотрит. Будем составлять акт, не будем составлять акт». Взял ногой подвинул в угол материю, мол, пусть это здесь полежит, никуда не денется. Закрыли комнату и прошли пивка попить. Это вот один эпизод, который я вспомнил не в хронологическом порядке. Потом я пошёл к тётке домой. Идти надо было 1,5-2 километра пешком до города. Автобусы никакие не ходили, лошадки иногда проезжали. Мостовая была булыжная.

А второй эпизод про поезд, который назывался «Пятьсот весёлый». Он представлял из себя товарные вагоны, в которых по краям были небольшие палати - полки. В остальном вагон был обычный -пустой. Весь поезд состоял из этих товарных вагонов. Билеты продавались на него по недорогой цене. В вагоне ехало столько людей, сколько вмещалось, кто успеет какое место занять. Место было только на полу, на боковых полках обычно были маленькие дети, женщины, старушки, старички. Остальные стелили соломку на пол и спали на ней, на своей одежде, рюкзаках. Поезд шёл от Бийска до Москвы 11 суток, потому что он останавливался на каждом полустанке, пропускал все поезда какие только можно. На вокзале он стоял на запасных путях. Все бегали за кипятком. У меня был котелок солдатский. Если были какие-то деньги, можно было купить картошку горячую. Питал-

ся кто чем мог. Кто-то ягоды собирал, если поезд останавливался. Вот такой весёлый поезд. На остановках кричали: «Бабы налево, мужики направо!». Машинист всегда давал несколько предупредительных гудков. Зажигался зелёный свет. Он давал три гудка, а потом ещё ждал минуты полторы, т.е. не надо было убегать далеко, иначе поезд не догнать. Я ехал на этом поезде до Москвы. Когда подъехали к городу Александров. Это примерно в 100 километрах от Москвы, то поезд остановился, затем ушёл на запасные пути. Нас всех высадили и сказали:

- Всё, приехали!

- Как приехали, мы же не доехали до Москвы?

- А вы посмотрите на себя.

Уж, не знаю, было ли зеркало, но действительно все чёрные в грязи, в копоти. Лицо-то умытое, белое, а уши, шея и руки чёрные. Дело было летом, ближе к осени. Погода стояла жаркая. Нам сказали, чтобы мы добирались дальше на дачном поезде иначе, если вас такую ораву (в поезде было вагонов десять) человек пятьсот привести в Москву, то на вокзале всех перепугаете. Да и милиция заинтересуется, откуда вы такие взялись, хоть и едете с документами, все равно дело ваше будет плохо. Я добирался, уже точно не помню, то ли до матери, которая тогда вернулась из эвакуации, то ли до бабушки, которая жила в Орехово-Зуево. В общем, добирался я уже дальше на дачном поезде. Ничего, выдержал и эти испытания - 12 суток. Всё это произошло до того времени, когда я остался один после ухода моей первой гражданской жены - Веры.

1.5. Рижский период жизни. Вторая женитьба. Колхоз «Большевик»

Ну, а дальше, как было отмечено, я получил письмо от отца из Риги. Достал билет, сел на поезд и через какое-то время прибыл в город Ригу.

Вспоминается впечатление о том, что у меня было ощущение, что попал я именно за границу. Все надписи были на иностранном латышском языке. В троллейбус сначала пропускали женщин, мужчины стояли в сторонке и никто не смел вместе с женщинами заходить. Потом уже была очередь мужчин. Они, толпясь и отталкивая локтями друг друга, лезли сами.

Второе наблюдение, что меня удивило. Около многоэтажного дома, где жил мой отец на Гертрудинской улице, стояли около подъ-

езда 10-15 бидонов. На них лежали деньги: бумажные и мелочь. Это для того, чтобы молочница утром рано приезжала с рынка, наливала нужное количество молока, брала деньги, а потом каждый хозяин забирал своё молоко из тенёчка утром. Никто не покушался ни на эти деньги, ни на молоко. Меня это очень поразило в своё время. Ну и я устроился достаточно быстро в артель по росписи ткани. И стал заниматься знакомым мне делом - подготовкой косынок, шарфиков. В общем, то, что я умел к тому времени делать. Работа была сдельная, сколько заработаешь, столько и полопаешь. Я уже жил в семье отца. Гале было в 1948 году 9 лет, а Игорю было примерно 12-13 лет. Жили они в коммунальной квартире, тупиковый длинный коридор. Это когда-то была квартира богатого человека. Одна комната проходная, другая дополнительная. При одной кухне было несколько хозяев. Я начал работать. Почти все деньги, что зарабатывал - отдавал мачехе, питался с ними. Они мне помогли одеться, купили какую-то одежду, чтобы я мог выглядеть поприличнее. Приехал я в достаточно хилом одеянии. Так закрутилась жизнь.

Коллектив этой артели был хороший. Я сработался с ними. Работала со мной Александра Михайловна - жена крупного ЦК-кого работника Компартии Латвии на полставки. Она работала художником по росписи ткани. Лет ей было, может 50. Она мне очень симпатизировала, я приглянулся ей. Александра Михайловна немного опекала меня. И когда два деятеля, которые руководили этим цехом, проворовались, их сняли, меня временно назначили исполняющим обязанности мастера цеха. Я к тому времени был уже достаточно активным комсомольцем. Пробыл я мастером цеха недолго, примерно половину месяца. Потому, что куда бы не сунулся ни краски, ни материала я, естественно, достать не мог. Мои прежние руководители были евреями по национальности, у них были связи, знакомства. Они всё могли доставать достаточно быстро, поэтому у всех была работа. А когда я стал мастером цеха, нечем было работать. Все видели, что я что-то бегаю, пытаюсь, ношусь с накладными этими по городу, но понимали, что толку мало. Понимало это и начальство, которое меня поставило. Назначили очередного заведующего, а я перешёл обратно на рядовую должность.

К этому времени (была осень) по настоянию отца я решил, что надо учиться и пошёл в сельхоз академию Ректором был академик Пейве. Я подал документы на факультет механизации сельского хозяйства. Желающих тогда учиться на этом факультете было немного. Встал вопрос - примут ли меня, на основании того, что я целый курс закончил Новосибирского института военных инженеров транспорта.

У меня была ведомость, где были указаны мои оценки по предметам, которые я сдавал. Надеялся без экзаменов поступить в академию. Не помню, на первый или на второй курс приняли меня в академию. Ректор прочитал мою характеристику, где было написано, что я отчислен за злостное нарушение дисциплины. Он спросил, в чём оно заключалось. Я ему ответил, что в основном моя провинность была в пропуске поверок, военных занятий и т.д., когда мы уже жили на вольных квартирах. Он попросил меня больше не нарушать дисциплину и написал резолюцию - «Принять». Так я поступил на этот факультет.

Как я учился, плоховато помню. Сдружился с ребятами, девочками. Ходили мы часто на танцы в город. Там была танцплощадка куда можно было сходить бесплатно. Правда, в кино с девочкой пойти денег особых не было. Может, один раз я мог заплатить за себя и девочку. А так, каждый обычно ходил сам за себя. Время послевоенное было достаточно трудное. Когда мы приходили на танцплощадку, нас было трое-четверо ребят и столько же девочек от нашей академии, то девочки, как правило, не с нами танцевали. Танцевали они уже с демобилизованными офицерами. Мы насмехались над ними, звали их звездочётами. Говори, что когда кладёшь руку на плечо офицеру, то считаешь, сколько у него звёздочек крупных, мелких и сколько их. Мол, зачем вы молодые девчонки связываетесь со стариками. «Старикам» к тому времени было лет под тридцать. Мы со своего двадцатилетнего возраста считали их стариками и посмеивались над своими девочками. Понимали, что офицер в отставке в состоянии хотя бы купить мороженое, чего мы сделать не могли.

Я учился, получал стипендию. И вот потом я познакомился со студенткой четвёртого курса этой же Академии агрономического факультета - Ниной Степановной Анинковой. Подружились мы, стали ходить вместе. Я продолжал работать в артели, потому что ректор меня взял на вечернее отделение. Днём я работал, а вечером занимался, по-моему, три раза в неделю. Познакомились, всё, казалось бы, могло идти медленно, спокойно, но в это время произошло следующее событие. В артели был какой-то юбилей и все его отмечали допоздна. Ну, и я нахватался вина, водки, не знаю ещё чего. Когда я очнулся, стоял уже во дворе и обнимал столб. Мне везде кричали: «Юра, Юра!». Двор, где помещалась артель, был тёмный. Я кричал изо всех сил, что я здесь. На самом деле из меня выходил шёпот, никто меня не видел. Все решили, что я ушёл домой. Я около этого столба постоял, потом посидел. Не знаю, сколько это продолжалось времени. Оклемавшись, я дошёл до дома. Была уже ночь. Мачеха, конечно, мне выговорила, что так делать нельзя и т.д. Мачеха мне говорит: «Приведи

девушку, пригласи вместе попить чай». Я пригласил. Тогда была дома только Анна Евстафьевна. Нина пришла, она посмотрела. Увидела, что девушка действительно была хорошая, достаточно скромная, серьёзная. Девочка она, конечно, была хорошая, неиспорченная. Мачеха мне и говорит: «Юра, это тебе прекрасная пара. Женись. Начинай совместную жизнь. У тебя должен быть свой дом». Меня долго уговаривать не надо было. Я всегда мечтал иметь свой дом. Так получилось, что я его до 22 лет не имел по-настоящему. Отец был против, когда узнал об этом. Сказал, что у меня и специальности ещё и нет, что мне надо закончить институт и прочее. Дело сладили. Мы сняли квартиру и стали жить там. К тому времени я перешёл из артели в художественно-производственный комбинат «Максла» на туже работу - художником по росписи ткани, но очень быстро продвинулся и стал секретарём комсомольской организации комбината. Меня патронировала секретарь парторганизации, латышка по фамилии Поос. Имя и отчество уже не помню. Меня сразу определили на учёбу в университет марксизма-ленинизма. Это было ещё два раза в неделю. Я к тому времени решил, что надо полностью сосредоточиться на работе с тем, чтобы после окончания Ниной Степановной академии (она уже училась на пятом курсе) самому приступить к учёбе. К тому времени мне на комбинате сказали, что нас поставили в очередь на получение комнаты, и что у меня партийная карьера, хороший язык, порядочно начитанный, энергичный молодой человек, будешь заниматься комсомольской работой. Планировали выдвинуть меня в районный комитет комсомола, с перспективной дальнейшего вступления в партию. Первый курс университета марксизма ленинизма я закончил с отличием. Отчислился из академии и стал только работать в этом комбинате. Нина Степановна заканчивала академию. В период её последних государственных экзаменов я неожиданно заболел туберкулёзом. Туберкулёз был фиброзно-очаговый, двух лёгких. Сделали рентген. Никакого пенициллина не было. Лечение его тогда проводили каким-то, так называемым, поддуванием и диетой. Меня тут же отправили в бесплатный туберкулёзный санаторий недалеко от Риги. Продолжительность курса была три недели. Окончательный диагноз был таков, что туберкулёз остался, что он продолжает развиваться, и что мне противопоказан этот прибалтийский климат. Нужно было ехать в среднюю полосу России, и тогда только можно рассчитывать на то, что я как-то вылечусь. Я уже к тому времени себя похоронил внутренне. Считал, что долго не проживу с туберкулёзом. Туберкулёзники умирали достаточно быстро. Но, тем не менее, после окончания Ниной Степановной Академии было распределение. Благодаря, в том

числе, и моим врачебным справкам, ходатайству партийной организации, которая сожалела, что я вынужден покинуть комбинат и комсомольскую и производственную работу, распределили Нину Степановну в Московскую область в село Васильево колхоз «Большевик». Мы и отправились по распределению туда, попрощавшись с отцом и мачехой. Не помню, заезжали ли мы в Москву к матери. В общем, мы оказались в Раменском районе, приехав туда на дачном поезде после поезда дальнего следования.

Приехали в колхоз «Большевик». Там её приняли с удовольствием. Колхоз, правда, был захудаленький. От шоссе надо было идти 7 километров достаточно глухим лесом. Природа была, конечно, изумительная. Меня определили заведующим избой-читальней. Нина Степановна стала работать агрономом. Она имела звание - учёный-агроном. Была единственной женщиной среди мужчин руководителей. Было три бригады. Бригадиры мужики, председатель - мужик, бухгалтер - мужик, зоотехник - мужик и она одна агроном. Все бригады состояли сплошь только из женщин достаточно преклонного возраста.

Я начал работать в избе-читальне. Повесил объявление, что с 10.00 до 12.00 работает библиотека. Библиотека была небогатая, но классики там было много. Через неделю я убедился, что никто за книжками не ходит и в конце недели, где-то в субботу пришла девочка и говорит: «Юра, открывай нам висячий замок - мы будем танцевать». Пришёл гармонист. Я открыл им первый раз с удовольствием. Сам ушёл домой, на квартиру, которую колхоз снял, и до утра спокойно себе спал. Утром, на всякий случай, пришёл к 10.00 на работу. Открыл замок, ключ мы договорились куда положить, всё вокруг заплёвано, пол страшный, скамейки перевёрнуты, жуть кругом. Я взялся чистить, мыть. Всё вычистил, привёл в порядок и повесил замок уже окончательно. Когда опять пришли девочки, я им сказал: «Всё. Дальше танцуйте на улице. Я за вами убирать не буду». Они меня всё-таки уговорили, пообещав, что всё будет убрано на следующий день. Я поддался уговорам и открыл. На следующий день пришёл, всё было чисто вымыто. Девчонки выполнили всё как договаривались.

1.6. Сельский учитель

Так получилось, что свою автобиографию я вспоминаю и наговариваю далеко не подряд, а отдельными жизненными фрагментами. В последовательном изложни я добрался до отъезда из колхоза «Большевик». Это случилось осенью 1950 года. В 1951 году в мае родился мой первый сын - Сергей.

Очень кратко: после переезда сняли квартиру в Царицыно. Это была отдельная комната с верандой и отдельным выходом. И я устроился на работу в Люблинскую артель Культпром, художником по росписи ткани.

Там тоже было немало поучительного и интересного, но я это пропускаю, т.к. цель моя рассказать о начале своей педагогической деятельности. В 1953 году я, работая в отделе Культпром, поступил на физико-математический факультет Московского областного педагогического института им. Н. К. Крупской. И успешно проучился год (до 1954 года). В 1954 году или в 1953 году в конце меня пригласил зам. Декана Мечислав Игнатьевич Каченовский, ставший в последствии моим очень близким старшим другом. Он пригласил и сказал, что принято решение о том, что все заочники-студенты должны работать в школе и учреждениях школьного типа, т.е. в каком-то учебном заведении. Поэтому я должен был обязательно устроиться на работу в школу.

К счастью, я подружился уже в первую же сессию с двумя очень близкими мне товарищами - Борисом Ришиным и Владимиром Коротковым. Первый был инспектором Царицынского РОНО, а второй был завучем школы, расположенной недалеко от знаменитого села Тарутино. Борис Ришин сказал, что устроит меня в школу с началом учебного года. С 1 сентября 1954 года меня направили в Борисовскую среднюю сельскую школу в качестве учителя математики. Я уволился из артели и, оформившись (а оформление тогда шло через РОНО), поехал в свою школу для знакомства со своим директором и завучем.

Я не помню, когда я туда приехал, какие переговоры вёл при оформлении. Я только помню свой первый учебный год, когда мне дали два шестых класса и один 8 или 9 класс. Как новому учителю мне сразу подсунули два «архаровских» класса. В течение недели я установил, что половина учителей, работающих в этих классах, а работали там молодые девушки, плакали «навзрыд» в учительской после каждого урока. Я после каждого урока не плакал, но работа была для меня «адова». Естественно, что на первые уроки меня проводила завуч-физик - Елена Филипповна, пожилая женщина, лет 55, как мне помнится. Она посидела на уроке, в её присутствии урок прошёл прилично. Она меня проводила и в следующий класс, познакомила с детьми и ушла. Вот тут началась «вакханалия» полная: я стоял у доски, говорил одно, а ребята шумели, кричали, баловались, играли, говорили другое. Я пытался криком же установить дисциплину. Ничего у меня не получалось. Пытался вывести из класса одного-двух самых

отчаянных мальчишек. Они категорически отказались. Я буквально в первые дни, решил, что надо применить к ним некую силу. Я подошел к одному из учащихся, он был маленького роста, хиленький. Я нарочно выбрал такого, послабее, вроде, на вид человека, и попытался его за шиворот вытащить из класса долой. Вытащить его мне фактически удалось, но с очень большим трудом, потому что он упирался и коленями и локтями в парту. Парты были старинные, литые такие, тяжелые каждая весила килограммов сто. Поэтому поднять с партой вместе у меня сил не хватало, а выдернуть его я никак не мог. Наконец, я как-то изловчился, щекотнул его подмышкой, и как только он отпустил руки, я его выдернул. За шиворот понес его по всему классу, открыл дверь и выкинул его в коридор. Сам, конечно, со страхом подумал, как бы он там не разбился, ничего себе не сломал. Ребята притихли, после этого уроки стали как-то походить на уроки. Всё равно я меньше преподавал, больше покрикивал, тем более, что стоять у доски я не умел. Стоял спиной к учащимся. Когда поворачивался к классу, то все самые отъявленные хулиганы складывали руки и делали вид, что это к ним не относится. Как только я опять поворачивался к доске, они начинали бросаться жеваными бумажками, стрелять из рогаточек, девчонок дергали за косы. Одним словом - обстановка была довольно тяжелая. Проработав примерно месяц, я пришел к Елене Филипповне в одно из своих окон. Я сказал ей, что всё вот, мол, так и так. Она ответила: «Да я знаю, что у Вас. Но классы то Вам дали самые отъявленные. Вам, конечно, дали что похуже. Это естественно, Вы же новичок. Так и решили, Вы же мужчина». Кстати говоря, мужчин в школе было трое: учитель математики, учитель физкультуры, ну вот и я. Вся остальная команда - женская. Директор школы - бывший партийный работник, бывший работник обкома партии, зав. отделом, по специальности - историк. По поведению - «женщина в красной косынке», очень партийно-устремленная, строгая, очень придирчивая, ну, и как учитель, она была не очень - то. В человеческом плане она была тоже не педагог, но об этом позже.

А сейчас несколько слов о разговоре с завучем. Я говорю: «Елена Филимоновна, вот так плохо у меня уроки идут». Она ответила: «Я слышу, конечно, когда по коридору иду, но не у одного тебя идут плохо уроки. Классы такие. Старайся, делай своё дело. Построже с ними. Кричать не надо, надо быть построже». Я ей говорю: «Елена Филипповна, можно я дам кому-то хорошую затрещину, так, чтобы звонко было». Она ответила: «Да не в коем случае. И не вздумай, выбрось из головы, иначе угодишь в тюрьму, и всех нас подведешь. Даже касаться нельзя». Я покаялся, что одного уже выбросил из класса.

Она сказала: «Чтобы этого больше никогда не было. Не выходят, значит давай его вызывать к доске, давай его «пропесочивать», вызывать родителей, принимай меры. Надо быть построже, но обращаться с детьми гуманно». Я спрашиваю: «Как это гуманно? Я же говорю, а они не слышат, я кричу, а они не реагируют. Как ещё строже, трогать их руками нельзя, что же мне сделать то, Елена Филимоновна?» Она мне сказала: «Завтра на следующем «окне» напомнишь, я тебе покажу как». Ну и я удовлетворенный уехал. Добирался я, кстати, в школу «на перекладных». Мы жили в Царицыно, я шёл пешком примерно 1,5 км до станции, дальше одна остановка на электричке до станции «Москворечье» и дальше пешком 3-3,5 км. до деревни Борисово. Мимо борисовских прудов, сейчас это Москва, а тогда это было село, на берегу Москва-реки, располагалась Борисовская средняя школа. В эту школу я добирался обычно за 2 - 2,5 часа в один конец. Меньше у меня не выходило, потому что там дорога была проселочная от станции «Москворечье» до школы и по ней очень редко ходил какой-нибудь колхозный грузовик, который подсаживал за рублевку, чаще всего приходилось идти пешком.

Ну, так вот. Возвращаюсь к тому «окну» на следующий день. Пошла со мной Елена Филипповна по коридору. Во всех классах «пошаливают», двери закрыты и только у моего одного из шестых классов стоит тишина и приоткрыта дверь. Елена Филипповна говорит: «Загляни тихонечко. Только так, чтобы не видели ребята и учитель, чтобы никому не мешать. Я покажу в какую щелку». Она мне показала, я посмотрел. Сидит за моим столом сухонькая средних лет учительница с каким-то не очень выразительным лицом и тихо так говорит: «Петя, что ты там делаешь? Так, хорошо. Слушай внимательно». Это был урок истории. Учитель задает вопросы, с места ей отвечают. Она еще говорит: «Встань, как следует, не горбись». И вот так спокойно, домашним голосом она говорит, а дети отвечают ей достаточно выразительно. Правильно или нет, но урок идет как урок. Елена Филипповна говорит: «Вот так и надо. Она просто смотрит на них строго. Надо на них строго посмотреть. Ну, пойдем в учительскую. Вот учись смотреть на детей. Строгость иметь во взгляде». Когда мы пришли в учительскую, я, конечно, мало чего почерпнул практического. Потом, уже познакомившись с учителями, я поделился тем уроком, который дала мне Елена Филипповна. Учителя посмеялись и говорят: «Это мы давно знаем. Это единственный учитель, у которого дети сидят как по струнке. Ну и ты знаешь, как её называют?» «Нет» - ответил я. «Змеёй её называют и взгляд у неё змеиный. Она как посмотрит, так у учеников все внутренности холодеют. Все ребята так говорят.

Вот такой у неё взгляд. Она как гипнотизер». Я посмеялся. Применять этот метод не стал, но потихонечку как-то приспосабливался. Я учился стоять у доски и ребята ко мне привыкали. Я уже каким-то образом старался их привести в чувства. Однажды я нашел один прием, которым пользоваться много раз плохо, но два раза можно. Просто в классе один ученик совсем «выходил из себя», я его выгнать, конечно, не мог. Я уже знал, что идти к нему домой бесполезно, потому что я был у него дома. У него была не очень хорошая семья. Отец был алкоголик. Толку от «гонений» не было никакого. Тем более, что был в это время Всеобуч. Всеобуч был очень жесткий и такие ученики говорили: «Выгоняйте, мы в школу не придём. Вы сами за нами придете, будете просить, чтобы мы пришли в школу». Нельзя было до 16-ти летнего возраста (если, конечно, ученик уходил в ПТУ, ФЗО, то это другое дело) оставлять его на улице. Это расценивалось как преступление. За это не только «по головке не гладили», но очень сильно спрашивали со всех.

Ну, вот это ученик вёл себя очень плохо, и я тогда сделал «ход конём». Я сказал классу: «Вот у вас сегодня шесть уроков. Седьмым уроком будет опять математика. Поскольку этот урок я не сумел провести, Вася мне этот урок сорвал, и мы будем дополнительно сидеть целый урок, пока я не проведу нормальный урок математики». Я пришёл на седьмой урок. Класс не разбежался. Я не помню, был ли Вася, но только на следующий день, уже на обычном уроке, когда Вася стал возникать, двое парней его тут же одёрнули. Сказали: «Замолчи! Иначе из-за тебя опять будем сидеть». И Вася стал себя вести более или менее прилично. Вот такой был один из моих практических приёмов. Я в это время был студент 2-го курса педагогического института и, конечно, не владел никакой методикой, а изучал дифференциальное интегральное исчисление.

В том же учебном году произошёл и ещё один случай, в какой-то степени уже окончательно укрепивший мой «учительский авторитет». Промаялся я с дисциплиной примерно полгода. Сделать ничего не мог. И кроме завуча никто мне по-настоящему помочь не мог, потому что большинство учителей были молодыми и также не владели дисциплиной, за исключение завуча и одной учительницы. Имя и отчество которой я, к сожалению, не помню. Где-то весной я вёл урок геометрии в 6 классе. Классным руководителем я был в классе «Б», В этом классе был «переросток» (тоже не помню его имени, кажется Коля) примерно «третьегодник», которому до 16 лет осталось несколько месяцев. Только после достижения им 16-летия можно было говорить об его отчислении или переводе куда-то далее. Закон о все-

обуче был строг: до 16 лет никаких отчислений из школы быть не может. Этот Коля (будем его так называть) об этом прекрасно знал и когда его почти все учителя просили выйти вон, потому что он вёл себя непотребно, он всегда говорил: «Да не пойду я никуда». Ему ставили двойки, он говорил: «Да хоть двадцать двоек. Дневника у меня нет, я его потерял. Заведите мне новый дневник и проставьте в него, что душе угодно. Всё равно меня не отчислите, всё равно, если я не приду на уроки, то классный руководитель придёт за мной в дом деревенский и будет меня упрашивать, чтобы я вернулся. Поэтому терпите и помалкивайте». Вот так он заявлял учителям.

И вот однажды, на уроке геометрии, когда я ещё не умея стоять у доски, стоял спиной к классу, он нашёл небольшую палку и ударял девчонок по головам, по плечикам, так тихонечко это делал. Они повизгивали, он дёргал за косы. Когда я разворачивался, он прятал палку в парту. Я обнаружил эту палку. Сказал ему: «Дай мне, пожалуйста, палку». Он сказал: «Нет. Это моя палка. Она мне нужна». Я говорю: «Ты же мешаешь уроку». Он пообещал, что мешать не будет. Я опять отвернулся и стал доказывать теорему, а он стал продолжать. Я остановил урок, сказал: «Выйди из класса». Коля отказался, сославшись, что там холодно. Тогда я уже имел опыт, что из этой тяжелый «многотонной» парты ученика не вытащить никакого, тем более этому ученику уже было почти 16 лет, с крепким телосложением. Я прервал изложение нового материала и задал всем самостоятельную работу. Вот это называлось методика! Всем решать задачу номер такую-то из Рыбкина в двух вариантах на листочках, которые потом сдать. Я стал ходить по рядам, делая указания, со специальной целью - подобраться к нему неожиданно и каким-то образом отобрать палку. Я ходил между первым и вторым рядом, делал какие-то «псевдозамечания» типа: чертёж поаккуратнее, треугольник почему именно такой. И вот такого сорта указания проводил, проходя по рядам. Постепенно приближался к проходу между вторым и третьим рядом. Он сидел в углу у окна, на самой последней парте. Впереди него сидели девочки. И вот, как только я наклонял голову, он начинал девочек постукивать, они повизгивать. Меня это страшно раздражало. Я был внутренне рассержен, зол, но вида не показывал. Он видит, что я занят самостоятельной работой. Я терплю и всё! Все терпят. Таким образом, я сумел подобраться к нему спиной, наклонился к девочке, сидящей на последней парте среднего ряда и стал делать ей указания. И уже одним боком, глазом, поворачиваясь, смотрю, как он будет этой палкой трогать впереди сидящих. Он всё-таки не удержался и опять начал этой палкой «работать». Тут я неожиданно развернулся и схватил его за руку и за

палку одновременно. Схватил и говорю: «Дай мне эту палку». Он, конечно, не даёт. Уцепился за неё рукой, парень то сильный. Я вырвать её никак не могу. Но, всё таки я рванул, и мне удалось вырвать палку. Замахнулся на него и сказал: «Сейчас как ударю тебя по лбу. И ты с этим фонарём будешь ходить и освещать и ту деревню мимо которой проходишь, и ту, в которой живёшь. Так с фонарём неделю и будешь ходить. И ничего мне не будет, потому что я скажу, что ты упал». Он на меня так смотрит круглыми глазами и говорит: «Ха, не будет. Свидетелей сколько! Статья 11 пункт а, 3 года». Я не знаю, как у меня слова нашлись, но только после паузы я вдруг его левой рукой хватаю за шиворот, правой поднимаю над его головой эту палку и говорю ему: «Я сейчас этой палкой тебя прикончу. И отсижу по статье 113 пункт «б» 10 лет. А такая гадина больше жить на земле не будет. И никому больше портить жизнь не будет». Встряхиваю его ещё раз за грудки. Лицо у меня было страшное. Я знал, что его не ударю, но всё же рука моя пошла вниз. Он поверил мне и вдруг завопил: «Я не буду больше. Обещаю!» Я остановился и сказал: «Ну, гадёныш, если ты у меня ещё хоть раз рот откроешь, а не то, что двигаться начнёшь, если сидишь у меня, сиди. Иначе я тебя убью. Вот так при всех говорю, что гадина такая больше жить не будет». Палку пошёл и выбросил намеренно в урну, чтоб никуда её не тащить. В это время прозвенел звонок. Я собрал листочки с самостоятельной работой, которую, конечно, не проверял. Да ребята, наверное, понимали, что это была военная хитрость.

Какой результат? Результат очень прост. Все учителя, особенно английского языка и литературы, плакали чуть не «навзрыд» в учительской. А у меня на уроке он сидел «не шелохнувшись». Никогда в жизни я больше не слышал его голоса. Конечно, когда я входил в класс, он вставал со всеми вместе, но больше уже за весь урок никуда не вставал и не ходил. Конечно, имел двойки, конечно, не был аттестован, и конечно, как только ему исполнилось 16 лет, директор его куда-то пристроил. Вот такая была ситуация.

Надо сказать, что ученики того времени прекрасно чувствовали, когда учитель к ним относится справедливо и когда он не справедлив. Того мальчишку, из-за которого я оставлял весь класс после уроков один или два раза, был отчислен весной. Он был маленького роста, фиглярничал всегда, был переросточек, но такой хиленький. И вот я через год после отчисления встретил его случайно около школы. Он так ко мне подбежал, обрадовался. Все с удивлением стали на него смотреть. Я говорю: «Здравствуй! Что ты хочешь мне сказать?» Он говорит: «Юрий Михайлович, Вам табуретку сделать? Я же сейчас

работаю в столярной мастерской помощником столяра. Мы делаем такие замечательные стулья. Ну стул это сложно, а табуретку я Вам сделаю». Мне бы дураку сказать: «Сделай, конечно, я буду рад». А я ему: «Да не нужна мне табуретка, но я доволен, что ты нашёл себе дело. Ты теперь будешь нормальным работником». Он говорит: «Я буду классным работником! Я буду классным столяром! Если Вам что-то понадобится по столярной части, то обращайтесь ко мне». Это был мальчишка 16 лет, а ко мне - учителю, который его выгонял в течение учебного года, он почувствовал, что был не прав и никакой злобы ко мне не питал.

Эпизод, не относящийся к дисциплине. Учитель математики, мужчина который был до меня, заболел и, видно, серьёзно заболел. У него был такой вид туберкулёзный. Он был опытнейший учитель, проработал в этой школе очень много. Его нагрузку распределили между мной и Тамарой Моисеевной, насколько я помню. Вот я получил ещё какой-то 7 класс дополнительный, вроде бы на время. И хотя, больше 1,5 ставок нарабатывать не разрешали и не давали часов больше 27. Однако, мне добавили ещё 6 часов и у меня стало 33 часа. Хотя это было вроде бы как противозаконно, но я заменял заболевшего учителя. Чтобы я быстрее вошёл в дело, этот учитель начал давать мне характеристики своих учеников, глядя на оценки. Это было дело в III четверти. Он говорил: «Вот это старательная девочка, эта туповатая, это талантливый мальчик, но ленивый, это такой-то ...» Так он мне давал характеристики ребят. Потом дошёл до фамилии какого-то ученика и говорит: «На него не надо никакого внимания обращать. Он двух слов связать не умеет, он видимо, такой неразвитый был в начальной школе. Рассказать ни о чём не может. Устно отвечать не умеет. Письменно что-то делает. Но вообще такой хитрющий, умудряется порой списать. Иногда ему тройки ставлю, но всё равно, в итоге четвертная двойка, потому, что ни на один вопрос у доски не отвечает. Вызвать его к доске - значит поставить ему очередную двойку». Вот такая была характеристика ученика.

Случилось так, что буквально через неделю я проводил контрольную работу в этом классе. Контрольная была в двух вариантах. Поскольку класс был у меня новый, то я, естественно, следил очень серьёзно, чтобы никто не списал. Я тогда строго вёл урок, потому что я учитель новый. Дети сдали мне свои работы, и я сел сразу проверять, т.к. у меня было «окно». Не хотелось оставлять их «на потом». Работа была по алгебре по теме: Разложение многочлена на множители». Достаточно серьёзная работа. Я проверяю работу этого мальчика и ни одной ошибки не вижу, почерк, правда, корявенький, но чистень-

ко в целом написано. Так случилось, что где-то рядом с ним сидели и хорошие ребята, ну, думаю, умудрился списать, кто-то ему помог. Для себя решил: «Выведу его на чистую воду!».

И вот закончилась моя проверка. Я пришёл к концу уроков в этот класс. Мне ещё нужно было проверять работы и других классов. Я решил, что всё это сделаю в школе, чтобы домой не нести эти тетрадки. Думаю, задержусь немного в школе и проведу проверку всех контрольных работ. Оставляю этого мальчика и говорю ему: «Ты останешься со мной вместе, поскольку с твоей работой я не очень уверен. Я хочу, чтобы ты не списывал, а решал сам. Сядь напротив меня». Класс был пуст, все уроки закончились. «Я буду проверять контрольные работы, а ты, пожалуйста, решай второй вариант, на тебе вариант, решай, как умеешь. А то ты мне подсунул свой переписанный вариант». Он молчит. Садится, достаёт листок бумаги и начинает решать контрольную работу. Я продолжаю проверять тетради другого класса. Проходит где-то минут 30. Он говорит: «Юрий Михайлович, я сделал». Я говорю: «Ага, сделал за полчаса, домой захотелось». И вдруг я вижу, что второй вариант решён безукоризненно. Опять-таки корявым почерком, но всё правильно, ни одной ошибки. Я был поражён в самое сердце. Я ему говорю: «Как же так? Ты смотри, замечательно написал работу. Ты на пятерку написал. У тебя же одни двойки стоят, тебе же Михаил Тимофеевич ставил двойку за двойкой. Ты же математику знаешь, почему же у тебя двойки стоят?» Он на меня посмотрел и сказал: «Юрий Михайлович, я у доски не умею отвечать». Я говорю: «Как не умеешь, ты же со мной разговариваешь». Он ответил: «Ну, с вами я разговариваю, а у доски я стесняюсь. Они на меня смотрят, считаю двоечником. Я говорить не умею, пишу не очень грамотно, почерк у меня плохой». Я ему: «Так ты можешь устно!». «А я, Юрий Михайлович, устно очень плохо запоминаю, мне устно трудно отвечать все эти доказательства. Если Вы мне дадите письменно доказать теорему, которая была на предыдущем уроке, то я письменно докажу. Если же Вы меня вызовите к доске, то я ничего сделать не смогу». Я удивился, сказал: «Ты что, помнишь доказательство теоремы, которую мы изучали вчера?» «Помню, - ответил он. «Садись, пиши» -я ему сказал. Он сел и написал. И опять - таки все правильно. «Знаешь, - сказал я, - ты должен учиться отвечать у доски, так нельзя. Надо потихоньку приучать себя говорить при всех. Я тебе ставлю и по геометрии «5». Вот у тебя две пятерки: по алгебре и по геометрии закрывают твои двойки. Конечно, двоек у тебя столько понаставлено, что оценку «5» я тебе поставлю, если ты будешь сплошь на пятерки заниматься». Он сказал: «Да, Юрий Михайлович, какую оценку по-

ставите, такую поставите. Я очевидно скоро из школы уйду». «Как ты уйдешь, - говорю я. - Тебе еще и 14 лет нет. Куда же ты уйдешь?» «Я уйду, потому что мы с отцом живем одни, нужно еще сестер поднимать». Я спрашиваю: «А кто твой отец?» «Отец - конюх. Я пойду ему помогать. Мне учиться нельзя, потому, что надо помогать ему содержать дом. Мама у нас умерла». Я говорю: «Ну, как же так? Может можно что-то сделать?» «Нет, мы уже с отцом так решили. До конца учебного года я додержусь. Мне еще можно поучиться. С лета я уйду». Этот вундеркинд учился у меня до конца учебного года. Я пытался вызвать его к доске. Он с большим трудом отвечал, был очень неуверенный. А за письменные работы он получал пятерки. И завуч была поражена, а директор вообще не поверила мне, когда я в четвертной оценке ему поставил четыре и по алгебре, и по геометрии. Завуч пожала плечами и сказала: «Ну, это дело Ваше. Вы отвечаете за оценки, которые ставите. Надо же какой уникальный ученик попался Вам». Я сказал о том, что он должен уйти. «Мы потрясены» - сказала она - «надо, что бы он продолжал учиться». Ей это, видимо, не удалось. На следующий год он не появился, потом я узнал, что он остался работать на конюшне в колхозе. Ну, и, конечно, по молодости лет, и по эгоизму я уже потеряв его как ученика, занявшись другими делами и школьными, и домашними, о дальнейшей его судьбе ничего не знаю. Вот такой уникальный был, математически странно одаренный, мальчик.

В классе я уже некий авторитет завоевал, как строгий мужчина, не любящий разных возражений, у которого нельзя «стоять на голове». Дисциплина у меня наладилась, и наш физкультурник привлек меня к одному эпизоду, о котором я тоже хочу рассказать.

Школьный туалет разделялся так: верхний этаж - девочки, нижний - мальчики. Это такой цементный постамент с тремя дырками, дверью и рядом умывальник поставлен. Вот такое небольшое помещение с постаментом. Потом это все, видимо, вывозилось. Однажды я был дежурным учителем в школе, а дежурный учитель должен был отследить и первый этаж, и второй. Т.е. все перемены быть в коридорах с учащимися, а не быть в учительской. За этим строго следили. Ко мне подошел физкультурник и сказал: «Юрий Михайлович, помоги мне там с одним справиться». Я говорю: «Что нужно?» Он ответил: «Вот сейчас пойдем в мальчишеский туалет, и я попрошу кое-что сделать, ты это сделай. Пойдем вместе, ты же дежурный учитель». Я говорю: «Пойдем». Вот перемена, мы входим в этот туалет, а там так сильно накурено, жуть! Ученики всегда курили в туалете. Народу много, кто курил, все побросали. «Всех курильщиков наружу, быстро,

один за другим, чтоб тут никого не осталось» - сказал физрук. А одному сказал: «А ты останься», и схватил его за шкирку. Остальные высыпали. Лицо у него было свирепое. Я немного недоумевал. Дверь открывалась вовнутрь. Он мне сказал: «Юрий Михайлович, пожалуйста, спиной подержи дверь, следующие придут, и будут толкаться, чтобы с ними не вступать в разговор, придержи, а сейчас с ним я по-своему расправлюсь». Обращается к нему и начинает его, условно называя, Вася, говорить: «Вот я сейчас, Вася, с тобой, что буду делать. Ты не даешь возможности провести ни строевую подготовку, ни физкультурную зарядку. Ты у меня нарушаешь дисциплину на каждом шагу, и ничего на тебя не действует. Двойки тебя тоже не дисциплинируют».

Мы сделаем все вот таким образом, я тебя сейчас беру за ноги». Учитель хватает его, да, именно, хватает. Я держу дверь спиной, в неё уже ломятся ученики. Я выглядываю и говорю: «Туалет на ремонте, на улицу». Учитель физкультуры продолжает: «Я сейчас его окуну головой в эту жижу. А потом ты откроешь дверь, чтобы не запачкаться, и я его выпущу в коридор. А голова-то у него будет в этом дерьме. Он побежит в этом дерьме на улицу, чтобы куда-то умыться, к речке побежит. Вот пусть он бежит. А после этого как его будут называть? Ты представляешь, как тебя будут называть, какое прозвище будет на всю жизнь». Мальчишка тот не верит и говорит: «Вы не можете это сделать. Вам попадет. Вы не имеете право». Учитель отвечает: «Я имею право. Вот я тебе сейчас». И хватает его за руки, прижимает и говорит: «Я имею право, я тебя сейчас окуну. А потом кому поверят, двум учителям или такому как ты, разгильдяю. Я скажу, что ты случайно поскользнулся и головой туда упал, Юрий Михайлович подтвердит. Ну, раз ты упал головой, то я тебя сразу вытаскивать стал. Я тебя выручил, получается. Хорошо, что ты весь туда не провалился. Правда, весь ты туда не протиснулся бы, потому что дырка маленькая, но по пояс тебя, конечно, можно затолкать». Хватает его и перевертывает вниз головой. Как мальчишка тот завопил, трудно передать. Он его, конечно, хватает за ноги, и говорит: «Ты что? Что кричишь?» Он ему: «Я не буду больше. Яне буду больше!» «Так, вот тебе свидетель, Юрий Михайлович, если ещё ты позволишь себе нарушить дисциплину на моем уроке, тогда все! Я найду с Юрием Михайловичем время искупать тебя в этом дерьме. И ты прославишься на всю округу. Подумай, как тебя будут называть. Говнюк - это слово ещё очень необидное. Вот так. А теперь катись!» Мальчишка выскочил как ошпаренный, ребята ринулись в туалет. Никто ничего не поймет. Все догадывались, что он получил выволочку. Во всяком случае, потом я

спросил, учитель ответил: «Нормально. Так и надо было вести себя. Все хорошо». Вот такой был педагогический прием, который осуществил преподаватель физкультуры.

Таким было начало моей педагогической деятельности. Так как у меня друг-приятель работал инспектором РАНО, то в нарушении закона он меня устроил преподавать в школе рабочей молодежи. Там было математики 4 часа в неделю. В двух классах я 8 часов еще вечером в Бутовской средней школе (от Царицыно две остановки) я ездил вечером в эту вечернюю школу и там работал. Полгода работал учителем физики. Кроме ужаса ничего вспомнить не могу, потому что с этими физическими приборами я обращаться не умел, и ни желания не имел никакого, ни способностей. Ну, естественно, и знаний у меня было «кот наплакал». А математику я преподавал, причем в школе рабочей молодежи проработал один учебный год. Второй сын еще не родился, но с первым сыном хлопот много было. Трудно было материально. Картина работы была такая. Когда я приходил на урок в 8 класс, то обычно в классе сидело человек 5 или 6. По списку числилось 30. Большинство работали на фабриках, предприятиях. В общем, учились тоже по принуждению. В советское время их принуждали учиться в школе рабочей молодежи, агитировали. Разный был народ, вели себя достаточно нормально, по сравнению с обычными школьниками. Видимо потому, что уставали за день на работе, поэтому были случаи, когда ученик на уроке у меня засыпал.

Помню, одно время ходили отец с сыном, работавшие на одном заводе, причем, отец пару раз выдергивал сына, когда тот что-то невнимательно слушал. Он давал ему подзатыльник и говорил: «Пиши все, что тебе говорят. Переписывай с доски что нужно!» Вот такой чудной был.

Обычно приходили на следующий урок (уроки были сдвоены -2 раза по 2 урока в неделю) было 5-7 человек, среди них пересечение не пустое, но очень маленькое - один или максимум 2 человека, остальные - «новенькие», которых не было на предыдущем уроке. И поэтому ни о каком связном изложении материала даже не было и речи. Это настолько меня выводило из себя внутренне, я подумал, что готовиться-то не надо. Это бестолку. Надо что-то им рассказывать. И даже стал задумываться над тем, что надо рассказывать им что-то занимательное. Боялся, вдруг придет директор или завуч на урок. Я вел урок формально. Рассказывал, например, квадратное уравнение, теорему Виета. Я рассказывал, писал на доске, все записывали её доказательство, упражнения соответствующие. На следующем уроке я продолжал свою тему, что требовалось по программе. Присутствующие, уже

ни о какой т. Виете не слышали. Я пользовался тем, что кто-то присутствовал на предыдущем уроке. Его я вызывал, и он что-то там писал. Остальные переписывали с доски. В результате опрос было проводить невозможно, а оценки нужно было ставить. Директор мне сразу сказал: «Юрий Михайлович, «двойки» здесь у нас не ставят. Вы как хотите, но ниже «тройки» ставить нельзя. Все будут иметь «тройки», это не страшно». Тогда пришлось сделать так, когда я их немного изучил: начал давать им некое задание. Говорил так: «Выучишь урок, придешь и расскажешь». Вот, например, т. Виете была чуть не месяц назад, приходит ученик и говорит: «Юрий Михайлович, я по учебнику Барсукова теорему Виете выучил. Вы меня спросите». Хорошо, если он рассказал материал предыдущего урока, на котором он присутствовал. Это был оптимальный вариант. Я спрашивал его. Отвечал он, конечно, через «пень колоду», но отвечал. И получал оценку, запустил «4». Перед этим имел «2», значит, в среднем у него выходило «3». Вот так каждого ученика я заставлял хотя бы по разу мне ответить.

Набор отметок был ничтожный. Это была одна или две отметки за четверть. Писали в конце четверти контрольную работу. Я не знал, как мне её составить. Фактически я прорешивал с ними задачи, потом эти же задачи давал на контрольной работе, чтобы они хоть что-то написали. Ставил «тройки». Вообще, это было так не похоже на нормальное обучение. Я решил, что ни за какие деньги не буду этим заниматься. Лучше я придумаю, как заработать, но здесь я дисквалифицируюсь и от меня, как от учителя ничего не останется. Да и плодить я буду безграмотных учеников. Такой был опыт моей работы в школе рабочей молодёжи.

Теперь что-нибудь о хорошем. Вообще коллектив был хорошим, учителя молодые. Со всеми подружился, познакомился. Обедали мы обычно в столовой, которая была примерно на расстоянии 1,5 км от школы. Там был, как раньше называли «почтовый ящик». Было оборонное предприятие. Поскольку некоторые из ребят этого предприятия учились в школе, то учителям было разрешено проходить в столовую. И вот мы ходили, как правило, летом в период экзаменационной сессии обедать. Чрезвычайно вкусные там были обеды. Относительно недорогие. Очень вкусно готовили борщи, щи. Я, наверное, именно оттуда приобрел любовь к первым блюдам. И вот однажды, мы пришли человек 10-12 (мы приходили, когда сотрудники уже пообедали). Я спросил: «Кто же так вкусно готовит? Нельзя хоть повара поблагодарить?». Обслуживающий нас человек сказал: «Сейчас позову». И перед нами появляется такой богатырь в тельняшке. Как оказалось, бывший кок. Молодой человек лет 23-25. И говорит: «Что, какие

претензии есть ко мне?». Я ему говорю: «Не претензии, а благодарность. Вкусно готовите. Тут по две порции можно съесть вашего супа». Он ухмыльнулся и сказал: «Ну, а как же? Флот научил! У нас на флоте по-другому нельзя было готовить. Там тебя быстро бы заставили готовить хорошо. У нас ребята все были строгие». И вот такой кусочек врезался в мою память.

Экзамены сдавали каждый год, начиная с 4 класса. Математика всегда была экзаменационным предметом в каждом классе. Курсовые экзамены в сравнении с 8 и 10 классом были чуть раньше. Это был период с 1953 по 1959 годы моей работы. Обычно дети приносили кучу цветов. Сирень особенно любили. И старательно заставляли столы экзаменаторов цветами. Каждая комиссия состояла из трёх человек. И вот мы трое садимся за стол. Детей не видно, потому что всё загораживают цветы. Всем, конечно, было всё ясно. Как правило, все цветы переставлялись на подоконник, оставляли один букетик и дальше смотрели, чтобы класс не списывал. Устные экзамены проводили по билетам. Ученики были разные. «Двойки» ставить тоже нежелательно. Конечно, можно было поставить «2» и перенести экзамены на осень. Во-первых, это не поощрялось администрацией. Во-вторых, и самому хотелось ли в августе месяце за 10-15 дней до начала учебного года приезжать и эти осенние экзамены принимать. Учителя старились, как правило, на осень не оставлять, а как-то «троечки» эти ставить сейчас. Но «троечки» надо было ставить за что-то. Была договоренность у меня с моими ассистентами. Я сторожился, покрикивал, а потом уходил курить. Кто-нибудь из ассистентов уходил со мной. Оставался один человек. Тут ребята говорили: «Мария Ивановна, пусть нам Петя поможет. Не говорите только Юрию Михайловичу». Мария Ивановна делала вид, что она недовольна. Она говорила: «Ну ладно уж, так и быть. Пусть Петя поможет». И Петя помогал. Кто-то доставал шпаргалки. В результате, когда я возвращался минут через 15, уже мои двоечники имели некий материал, что позволяло ставить им «3». Но, тем не менее, атмосфера была хорошая, и что самое интересное, ни о какой перегрузке речь и не шла. Ученики занимались, сдавали экзамены, было определённое число контрольных работ, да ещё были работы, которые проводили инспекторы РОНО неожиданно. То есть достаточно большая учебная нагрузка. На математику было 6 часов в неделю. Но никто не жаловался из детей. Дети в принципе нормально успевали. Тех, кому «3» пишем, а «2» в уме было совсем немного. Дед мне в своё время говорил, что в царское время была норма: преподаватель гимназии имел право ставить неудовлетворительную оценку не более чем четверти класса, и ни на одного человека больше. У нас,

конечно, этого не было, в классе таких было 2-3 человека. Они были скорее запущенные.

Конечно, сказывалась ещё и семья. Семьи были разные. Так, например, когда мне приходилось посещать родителей на дому (а это было обязательно раз в месяц) и поговорить с ними. Я ходил по этим деревням, то к одному, то к другому. Обычно предупреждал, узнавал, когда дома будет отец или мать. Родители были разные, диаметрально противоположные. Был родитель, которому когда я начинал говорить о том, что ребенок ленится, плохо учится, домашнее задание не делает и ведёт себя на уроке не всегда хорошо. Он мне на это возразил: «А что я могу сделать? Вы учителя, вы за это зарплату получаете, вот и делайте, чтобы он у вас хорошо учился. Я делать ничего не собираюсь, мне за это никто не платит. Он сам как хочет, пусть так и делает. А вот вам и, пожалуйста, «карты в руки», работайте. Разговаривать больше не о чем». Разворачивался и уходил. И другой антипод. Когда я приходил другой родитель мне говорил: «Кто? Мой Васька плохо себя ведёт? Опять плохо учит, уроки не делает? А ну, Васька, иди сюда!». Он прибегал откуда-то. Вдруг отец хватал здоровенный дрын и в Ваську кидался этим дрыном. Васька в ужасе. Я вцеплялся в самого родителя, вцеплялся в дрын. И говорил: «Да вы что? Вы же его убьёте!» «Не убью я его, сейчас как по спиняке сделаю. Завтра он у вас как шёлковый будет». А потом говорит: «Юрий Михайлович, вы же мужик. Ну, дайте пару раз, как следует по уху. Чуть зашевелился, дайте по уху, чтоб красное стало. Я буду знать, что это сигнал. А то, как дневник не спросишь, он вечно, то в школе забыл, или дома потерял, или завуч собрала». Вот были и такие родители. Были родители и нормальные, которые достаточно хорошо воспринимали всё. Семьи были разные: и несчастные, и матери одиночки, и отцы одиночки. От этого во многом зависело и поведение, и прилежание школьника.

1.7. Московский областной педагогический институт. Учёба и работа

Дальше начну с эпизода, который происходил в сельской школе во времена Никиты Сергеевича Хрущёва. В нашей школе было положено выполнить следующую нагрузку: каждый класс должен был через 1 -2 месяца откормить и представить 5 кроликов, а также каждый ученик должен был в конце месяца сдать по 10 яиц. Предполагалось, что ученики разведут курятник, и будут работать по сельскому хозяйству и принимать активное участие в пополнении продукции страны.

Действительно, у нас был зооуголок, в котором водились кролики, поэтому число кроликов было увеличено, по числу классов расписано так, чтобы в определённое время можно было сдать по пять кроликов живьём от каждого класса. На это рассчитывала администрация. Что касается яиц, то каждому классному руководителю говорили, что в классе 25 человек значит, в конце месяца должно быть сдано 25 десятков яиц. Хотите сами неситесь, хотите кур заводите. Я возражал, поскольку у меня половина учеников не в деревне жила, а в городе в квартирах. Где же они могли кур разводить? Ответ был один: «Пусть они на балконе держат кур, - говорил директор. - Чтобы к концу месяца по 10 яиц от каждого было». Выход нашли очень простой. Посоветовались с родителями. Они сказали: «Нет проблем». Каждый ученик покупал и приносил в определённый срок десяток яиц. Их складировали в определённом месте, а затем эти яйца сдавали в ближайший магазин. Как потом оказалось: родители по десятку брали в магазине яйца, а потом в этот же магазин школа сдавала яйца через небольшое, сравнительно, время. Холодильников тогда не было, и сдача яиц проходила достаточно оперативно. Это было то интересное время, когда самым лучшим учителем считался тот учитель, выпускной класс которого полностью оставался работать в колхозе. Все до единого ученика писали заявление о желании вступить в колхоз и устроиться там работать. Что там было после, трудно сказать. В моей школе таких классов не было. В соседних школах якобы такие учителя были. Поступление в вуз считалось делом вторичным, ненужным, неоправданным. Надо было как можно быстрее вливаться в становлении народного хозяйства. Забегая вперед скажу, что я, работая в школе № 352 г. Москвы уже 10 лет, выпускал там класс. В моём выпускном классе из 34 человек, 2 человека не поступили сразу ни в какие вузы. 32 человека поступило «с ходу». Правда, в МГУ не поступили, на ФИЗТЕХ не поступали, хоть класс был математический. Но в престижные технические ВУЗы поступали многие. Так мне открыто говорили на районных совещаниях учителей: «Ты хоть и кандидат наук, и доцент, но ты бракодел, раз двое у тебя не поступили, и на математике срезались. Одна из лучших моих девочек поступала и не поступила в МГУ. Набрала полупроходной балл. Она на следующий год попала на вечернее отделение МГУ. Девочка была очень оригинальная. Звали её Светлана. Фамилии, конечно, не помню.

Раз уж я забежал вперед, то опишу её оригинальность. Когда я на уроке доказывал теорему обычным путём - вписыванием пирамиды в конус, и потом, с помощью предельного перехода от площади полной поверхности к площади боковой поверхности пирамиды, к

площади боковой поверхности конуса выводил формулу S = nRL. Эта девочка Светлана сказала: «Юрий Михайлович, всё ведь гораздо проще доказывается. Эта формула наглядно выводится». Я спросил её: «Как ты её выведешь? Давайте смотреть». Она вышла к доске, нарисовала круг и сказала: «Вот, пожалуйста, площадь круга вы знаете. Это 7гЯ2. Беру радиус и начинаю тащить в центр круга вверх и вертикально. У меня центр круга становится вершиной конуса, один из радиусов, а их там два - R2, отрывается и становится образующей. Получается 7tRR при переходе радиуса в образующую переходит в образующую и получается nRL и теорема доказана просто и наглядно, без всякого предельного перехода.

Вот такие интересные перлы бывали в головах моих учеников. Но это школа городская, а мы поговорим о сельской школе.

С сельской школой была связана и моя учёба на заочном отделении Московского областного педагогического института. Когда я был на 2-ом курсе, меня вызвали в отдел кадров и сказали, что необходимо всем заочникам работать по специальности в школе. Вот тогда я и начал работать в школе и продолжал учиться. Это было в 1955 году.

В то время был обычный учительский отпуск - 48 рабочих дней. Заочникам предоставлялся ещё дополнительный отпуск 24 дня, предназначенный для сдачи сессии. То есть фактически сессия зимняя и летняя оплачивались государством, были положены всем заочникам и не входили в состав отпуска.

Не помню, рассказывал я об этом или нет, но были забавные случаи, связанные с этой экзаменационной сессией, на которой мы сдавали те или иные учебные предметы, посещали лекции, семинары и т.д. На одном из экзаменов по физике сдавалась тема «Теплота». Принимал эти экзамены очень строгий, сердитый, пожилой доцент Некрасов Александр Александрович. Он обычно гнусаво спрашивал и говорил: «Товарищи студенты, по первому вопросу списывайте, по второму вопросу и списывать не трудитесь. Это бесполезно. Я все равно буду спрашивать только по первому вопросу и давать задачу. Моя задача вам всем поставить «посредственно», поскольку вы математики. Вот если бы вы были физики, тогда я от вас физику требовал бы строго, а математики - это учителя второго сорта, поэтому «посредственно» ваша золотая оценка».

Вот сдавал мой однокурсник, учитель одной из сельских школ, не помню какой, но имя помню - Петя. Ему «попался» закон Бойля-Мариотта. Если мне не изменяет память: pV=const, р - давление газа, V - объём газа.

Доцент А.А. Некрасов говорит: «Что такое V ?» этот ему отвечает: «Скорость». «Так интересно», - говорит Некрасов, - «а что же тогда t?» «Время» - отвечает Петя. «Так, очень интересно. А какой вы раздел физики сдаете?»:

- Теплоту.

- Это значит, что у вас массы нет? И температуры нет? У вас только время и скорость? Да, по какому предмету вы детей калечите?

- По математике.

- По математике!? Ну, давайте мне вашу зачётку. Я вам поставлю «посредственно».

Наступает мой черед. Я хорошо подготовился. У меня два экзамена по физике: первый «Механика», второй «Электричество». По обоим у меня были по «тройки». Мне хотелось заработать хотя бы «четверку». Я готовился очень хорошо, задач много решал. Некрасов меня и слушать не стал. Спросил по первому вопросу по моей записи, сказал какую формулу пояснить, я пояснил ее. Он сказал: «Ладно, вот вам задача». Достал из вороха своих листов. «Сядьте передо мной и решайте». Я сел и стал решать. Он начал спрашивать следующего. Я быстро решил задачу и сижу смотрю на него. Он увидел, остановил экзамен и говорит: «Что решили? Покажите». Я показал. Он сказал: «Да, верно. А вот эту еще задачу» и вторую дал задачу. Со второй задачей я посидел, посидел, но все-таки решил. Он закончил опрос очередного студента и говорит: «Так, ну эту задачу как? Правильно. Ну, надо же! Может, вы и третью решите?» И дает мне третью задачу. Ребята тут все на меня смотрят, головами качают «Мол, на «пятерку» идет». Я вдохновленный и третью задачу решаю, тогда доцент Некрасов говорит: «Садитесь рядом, доставайте зачетку. Вы меня порадовали. Сегодня у меня праздник. Надо же три задачи заочник сумел решить. Ну, молодец. Вы преподаете?» «Преподаю»- ответил я.

- Какой предмет вы преподаете?

- Математику, Александр Александрович.

- «Посредственно» я вам поставлю» - говорит доцент Некрасов и ставит мне оценку «удовлетворительно».

Мне потом ребята говорят: «Ты не мог сказать, что физику преподаешь. Он бы тебе «пятерку» поставил».

Я говорю: «Как-то я растерялся. Сообразил, сказал бы, а так...» «Ну вот с очередной «тройкой» тебя поздравляем. Все твои три задачи насмарку».

Это было и комично, и трагично. Очень я переживал эту «тройку». Ну так уж, спорить с ним было нельзя, потому, что на моей бытности помню, когда один из студентов не согласился с оценкой, он

зачеркнул «тройку» и поставил прямо в зачетку «неудовлетворительно». Потом этому студенту пришлось не только пересдавать экзамен, но еще и исправлять зачетку на «исправленному верить», и бегать в деканат печати ставить. Все знали- доцент Некрасов поставил, молчи, принимай свою «тройку» и иди спокойно.

Помнятся мне еще работы на местности, которые проводились тогда на берегу Москва - реки экером, провешивали прямую, пользовались вешками. Там была целая программа, ее надо было выполнить, и ученики сдавали зачеты. На вольном воздухе, проводилось это обычно в месяцы, близкие к летним каникулам.

В то время, как я работал в сельской школе, начиная с 4-го класса, каждый год были экзамены в каждом классе. По математике и русскому языку в обязательном порядке. С каждым классом число экзаменов добавлялось, но экзамены по математике были обязательны в каждом классе. И на сессию всегда шли как на праздник, несмотря на то, что экзамены дело ответственное. Учеников, которым «3» пишем «2» в уме всегда было достаточно. Но всё было довольно просто. Я как учитель математики, вместе с ассистентом (обычно это была учительница английского языка или истории, обычно это были женщины). Отношения у нас складывались хорошие, все понимали, что на этом экзамене можно поставить «2» и перенести на осень. Если, конечно, хочешь. В выпускном классе «двоек» обычно не ставили ни на письменном, ни на устном экзаменах. На устном просто было: я как учитель знал, кого и что спросить надо, чтобы «тройка» была обеспечена. Консультировал заранее, задавал вопросы. Так ученик запоминал вопросы и ответы к ним. Отвечая на эти вопросы, ученик зарабатывал свою «тройку». Когда был экзамен письменный, я как курящий человек выходил покурить. Я на крыльце покуривал примерно 5-7 мин. Возвращался, предварительно обнаруживая своё присутствие за дверью. Всё становилось тихо. Все, кому надо было, успевали посмотреть, переписать. Получалось так, что ассистент - добрый человек, а учитель математики - «злюка», и у него списать невозможно.

Я работал в сельской школе, переходил на последний - 4 курс нашего института. За летнюю сессию надо было сдать, помнится, 7 экзаменов. Это было как обычно: прослушав лекции, посетив консультации, семинарские занятия, т.е. полный цикл учебных занятий. Меня вызвали к проректору. Проректор по заочному обучении сказал, что меня отчисляют. Я ему: «Как? За что? Я работаю в школе учителем!». Оказалось, что аттестат зрелости, который я в 1945 году получил в Бийске (подготовительное отделение считалось 10 классом), как окончивший среднюю школу, не является аттестатом установленного

образца. Именно сразу после войны было принято решение о том, что аттестат зрелости имеет определённую форму. Но из Москвы до Новосибирска это решение пришло с большим опозданием, и бланки новых аттестатов, как я потом узнал, пришли с большим опозданием. И всем, кто в то время документы оформлял, не стали менять аттестаты неустановленного образца на аттестат установленного образца. Так аттестат старого образца и выдали. Этот проректор сказал, что аттестат не годится. «В общем, как хотите, но с года обозначенного в аттестате были новые формы. И перечень предметов и экзаменов в аттестате другой. В общем, мы вас отчисляем, как не имеющего среднего образования». Это меня того, кто 1-й курс Новосибирского института военных инженеров транспорта закончил и сдал сопромат в своё время, отчисляют с 3-го курса, работающего учителем. Я сказал: «Что же мне делать?». Ответ был таков: «Идите, получайте аттестат, сдавайте экстерном. Есть две школы в Москве, в которых есть экстернат. Вы же учитель, пересдайте аттестат. Что вам стоит. Вот идите и пересдавайте».

Я побежал в эту школу, а сессионное время пошло. Школа оказалась в Киевском районе. Это была женская школа. Нужно было заплатить 200 рублей. Я сумел, конечно, найти эти деньги. Раньше там были экзамены через день и каждый день. Там были все экзамены и перечень состоял (если мне память не изменяет) из 12 предметов, в том числе и Конституция СССР, география, биология, литература. Я каждый день сдавал по экзамену, ночью готовился, а утром сдавал. Потом опять ночь готовился и утром сдавал. Как я сумел это выдержать - не знаю, но в большом напряжении выдержал. Только по географии я получил оценку «5», по всем остальным получил оценку «4». А вот по всем разделам математики: алгебре, тригонометрии и геометрии я получил оценку «3». Я решил передохнуть перед экзаменами по математике, полагая, что раз я учитель математики, то уж математику отвечу и без подготовки. Я её без подготовки ответил, но только на «3». Думаю, что все оценки мне были поставлены справедливо. Мне казалось, что я знаю математику.

И вот я пришёл торжествующий, получил аттестат через /7-ое время. Вернулся на сессию. От сессии осталась неделя, я успел сдать два экзамена. У меня осталось пять экзаменов, которые надо было откладывать на осень. Я принёс аттестат, положил перед проректором. Проректор был отставник какой-то. По моей памяти очень противный человек. Он говорит: «Мы вас всё равно будем отчислять. Вы зря старались». Я говорю: «Как так?» А он мне: «А вы сессию не сдали. Вы «хвостист», а у нас есть положение, что на осень можно оставить

только один предмет. А у вас их пять!». Я ему начинаю объяснять. А он мне: «Не надо мне ничего объяснять. Мы вас отчисляем». И вот я побежал к заместителю декана факультета Мечеславу Игнатьевичу Каченовскому, который впоследствии стал моим близким другом и соавтором по моим книгам по техникумам. Я обратился к нему: «Вячеслав Игнатьевич, что делать?». Он послал меня в Министерство к какому-то чиновнику, начальнику отдела. И сказал: «Напиши коротенькое объяснение на одной страничке, а потом спросишь объяснение нужно или устно тебя выслушает. Он тебя примет, я ему позвоню». Он позвонил. Я пришёл к этому человеку. Не помню ни имени, ни отчества, ни должности. Он меня принял, после того как ему доложила секретарь. Я спросил: «Устно или письменно?». Он сказал: «Давайте письменно. У Вас заявление коротенькое? На одну страницу?». Он посмотрел это заявление, быстро прочитал. Сказал: «Ну, вопрос ясен». И написал на заявлении: «Восстановить» и расписался. Говорит: «Поставьте печать на мою подпись и идите, отдайте в ваш ректорат». Я «на крыльях полетел» в ректорат с печатью и подписью. Пришёл к этому проректору. Я был до того молодым и неопытным, даже ещё занозистым. Сказал ему: «Вот Вам, пожалуйста, с резолюцией заявление». А он: «Мы не будем восстанавливать». Я возмутился, стал с ним спорить. Он мне: «Не будем, потому что у нас время прошло. В августе месяце будете подавать заявление в приёмную комиссию, тогда решим, на какой курс Вас принимать. А сейчас уже время прошло». Я был, конечно, в шоке. Как я нашёлся, не знаю, но сумел найтись: «Раз Вы не восстанавливаете меня, то будьте любезны, напишите отказ о восстановлении и распишитесь с указанием Вашей должности и звания. И отдайте мне назад это распоряжение. Я его отнесу обратно в Министерство». Он пододвинул к себе это распоряжение, прочитал, пожевал губами, поморщился и потом написал и сунул мне бумагу, сказав: «Идите в отдел кадров». На ней было написано: «Восстановить». Не решился он написать отрицательную резолюцию на указании Министерства. Я был восстановлен в своих правах, и осенью по разнарядке в деканате сумел сдать остальные экзамены. Таким образом, я перешёл благополучно на 4 курс.

Так что из моего родного института, который я потом закончил, и в котором я учился в аспирантуре, и который я считал и считаю своей Alma mater, меня и отчисляли, и принимали. Вот это мне пришлось как-то пережить.

Ну, ещё один маленький штришок, который у меня в памяти. Были у меня два друга Борис и Володя. Я вспоминал уже о них. Один завуч, другой инспектор РОНО, с которыми мы втроём ходили на все

сессии, сдавали все экзамены и дружили. Вот мы стояли, прижавшись к стенке, а по коридору шёл доцент Некрасов. Шёл доцент, а не кто-нибудь. Мы трое дружно здоровались и кланялись: «Здравствуйте, Александр Александрович!». Вдруг он развернулся на 90°, подошёл к нам спросил: «Ну, здравствуйте, что хорошего скажете?! Мы замерли и сказали: «Мы только поздоровались». А он: «Вы меня от нужных мыслей отвлекаете вашим здорованием». Отвернулся от нас и пошёл. Ребята такие ошеломлённые были и мы решили, что больше с ним здороваться не будем, но с остальными-то нам надо здороваться. Я и говорю: «Может быть, мечта это моя, когда-нибудь я в школе отработаю, ещё может быть, в аспирантуру пойду и буду когда-нибудь доцентом в своём институте. Но это очень несбыточная далёкая мечта, к которой идти-идти и идти». Друзья смеялись: «Ну, ты умный парень, ты дойдёшь, если захочешь». Я спросил: «А вы не хотите быть доцентами?» «Нет, - ответили друзья, - мы хотим благополучно получить диплом и остаться жить в своём звании и при своих должностях. Нам и так хорошо. Раз ты хочешь идти в науку, так и иди». Я особенно не делился, что дед Иван Иванович меня в эту науку втравил, и когда я к нему приезжал раз или два в месяц, он меня исповедовал и, так сказать, чистил по математике, проверял то, что я делаю. Говорил, что всё вроде бы нормально. А когда я спрашивал: «Подскажи, как дальше». Он говорил: «Сам думай!» И на этом останавливался. В это же время я в течение уже 1,5 лет решал одно функциональное уравнение. Его решение было в виде ряда. Этот ряд я никак не мог свернуть, суммировать, показать, что он действительно является решением этого уравнения. Показать надо было, что функция удовлетворяет данному функциональному уравнению. Мучился я, мучился. Перечитал кучу литературы. Дважды, трижды, четырежды спрашивал деда. Он меня отсылал и сказал, что сам догадаешься. Говорил: «Сам работай! Сам работай! Ничего!» И отказывал мне в консультации по этому вопросу. Бабушка моя была больна, лежала. Она вступилась за меня: «Ваня, ну Юра же трудился, работал. Подскажи ему, как дальше». Дед сказал: «Сам пусть работает». И в это время меня послали за хлебом. Когда я вернулся, дед пошёл в книжный магазин. Бабушка осталась со мной одна. Она мне сказала: «Юра, не спрашивай больше деда об этой задаче, он сам не знает как её решить». Это было для меня уроком -надо добиваться результата своими знаниями.

1.8. Реформа и контрреформа

Хочу сказать о реформе и контрреформе, в которых я принимал самое деятельное участие. Если мне не изменяет память, то я уже писал о том, как мы с Иваном Козьмичом были вместе на математическом конгрессе, который состоялся в 1966 году в Москве. Этот конгресс во многом был для нашей страны знаменательным, ибо, как раз в это время Бурбакистская мода окончательно утвердилась и в математических, и в просвещенческих кругах. Следует заметить, что по совету своего учителя - Ивана Козьмича Андронова, при написании кандидатской диссертации, я обратился к опыту французской школы, сумел изучить французские учебники, которые достать тогда было невозможно. Я посещал выставку французских книг, которая проходила в Сокольниках в Москве, где-то в 1961 году. Выставка длилась около 10 дней. И я каждый день приезжал на выставку, сидел у стенда с французскими учебниками и переписывал в блокнот в сокращённом виде учебники (во французской нумерации) для 6, 5, 4 и т.д. класса. Конспектирование шло с оглавления и заканчивая целыми, интересующими меня фрагментами. Французским языком я не владел совершенно. Я изучал немецкий. Я просто переписывал, и потом, когда выставка закончилась, я нашёл старую пенсионерку-учительницу французского языка. Она по моим каракулям переводила то, что я записывал. Затем я уже вторично переписывал под её речь. Дома (это уже был третий раз) я обрабатывал окончательно и составлял вразумительный и удобочитаемый конспект, которым пользовался при написании диссертации, и рассказывал Ивану Козьмичу о содержании этих записей.

Французские учебники Бреара были, как раз, построены на теоретико-множественной основе, что тогда меня и моего учителя привлекало. В моей кандидатской диссертации, которую я защитил в 1963 году, которая называлась «К вопросу о реформе преподавания математика в новой постановке преподавания арифметики в советской школе». Диссертация была двухтомная, содержала около тысячи страниц. Тогда ограничений на научные работы не ставилось. В первом томе этой диссертации и рассматривалась Бурбакистская реформа, которая в это время уже была полностью развёрнута в странах Западной Европы, частично (в меньшей степени) в США и Канаде. Первый том моей диссертации содержал в самом начале довольно новые для того времени параграфы, а именно: идеи современной математики, где я писал об аксиоматическом методе, взятом Бурбаки за основу построения курса всей математики, где в основе лежали (как мне пом-

нится) структуры алгебраические, структуры порядковые, структуры топологические. Каждая из этих групп определялась конкретным циклом аксиоматических предложений. На основе различных сочетаний этих аксиом и этих положений и строилось математическое дерево по Бурбаки. Обществом «Знание» была выпущена брошюра, которая называлась «Архитектура математики». Я этой брошюрой, конечно, тоже пользовался, но также пользовался и французскими журналами. Второй параграф, насколько мне помнится, посвящён описанию идей в области психологии, где я рассказывал об основных идеях школы Пиаже. Ну, и, наконец, новые идеи в области педагогики, где я рассказывал о Жорже Папи и его методических взглядах в его новых учебниках математики, рассказывал о Калебе Готеньё с его геопланом. Этот план был похож на план нашего отечественного методиста довоенной поры - Карасева. И вот после описания всех этих, как бы общих вопросов и направлений реформы которая проходила тогда в Западной Европе, особенно активно в Бельгии. В этой маленькой стране Жорж Папи организовал реформу, распространив её по школам. Я уже ставил вопрос о преподавании арифметики на такой же новой теоретико-множественной основе. С этого примерно времени, в течение, наверное, двух лет, мы с Иваном Козьмичом Андроновым и с моими коллегами: молодой тогда учительницей и аспиранткой Ивана Козьмича Еленой Серафимовной Беляевой, методистом опытным, Евгением Лаврентьевичем Мокрушиным, и, конечно, с самим Иваном Козьмичом, стали писать учебники нового типа для 4-5 класса. Почему для 4 класса? Тогда начальная школа, вообще говоря, была четырехлетняя, но вот в школе №352, где я работал в качестве учителя в течение 10 лет до 1970 года, там было решено предметное преподавание математики начать с четвёртого класса. Был написан учебник математики для 4 класса, который явился итогом работы в течение учебного года, которую я, собственно говоря, проводил, пользуясь учебником Ивана Козьмича Андронова и Владимира Модестовича Брадиса «Арифметика» для 5-6 класса. Этот учебник проходил экспериментальную проверку, которую осуществлял я в начале своей работы в школе №352. Пользуясь этим учебником, и составлялся новый учебник. Издать этот учебник было тогда невозможно. Однако хорошие отношения ректора - Ноздрева Василия Фёдоровича и Ивана Козьмича Андронова, их давняя дружба помогли осуществить издание этого учебника за счёт самого института МОПИ им. Н.К. Крупской, в котором мы работали. Он был издан тиражом 1000 экземпляров. Это было так называемое заказное издание. На следующий год, когда я работал

в следующем 4 классе, я начинал работать, уже используя этот учебник.

Итак, учебник был издан окончательно в 1969 году. Напомню, что колмогоровская реформа в 1969 году только начинала входить в жизнь, а учебник фактически уже был и издан в сентябре 1969 года, и уже апробирован в основной своей части для школьников.

Перечислю только главы и содержание первой главы книжки в качестве иллюстрации.

Глава 1. Множество предметов.

§ 1. Множество и его элементы.

§2. Множество в природе.

§3. Множество и соответствия в обществе людей.

§4. Записи множества и их элементы.

§5. Равносильные и неравносильные множества.

§6. Краткая запись равносильности и неравносильности множеств.

§7. Часть множества. Краткая запись.

§8. Упорядоченное множество.

§9. Конечные и бесконечные множества.

§10 Пустое множество.

Далее шло изложение самой арифметики по следующим главам:

Глава 2. Натуральные числа и нуль.

Глава 3. Простейшие фигуры и их построение.

Глава 4. Система счисления натуральных чисел.

Глава 5. Объединение множеств и действие сложение.

Глава 6. Удаление элементов из множества и действие вычитание.

Глава 7. Действия первой ступени.

Глава 8. Объединение равносильных конечных множеств, Умножение чисел.

Глава 9. Деформация плоских фигур.

Глава 10. Разделение конечных множеств на части и действие деление.

Глава 11. Действия второй ступени. Алгебраические выражения.

Глава 12. Признаки делимости чисел.

Таково было содержание этого курса для 4-го класса. Здесь хотел бы обратить внимание на главу 9, где речь шла о простейших понятиях топологии, которые мы решили ввести с Иваном Козьмичом,

начиная с 4-го класса, с такого детского возраста. Я приведу оглавление этой главы по параграфам:

§89. Пересечение множеств.

§90. Плоские области. Замкнутые и открытые области.

§91. Разбиение плоской фигуры на части линией.

§92. Разбиение плоской фигуры на части точкой.

§93. Деформация плоских фигур.

§94. Деформация плоских фигур на квадратные сетки.

§95. Числовой указатель (индекс данной точки плоской фигуры).

§96. Плоские фигуры, возникающие с одного росчерка

§97. Взаимные связи во множествах и их графические изображения - графы.

Вот таково было содержание совершенно новой для школы главы, которая частично осуществлялась на уроках для детей соответствующего возраста в зарубежной школе. Таким образом, когда уже колмогоровская реформа вступила в строй, а это произошло в том же 1969 году, году в котором была издана эта книга, уже в школе №352 г. Москвы в течение, по крайней мере, трёх лет велось преподавание математики на теоретико-множественной основе.

Далее предстоит идти реформе в течение 10 лет, а потом будет осуществлена контрреформа. Контрреформа будет идти под руководством ответа на два вопроса: «Кто виноват? И что делать?». В качестве основного виновника, конечно, назовут Андрея Николаевича Колмогорова. В значительно меньшей степени (в очень значительно) назовут главного руководителя реформы - Алексея Ивановича Маркушевича. Ну, и совсем не упомянут о тех математиках, которые считали себя в то время педагогами, и которые помогали осуществлять эту реформу в школе. Имена этих математиков легко установить, посмотрев авторов проекта программы по математике для средней школы, который публиковался в журнале «Математика в школе» в 1968 году. На следующий год уже началась реформа.

Как проходила реформа об этом написано в книге «Русская школа и математическое образование», которая в 2000 году была издана в издательстве «Просвещение», а в 2007 году вышло её расширенное и дополненное издание в Орле.

Речь идёт о том, что я помню о своём участии в реформе. Тут можно говорить достаточно много, но то, что помню, изложу коротко. В 1971 году я вступил в должность заведующего сектором обучения математике научно-исследовательского института школ Министерства просвещения РСФСР. И ушёл, фактически уволился с должности

доцента Московского областного педагогического института им. Н.К. Крупской, доцента кафедры высшей алгебры и элементарной математики и методики преподавания математики. Именно по этой кафедре я в дальнейшем в 1980 году получил звание профессора.

Я приступил к работе в НИИ школ как раз в самом начале реформы, и мне пришлось отслеживать самое это начало. Это был не 5-6 класс, где в это время испытывались учебники Виленкина. Эти два года прошли как бы вне моего внимания, а вот, начиная с шестого класса, вступили в действия новые учебники геометрии под редакцией и при соавторстве А.Н. Колмогорова и учебники алгебры, в них главным автором был Юрий Николаевич Макарычев, а титульным редактором Алексей Иванович Маркушевич. Вот начало внедрения этих учебников в школу.

Я, естественно, вместе с сотрудниками сектора помогал активному их внедрению. Это происходило следующим образом. Выезжали в командировки на места в самые разные районы. Я ездил, например, в Мордовию, Саратовскую область, Пензенскую область. Там выступал с соответствующими докладами перед учителями в каникулярное время. Все сотрудники ездили с докладами в различные районы Российской Федерации, где разъясняли и идеи новой реформы, и содержание нового курса математики, и в какой-то степени вероятную методику преподавания. Опыта, которого ни у кого, собственно, и не было.

Это была очень нелёгкая работа, потому что учителя были совершенно не подготовлены к реформе ни своим прошлым обучением, ни своим опытом. Как уже я писал, многие опытные учителя, которые достигли пенсионного возраста просто ушли на пенсию.

Помощь реформе со стороны НИИ школ осуществлялась так, что каждое лето заведующие кабинетами всех институтов усовершенствования учителей каждой области, а таких было 80, приезжали на месячные, полуторамесячные курсы в Москву. Там наш сектор, наряду с кабинетом математики Центрального института усовершенствования учителей проводили каждый день занятия по 6 часов, читались лекции. В чтении лекций принимали участие не только сотрудники и методисты, но и авторы новых учебников.

Андрей Николаевич Колмогоров лично не выступал, но скажем, Ростислав Семёнович Черкасов, который был соавтором учебника геометрии, и другие соавторы выступали перед учителями. Это происходило с различной долей успеха. В этом случае и я лично, и все наши сотрудники горели желанием осуществить реформу как можно лучше, как можно удачнее. Досадовали на то, что учебники, конечно,

сделаны «наспех», не могли быть по определению удачными и хорошими, поэтому вызывали трудности не только у учащихся, но и у самих учителей. Во всяком случае, мы были уверены, что делаем важное, нужное дело и что шагаем в ногу с современной наукой - математикой, в соответствии с современным состоянием математического образования во всем мире.

Каждый год Коллегия Министерства просвещения РФ заслушивала отчёт о результатах внедрения новой программы, новых учебников математики в школах республики. С этим отчётом я, как заведующий сектором с самого начала в 1971 году я выступил на Коллегии перед нашим очень суровым и жёстким министром Даниловым Александром Ивановичем, который тогда возглавлял Министерство просвещения. Это был человек очень большой эрудиции, высокообразованный, но человек очень требовательный, жесткий и человек, который управлял Министерством хотя и разумно, но очень авторитарно. Когда я первый раз вышел с докладом на трибуну Коллегии, директор и зам. директора НИИ школ говорили мне о том, что если министр перебьёт (а он любил перебивать выступающих), нужно остановиться, дать ему высказаться (мог он высказываться даже минут 10), а потом продолжать свой отчёт с того места, где тебя прервали. При этом, никак не реагируя на выступление министра. Министр не любил никаких реакций, это он высказывался попутно. Так они мне сказали. Я согласился. Была распространена, подготовленная заранее справка, со статистическими данными о том, как проходит реформа по математике в каждом классе. Когда я зашёл на трибуну, то фактически комментировал её в своём докладе, представлял её более расширенно, давал детализированный вариант. Справка лежала на столе у членов Коллегии, в том числе и у министра. На выступление мне было дано 20 минут. После первых пяти минут, министр меня прервал и начал вставлять свои реплики, но я о предупреждении своего директора позабыл и где-то возразил министру. Сказал: «Александр Иванович, Вы не правильно меня поняли. Я имел ввиду вот это. А это совсем другое». Потом он ещё раз прервал меня. Я в одном месте согласился, что-то ему опять возразил, внёс свои соображения. Мне моя дирекция из-под стола показывала кулаки и призывала меня к полному молчанию. Министр вступал со мной в некую полемику, но потом останавливался, а я не продолжал от того места, на котором он меня прервал, а продолжал рассказывать о том, как проходила реформа в данном учебном году, соединяя нашу полемику вместе с изложением своего выступления. Самое интересное, что я уложился в нужное время. Министр сказал: «Спасибо. Достаточно». Потом он спросил: «У кого ка-

кие есть вопросы?». Директор института усовершенствования учителей, я уже не помню его имя, отчество, человек старше меня и опытнее, достаточно опытный методист, но не математик, задал вопрос о том, что у него есть сомнение. Он сказал, что я говорил о том, как развивалось математическое мышление учащихся 6 класса. И задал вопрос: «Что же Вы имели в виду, когда говорили, что шестикласснику приписывают термин «математическое мышление»? Когда о математическом мышлении можно говорить по отношению к детям такого возраста?» Когда я открыл рот, чтобы ответить, министр меня прервал и сказал: «Юрий Михайлович, попрошу Вас помолчать. На глупые вопросы попрошу Вас не отвечать. А вот от Вас (назвал имя, отчество директора) - директора института усовершенствования учителей как-то странно это слышать. Мы все тут понимаем, что имеется в виду под «математическим мышлением» школьника такого-то возраста. Нам определять это понятие не нужно. Мы понимаем, что имеется в виду. А Вы вот до сих пор не можете понять, что ребёнок тоже математически может мыслить в самом разном возрасте. Что это означает?». Далее министр спрашивает: «У кого есть ещё вопросы?». Вопросов, естественно, больше ни у кого не оказалось. Единственный, кто пришёл на выручку и самому министру был Алексей Иванович Шустов - заместитель министра, человек пожилой. Он мне сказал, что видит несоответствие моего выступления со справкой. Я сказал, что в целом реформа в первый год прошла удовлетворительно, в частности, по обучению геометрии по новым учебникам А.Н. Колмогорова. А вот в справке написано, что задачи на построение умеют решать только около 25 % учащихся, а 75% учащихся совсем не умеют решать такого рода задачи. О каком удовлетворительном состоянии обучения можно говорить? Я ответил Алексею Ивановичу, что обучение геометрии не складывается только из обучения решению задач на построение. Туда входит и изучение теории, изучение основных теорем школьного курса геометрии, решение задач на вычисление и доказательство. Да, этим типом задач школьники не овладели. Да, виноваты, может быть, учителя, мы будем разбираться. Виноваты в этом, наверное, авторы, не обратили на этого должного внимания. Но это не значит, что школьники не владеют геометрическими знаниями в том объёме, в котором это требуется программой. В целом, я же не поставил оценку хорошую, я поставил оценку удовлетворительную, как освоена новая программа по геометрии. Мой ответ удовлетворил и заместителя министра, и, видимо, самого министра. Меня посадили и министр сказал: «Спасибо Юрий Михайлович, за Ваше очень хорошее выступление. Я желаю Вам доброго здоровья и дальнейших успехов». Вот

после этого я в течение года ходил по Министерству в качестве именинника, потому что все говорили, что я первый человек которому министр за всё время управления министерством на Коллегии, во всеуслышание пожелал здоровья. Обычно он сурово отпускал любого выступающего и говорил: «Спасибо. Садитесь. Всё достаточно». И никак не оценивал положительно, а отрицательные реплики в его устах звучали неоднократно. Положительной оценки, как правило, не было. Я ходил в именинниках, а директор института меня тут же наградил премией в размере месячного оклада. Вот, что мне помнится из самого первого года реформы. Далее пошла сама реформа и каждый год отчёты.

Далее в течение 10 лет осуществлялась помощь на местах и ежегодные отчёты на Коллегии. Эти отчёты становились всё более и более пессимистическими. Пессимистическими они были не столько по содержанию, потому что в целом всё-таки знания учащихся оценивались «удовлетворительно», но они пестрели всякими замечаниями в адрес программы, учебника и жалобами учителей, методистов на то, что каждый год меняется и содержание учебников, и методические рекомендации. При этом меняется программа: одно исчезает, другое появляется, третье переставляется, и что в таких условиях трудно работать. Учителя, естественно, были правы. И министр на это реагировал достаточно резко.

Следует попутно заметить, что в 1972 году на очередной встрече заведующих кабинетами математики в Центральном институте усовершенствования учителей на летних курсах, окончание каждого года курсов сопровождалось небольшим банкетом, который устраивали сами участники вместе с сектором обучения математике НИИ школ в помещении нашего НИИ. Это было вместе с выпивкой, закусочкой. Всё делали вскладчину. На одном из банкетов я познакомился с моей дорогой Любочкой, моей дорогой женой, которой, увы, сейчас нет. У нас возникла (ну, если не с первого взгляда) очень большая, сильная, плодотворная, красивая любовь. Ну, это немного материал другого сорта.

Вернёмся к делу.

В 1978 году наш министр Данилов и всё министерство в целом, озабоченное тем, что реформа идет «ни шатко, ни валко», и что всё больше и больше проявляется её негативный характер, возникло положение, которое стало активно обсуждаться в прессе. Это была пресса не только педагогическая, и в ней говорилось о том, что учащиеся совсем не умеют выполнять простейшие элементарные математиче-

ские операции. Не могут к — прибавить — , вычисления типа 21*7 устно выполнить не могут. Выполняют в «столбик», и то с большим трудом. Не могут решать простейшие уравнения. А вроде бы всякие заумные математические вещи их заставляют выучивать. При поступлении в вуз они обнаруживают элементарную математическую безграмотность. Это стало уже проявляться повсюду, особенно по РСФСР. В республиках союзных об этом больше помалкивали, хотя положение там было ещё хуже. Союзные республики не могли выступать так резко против, так сказать, ЦК КПСС. В это время министр (я об этом узнал) поговорил с академиком Владимировым. Он ему предложил возглавить коллектив, чтобы написать учебники математики российские, нормальные, хорошие, доступные для детей. И чтобы всё-таки начать работу Российской Федерации по нормальным учебникам. По учебникам, как он сказал, русским для РФ. Академик Владимиров отказался, сказав, что он очень сильно загружен по своей основной работе - математической и педагогической. К сожалению, не чувствует себя уверенным в возможности эту работу возглавить. Об этом я узнал достаточно поздно. А примерно осенью 1978 года я получил указание министра явиться к нему в определённые часы. Я пришёл и у министра встретил Андрея Николаевича Тихонова. Министр при Андрее Николаевиче сказал мне: «Перед Вами Андрей Николаевич - академик, который согласился возглавить работу по подготовке новой хорошей доступной программы и учебников по математике. И я Вам предлагаю стать педагогическим руководителем этого коллектива. Коллектив Вы с Андреем Николаевичем подберёте, начнёте эту серьёзную и важную работу». Я был, конечно, был удивлен. Для меня это было неожиданно. Я спросил: «Могу ли я подумать?». Министр милостиво согласился. Он сказал, чтобы я думал до завтрашнего утра. «В 10 утра придёте ко мне и скажете Ваш ответ». Дома, посоветовавшись с моей дорогой Любовь Петровной, мы решили, что из тактических соображений я не могу отказать министру, из карьерных соображений тоже. Я уже к тому времени был утвержден в степени доктора педагогических наук и понимал, что реформа действительно зашла в тупик. Я почувствовал -моё увлечение не только прошло, но и увидел, что оно приносит явный вред нашему школьному образованию и математическому. Я решил, что надо соглашаться, надо действительно начинать эту контрреформу. Хотя, хорошо себе отдавал отчёт в том, что меня будут называть ренегатом, что все мои налаженные и нормальные отношения с НИИ СИМО, Академией педагогических наук будут испорчены окончательно и мне будет довольно трудно существовать в качестве глав-

ного оппозиционера, сторонников у которого ещё мало. Ибо реформа приобрела себе и среди методистов, и среди преподавателей вузов большое число сторонников, хотя и немалое число было противников.

Короче, я согласился. Министр к тому времени уже ещё раз пригласил Андрея Николаевича Тихонова. И А.Н. Тихонов познакомил меня с профессором Шавкатом Арифджановичем Алимовым. Сказал, что он даёт в помощь одного из своих лучших учеников, который недавно вернулся из США, знает прекрасно американскую школу, может поделиться опытом, владеет английским языком. И сказал: «Юрий Михайлович, не смотрите на него, что он слишком молодой, он очень способный человек». Ну, я поулыбался и сказал, что я и не собирался. Он сказал, что Алимов по национальности узбек. На что мой ответ был: «Меня не интересует, какой человек национальности». Вот началось наше сотрудничество.

Потом мы остались с Алимовым. Начали вместе с ним обсуждать кое-какие вопросы: на каких основаниях, на каких принципах строить новую программу и новые учебники, кого привлекать в качестве соавторов по учебникам геометрии, по учебникам алгебры, какого состава должен быть коллектив. Некоторое время спустя, министр, уже в присутствии заместителя министра, курировавшего меня, стал обсуждать мой статус. Сначала было предложение такое, чтобы дать мне отпуск как научному сотруднику на три года, чтобы я занялся этой работой и больше ничем не занимался. Министр поинтересовался, какая у меня будет зарплата. У меня тогда была зарплата 450 рублей. Если же меня отправлять в отпуск, как будто для подготовки докторской, то это было бы 270 рублей. Министр сказал: «Как же он будет терять в зарплате? Так нельзя. Надо оставить его в должности замдиректора, чтобы он получал ту же зарплату. Надо сохранить статус, чтобы был замдиректора, а не научный сотрудник. Так нужно и для дела, а ставку замдиректора на место Юрия Михайловича мы дадим дополнительную ставку. Юрий Михайлович будет заниматься только новой программой и учебником математики, и весь сектор обучения математике будет организован, представлен ему в помощь в этом важном деле. Это будет главная задача сектора. Юрий Михайлович будет ведать сектором и этой работой. Больше никакими лабораториями он заниматься не будет». Таково было решение министра Данилова. С этого решения началась наша работа. Причем выделили нам отдельную небольшую комнату, выделили две ставки лаборантов, и даже выделили микроавтобус, правда, без шофера.

Самое главное и трудное было то, что речь шла примерно в сентябре-октябре, и было сказано, чтобы в течение месяца надо под-

готовить программу, а примерно к марту-апрелю учебники алгебры и геометрии для 6 класса. Это должны быть пробные, экспериментальные учебники. Надо, чтобы их можно было издать к следующему учебному году, чтобы начать эксперимент. Это было очень сложно. Коллектив организовался сразу. Это был интересный коллектив. Я руководил целым коллективом, однако геометры работали как бы «наособицу». Так по геометрии был Эдуард Генрихович Позняк - профессор МГУ, Левон Сергеевич Атанасян - профессор МГПИ. Затем к ним присоединился Валентин Фёдорович Бутузов, который в то время был доцентом МГУ на физфаке. Он был учеником Э. Г. Позняка. Пока эта главная тройка начала работу над учебником и программой по геометрии. В составлении программы по геометрии я принимал активное участие. В подготовке учебников геометрии, как будет сказано позже, я уже активного участия не принимал. Для написания учебников алгебры состав коллектива определился достаточно быстро. В его состав вошли два физтеховских математика Михаил Иванович Шабунин и Юрий Викторович Сидоров, и два профессора МГУ - Владимир Александрович Ильин и Шавкат Арифджанович Алимов. Ну, а я был пятым.

Каждую неделю, мы собирались у меня в кабинете и «притирались» друг к другу. Все старались в срочном порядке написать учебники. Было очень любопытно. Сначала, вроде бы учитывая, скорость, необходимость быстрого движения, были разобраны все главы. Каждый писал какую-то главу для учебника алгебры для 6 класса по составленной уже программе. Потом мыслилось, что весь коллектив будет критиковать написанную главу и вносить в неё коррективы, правки. Таким образом, мы уже через неделю будем иметь первый вариант учебника. Потом он будет корректироваться, изменяться, дополняться, а задачи подберут нам лаборанты, которые в это время уже работали.

На деле это оказалось не так просто, потому что как только все принесли свои пробные главы и началось обсуждение первой главы, не помню, может быть даже я её писал, было раскритиковано всеми. Далее посмотрели вторую главу - результат тот же. Фактически каждый из авторов, принесших свой вариант, подвергся уничижительной критике и было решено, что главы надо писать вместе. Первый вариант - это канва, а сам текст будем писать прямо здесь, «на ходу». И вот, после того, как мы вместе этот текст черновой набросали, тогда уже стало возможным думать о его отделке. Поэтому работа сильно затормозилась, а затем стала довольно напряжённой.

Перед этим, надо сказать, что произошло важное событие. В декабре 1978 года произошло заседание Отделения математики, на котором была принята Резолюция о том, что действующие в СССР учебники и программы по математике неудовлетворительны. Отделение математики проголосовало за эту очень жёсткую Резолюцию, которая была направлена в Министерство просвещения СССР. В этой же Резолюции Отделения математики АН СССР говорилось о том, что Отделение математики поручает Министерству просвещения РСФСР подготовить новую программу и подготовить новые учебники математики. Для этого в качестве научного руководителя выделяли академика Андрея Николаевича Тихонова и создали комиссию по реформе математического образования в составе академика А. Н. Тихонова, A. В. Погорелова, академика Л. С. Понтрягина, академика B. С. Владимирова. О деталях этого собрания можно прочитать в книге «Русская школа и математическое образование» том 3, поэтому я могу это опустить. Единственное, что я могу сказать. Вышла, сравнительно недавно, брошюра Александра Михайловича Абрамова, где рассказывается об этом совещании. В ней приводится фактически моё выступление с проектом новой программы, которое прошло нормально, успешно. Но там А. М. Абрамов пишет, что голосование было не отчётливое, непонятно кто был «за», кто был «против». Это неправда. Я сам присутствовал на этом собрании. Председательствовал академик Н. Н. Боголюбов. Когда прослушали выступление А. Н. Тихонова, Л. С. Понтрягина, А. Н. Колмогорова, и Л. В. Канторовича, Н. Н. Боголюбов предложил Проект Резолюции. Он сказал: «Давайте не будет голосовать кто «За». Мы сразу спросим - кто «Против». Голосование сделаем открытым и кто «Против», поднимут руку. Не будем считать «За»». Далее он спросил: «Кто «Против?». «Против» было три руки. Это были чл.-корр. из Новосибирска Годунов, академик Канторович и академик Соболев. Три голоса «Против». «Кто «Воздержался?» - спросил Боголюбов. Поднялась одна рука. Это Андрей Николаевич Колмогоров воздержался от голосования по этой Резолюции. Все остальные были «За», т.е. руки не поднимали. Н. Н. Боголюбов сказал, что «практически единогласно мы эту Резолюцию принимаем». Вот так было дело на этом собрании.

Далее пошла наша работа. Были подготовлены вовремя пробные учебники и по алгебре, и по геометрии. К следующему учебному году к 1980-му они были изданы в качестве пробных.

Сразу наше Министерство определило и районы экспериментальной проверки. Сначала это было очень небольшое количество школ в трёх районах Москвы, в трёх районах Ленинграда, в одном

районе Нижегородской области, Свердловской области, Ростовской области и т.д. В общем, перечень областей тоже можно найти в книге «Русская школа и математическое образование». Потом, когда учебники в своём первом варианте показали, что они «съедобные», министр расширил эксперимент. Это было через несколько лет. Эксперимент уже был доведён до размеров области. Весь Ленинград перешёл, вся Ростовская область, Свердловская область, Нижегородская область, Мордовия перешли на эти учебники. А Москва не захотела переходить полностью на наши книги. Потихоньку и в тех трёх районах, где шёл эксперимент, всё заглохло. Поскольку там, в качестве методистов работали сторонники колмогоровской реформы, как раз, противники контрреформы.

О том, как проходит наша работа по контрреформе, как организуется работа над учебниками, программами и какие даёт результаты их экспериментальная проверка в школе, об этом тоже были заседания Коллегии, на которых и А.Н. Тихонов, и я с неким рассказом, отчётом что сделано за каждый год. И Коллегия Министерства просвещения РСФСР отслеживала очень внимательно, как идёт работа, к каким она приводит результатам. Поэтому работа была очень напряжённая, но она была жёстко регулирована. К сожалению, Министерство просвещения СССР, конечно, встретила эту контрреформу «в штыки» и постаралось всеми правдами и неправдами сохранить позиции не столько свои - научно-методические, сколько позиции организационные: сохранить авторские коллективы, сделать «хорошую мину при плохой игре», сохранить свой статус, своё влияние на систему математического образования.

В 1980 году вышла статья в журнале «Коммунист» Льва Семёновича Понтрягина. Это была уничижительная статья по поводу теоретико-множественной концепции и программы школьного курса математики. Статья очень резкая и очень своевременная, потому, что совсем наша контрреформа была спущена «на тормоза». И вот статья Л. С. Понтрягина всё встряхнула, вынудила Министерство просвещения СССР отвечать «Коммунисту», что «мы, мол, понимаем, что тут непорядок и мы очень сильно стараемся», что они якобы активно включились в контрреформу. И что движение «Назад к Киселёву» они признают правильным и т.п. На деле это было не так. Кое-какие детали есть в книге «Русская школа и математическое образование», об этом там можно прочитать, поэтому мне можно об этом не говорить.

Критика в адрес наших учебников стала повсеместной. Всё-таки Министерство просвещения СССР сумело определённым путём разъединить академический коллектив, сделать академика Погорелова

из сторонника контрреформы, не то, что её противника, а её автономного будущего автора учебника геометрии. Человека, который самостоятельно осуществлял контрреформу, в частности, контрреформу школьного геометрического образования. Точно также Л.С. Понтрягин и И.М. Виноградов были отодвинуты от А.Н. Тихонова разными приёмами и обстоятельствами, о которых, может быть, говорить и не нужно. И А. Н. Тихонов возглавил другую Комиссию. Из одной Комиссии образовалось три Комиссии, связанных с контрреформой. Это были Комиссии Л.С. Понтрягина, И.М. Виноградова и А. Н. Тихонова. Далее была организована очень жёсткая критика, которая фактически буддировалась сверху. Критика осуществлялась со стороны Академии педагогических наук. Это было НИИ СИМО. Там пришлось нам - всем авторам присутствовать на соответствующем заседании, где выступали не только сотрудники самой Академии, но и сотрудники института им. Стеклова, в частности, Долбилин, А. С. Мищенко - человек, всегда сопровождавший Льва Семёновича Понтрягина - профессор МГУ и будущий редактор учебников алгебры профессор В.А. Теляковский. Вызывали нас «на ковёр» и в Стекловку, где тоже целый ряд математиков наводили критику не на контрреформу, а на наши учебники: и программа не такая, и учебники не такие. Якобы учебники колмогоровские не намного хуже, чем наши. И вот был интересный разговор, который я своим ученикам рассказывал, он был такой важный, познавательный. Я его воспроизведу.

Во время обсуждения в Стекловке, когда закончилось обсуждение на наши выступления, выступлениями наших оппонентов, в конце уже кулуарно стали проходить обсуждения. Алимов с профессором Адяном обсуждал какие-то неполадки, которые тот нашёл в учебниках, а я (тогда я интенсивно курил) пошёл с сотрудниками Стекловки, с академиком А.И. Погореловым, как сейчас помню, с чл.-корр. Делоне и было ещё двое-трое математиков, пошли курить. Там мы курили и обменивались какими-то мнениями. Это были люди настроенные более-менее нейтрально. И сам Погорелов был настроен нормально. Он говорил, что по геометрии напишет лучше, поэтому ему геометрия не нравилась совсем. Относительно учебника алгебры он, так сказать, совсем высказывался положительно. Подошёл профессор Теляковский, даже поздоровался. Я теперь не помню: курил он или нет. Он подошёл к нашей группе. Я стоял в группе этих математиков. Мне он сказал: «Юрий Михайлович, Ваши учебники вообще неплохие, но у них есть большой главный недостаток - научный уровень их низок. Вот об этом мы сейчас ведём речь. А так они методически, вроде бы, нормально составлены, а научный уровень низок». И

вот я тогда сумел найтись. Я сказал: «Вот Вы - математик, я - педагог-математик. Давайте мы с Вами рассуждать как математики. Давайте сначала вместе, вот здесь в присутствии ещё третьих лиц, определим, что мы будем понимать под научным уровнем для учащегося 6 класса, какой уровень мы назовём научно-достаточным. И тогда, если мы с Вами определим эту планку, тогда Вы мне покажите, что наш учебник вот по таким-то показателям ниже этой планки, а я, естественно, попытаюсь Вам показать, что он дотягивает до планки, а может кое-где и переходит. Мы определим эту планку уровня». На что Теляковский сказал: «Нет. Я на такой вопрос ответить не могу. Так сразу определить научный уровень учебника для школы». Я тогда его спросил: «А на каком же основании Вы, математик делаете такое заявление, что научный уровень низкий, для тех учебников, которые мы подготовили?» Он постучал по голове пальцем и сказал: «Вот на основании моих собственных соображений, на основании моего опыта». И тогда я тоже постучал по своей голове пальцем и сказал: «Вы знаете, а вот в отношении школы у меня и опыта и соображения больше, чем у Вас. Поскольку я 16 лет проработал учителем и знаю школу, а Вы ни одного урока в школе не дали, насколько я знаю». Все засмеялись. Он смутился и сказал: «Мне тут трудно возразить, но я думал, что Вы меня поймёте». Я сказал: «Я пытался Вас понять, но, к сожалению, мне это не удалось, потому что это не рассуждение математика, не заключение математика. Оно ничем не обоснованно». На этом и кончился такой вот любопытный разговор. Вот математик, а это было неоднократно, в нашей методике случалось, что доктора физико-математических наук, люди, которые достаточно серьёзно занимаются математикой, являются специалистами в области математики-науки считают, что школьная математика и методика математики вообще вещи такие, о которых они могут судить «с лёта». Вот как не напрасно говорят, что в педагогике и в медицине каждый человек «специалист», так оно и есть.

Тем не менее, не смотря на сопротивление Министерства просвещения СССР, контрреформа все-таки была осуществлена и учебники перешли из экспериментальных в разряд пробных, а из разряда пробных - в разряд тех, которые утверждаются Министерством просвещения. К этому времени уже и Министерство просвещения СССР исчезло. Организован был Госкомитет по образованию, который возглавил Ягодин. Прокофьева не стало. К сожалению, не стало уже и Александра Ивановича Данилова, его первого заместителя Николая Васильевича Александрова - тех людей, которые эту реформу фактически возглавляли со стороны Министерства. Остался Георгий Петро-

вич Веселов, который тоже принадлежал к числу руководителей. Он был куратором нашего института, уже стал министром. Но у него, естественно, силы было малость послабее. Поэтому, хотя он тоже очень чётко всё отслеживал, был в контакте с Андреем Николаевичем Тихоновым, но в один момент, когда я был на совещании в Госкомитете (тогда ещё министром перед Г.А. Ягодиным стал С.Г. Щербаков), С.Г. Щербаков собрал представителей школьной математики и методики: НИИ СИМО, НИИ школ, институтов усовершенствования учителей. Было на совещании человек пятнадцать. И вот Щербаков собрал совещание, на котором от НИИ СИМО были и В.В. Фирсов, и В.М. Монахов, и Г.Г. Маслова; от НИИ школы был я, был В.И. Коротов - заместитель министра просвещения ССР и Г.П. Веселов - тогда еще заместитель министра РСФСР. Я сидел рядом с Г.П. Веселовым. С.Г. Щербаков начал совещание. Я очень хорошо помню, что именно он сказал, поскольку я «в красках» пересказывал Андрею Николаевичу, когда мы собирались у него дома. Щербаков провёл рукой по горлу поперёк и сказал: «Вот мне Ваша математика вот здесь сидит». Далее показал большой палец на потолок и сказал: «Вверху не понимают до сих пор, почему я тут не могу навести порядок, решить, чтобы все вы шли «в одной упряжке» и все шли в нужном направлении. Мне до пенсии осталось три года и я хочу, чтобы эти три года мне пенсию не испортили. Меня там не поймут, если я там доложу, что у нас получается «разнобой»: Министерство просвещения РСФСР тянет в одну сторону, а Министерство просвещения СССР в другую сторону. Находите общий язык как хотите. Я хочу уйти на пенсию со спокойной душой». Я Андрею Николаевичу рассказываю о том, что сам начал прикидывать, сколько мне осталось до пенсии. Мне тогда осталось примерно четыре года. Тихонов сказал: «А Вы сказали, сколько Вам осталось до пенсии?». Я ответил, что промолчал и сидел просто его слушал. Совещание окончилось ничем. Щербаков нам «попенял» и все разошлись. Конечно, никто не стал «брататься» и никто не стал думать, как находить общее положение. Это была ситуация, когда «дрались паны, а у холопов чубы трещали». Как обычно у нас и бывает.

Тем не менее, Андрей Николаевич Тихонов, несмотря на то, что уже в Академии наук в отделении математики было организовано некое ему противодействие, у него был очень высокий авторитет и «на веху»: в ЦК КПСС. Он был тогда и директором института прикладной математики, который ранее возглавлял М.В. Келдыш, и в это же время был деканом ВМК МГУ в университете. У него, как у директора была так называемая «вертушка», т.е. прямая связь с ЦК

КПСС. Он очень тесно общался с Михаилом Васильевичем Зимяниным - секретарём ЦК КПСС. Именно он ведал вопросами науки и образования. Зимянин поддерживал эту реформу и с самого начала. Может быть, это было не так открыто, поскольку в ЦК КПСС был и сам М.А. Прокофьев (он был министром просвещения и членом ЦК), и поддерживающие его люди. М.В. Зимянин, тем не менее, с А.Н. Тихоновым договорились о том, что они распространят все учебники на всю Российскую Федерацию. Поскольку к тому времени прошёл Всесоюзный конкурс на написание учебников математики. Наши учебники тоже заняли призовые места. Учебник геометрии занял первое место, а учебник алгебры - второе или третье. Первые места заняли учебники, которые писали авторы колмогоровской реформы. Они были переработаны и стали практически копировать наши учебники, но, тем не менее, места свои не потеряли. Влияние вверху было очень сильное. Было решено, что Российская Федерация полностью перейдёт на наши учебники, а не только в тех областях, в которых это шло. Уже М. В. Зимянин, по словам А.Н. Тихонова, которыми он со мной поделился, что через неделю будет дано указание в Министерство из ЦК о том, что уже со следующего учебного года учебники математики по всей России будут эти. Тогда речь шла об одном стабильном учебнике.

Через неделю ничего не произошло. И где-то дней через десять я встретился с Андреем Николаевичем, он сказал, что говорил с М. В. Зимяниным и, что получилось следующее. На следующий день, после того как Зимянин принял такое решение, стало известно противникам нашим. На следующий день к члену Политбюро Егору Кузьмичу Лигачёву сумели добиться на приём три методиста - москвича: Полина Борисовна Ройтман, Ягодовский и ещё кто-то третий, я забыл его фамилию. Они сказали, что наши учебники никуда не годятся. Ничего не надо менять. Надо пользоваться учебниками переработанными, но написанными старыми и опытными коллективами. Лигачёв вызвал Зимянина и сказал: «Не надо ничего расширять. Оставьте эти РСФСР-кие учебники в тех областях, в которых они идут. Пусть они там по ним там и работают. Распространять их я считаю не надо».

Зимянин Тихонову сказал: «Ну, против члена Политбюро, Андрей Николаевич, я, конечно, возразить ничего не могу. Я вынужден подчиняться его такому указанию. Так что у нас тут с Вами пока не получилось, но будем думать, как будем идти дальше». Тем не менее, де-факто: реформа все-таки осуществилась. Не стало Андрея Николаевича Тихонова, не стало и наших министров, не стало и Зимянина,

не стало очень многих. Реформа прошла и даже развернулась. Настали, так называемые, рыночные отношения. Учебники стали приносить прибыль издательствам. Это были громадные прибыли. Неплохо стали обеспечиваться и авторы, хотя им шёл небольшой процент. Но, тем не менее, они стали «кормить» и авторов. Наши учебники действуют до настоящего времени.

К 2000-му году учебник 7-го класса имел 15 изданий; 8-го класса - 14 изданий; 9-го класса - 12 изданий; 10-11 класса - 14 изданий. Кроме того, изданы, естественно, несколькими изданиями рабочие тетради к этим учебникам, а также вышло второе издание учебника «Математика для гуманитариев» и учебник для профильной школы издательства «Мнемозина» учебник для 10-11 класса - тоже 3 или 4 издания - это авторский коллектив тот же.

Если по временным рамкам: с 1978 года по 2008 год - это мы покрыли 30 лет, мы уже приблизились, если уже не достигли рекорда Андрея Петровича Киселёва. Правда, в 2008 году сумели, всё-таки, противники, которые остались и до сих пор, глядя на учебники, которые идут под титулом мощного руководителя академика А.Н. Тихонова, уже видимо сыновья тех или молодые последователи тех, кому Андрей Николаевич был не по-нраву, сделали так, что из списка учебников, рекомендованных Министерством образования и науки, учебники Ш.А. Алимова исчезли. Заметим, кстати, что издательство «Просвещение» выпускает учебники математики для профильной школы, где первым автором стоит Ю.М. Колягин. Отсюда можно сделать один бесспорный вывод, что учебники Ш.А. Алимова не рекомендовали, хотя они зарекомендовали себя, не потому, что там авторы Колягин, Шабунин и другие, а потому, что они всё ещё держат марку Андрея Николаевича Тихонова. Об этом и само издательство, между прочим, сказало. И издательство «Просвещение» собирается на следующий год снова дать на экспертизу РАН и РАО. В 2007 году РАН дало все отрицательные заключения, а РАО дало положительные заключения, но, тем не менее, решение было отрицательное. А в марте 2008 года будут ещё раз подавать на новую рецензию, на постановку грифа. Это уже, якобы, переработанное издание в тех вариантах, в которых рекомендовалось экспертами. Издательство заинтересовано в получении прибыли, а мы заинтересованы не только в получении гонорара, но и в том, что пока учебников более пригодных, доступных для наших школьников не появилось. Не появилось учебника лучшего. Много появилось учебников, которые можно использовать, и с успехом в процессе преподавания математики в школе, но учебника, который пока бы превзошёл учебники Ш.А. Алимова по своей особен-

ной доступности, и по хорошему уровню, понимаемому правильно уровню научности, пока не появилось.

Что ещё можно добавить к моему участию в контрреформе. Есть и позитив. В 1983 году были очередные выборы в Академию педагогических наук. Тогда она ещё так называлась. Кандидаты, те, кто подавал свои заявки на избрание, определённым образом просматривались ЦК КПСС на предмет того, чтобы ненужных людей туда не попадало, а нужные люди, чтобы попадали. Поэтому не всё зависело от чисто человеческого голосования, во многом играла роль и позиция руководства Академии, и позиция Президиума Академии. Как в «большой» Академии, так и в Академиях «малых» субъективное с объективным всегда перемешивается в самых невообразимых количествах. Вот здесь я во второй раз подавал в член-корреспонденты. И на этот раз меня поддержал министр просвещения РСФСР Веселов. Разговор произошел с Президентом Академии педагогических наук Михаилом Ивановичем Кондаковым, где министр Г.П. Веселов сказал, что мы рекомендуем Колягина для избрания в член-корреспонденты. Хотя сам Кондаков хотел другого человека. Получилось, что я присутствовал при этом разговоре, поэтому я и знаю. А второе, когда я неожиданно узнал, ибо я на выборы не ходил, что я избран. Мне позвонил вице-президент. Он сказал, что Андрей Николаевич Тихонов звонил специально и президенту, и ему. Тихонов сказал: «От моего коллектива шесть человек баллотируется в член-корреспонденты. Все очень достойные люди. Все прекрасны математики-педагоги, но я понимаю, что шесть человек это нереально, чтобы все они стали членами-корреспондентами. Я считаю, что в первую очередь я ставлю Юрия Михайловича Колягина. Считаю, что он наиболее достойный избрания на настоящий момент. Поэтому прошу учесть и моё мнение, прошу Президиум тоже поддержать Колягина на выборах». Вот так получилось, что при поддержке с двух сторон, наверное, не столько по моим заслугам, сколько благодаря поддержке, я и стал членом-корреспондентом в Академии педагогических наук СССР.

Потом, когда СССР исчез, Академию фактически закрыли. В её руинах оказалась Российская академия образования, с совсем другим составом академиков. Сначала решался вопрос о том, что член-корреспонденты АПН могут подписываться своими званиями, но к РАО они уже отношения не имеют. Потом вторым вариантом было, что из них будут отбираться те, кто годятся для РАО. И, наконец, третьим вариантом, который сумели пробить бывшие члены Академии педагогических наук, а там тоже было немало влиятельных лю-

дей, что просто автоматически всех членом АПН СССР перевели в состав членом Российской академии образования.

В 1993 году я по совету Вадима Семёновича Леднева академика, ныне, к сожалению, покойного, не собирался, но подал заявку на избрание в академики. Для этого нужно было быть член-корреспондентом. И меня, к моему удивлению, вместе с Григорием Давыдовичем Глейзером избрали в состав Академии отделения общего и среднего образования. Сложилось так, что я - член-корреспондент АПН, а академиком стал Российской академии образования. И те академики АПН, которые голосовали в своё время за меня, как за члена-корреспондента, за избрание меня в академики - не участвовали. Хотя со многими у меня сложились нормальные, хорошие человеческие отношения.

Увы, ушёл из жизни Андрей Николаевич Тихонов. Ушёл из жизни Эдуард Генрихович Позняк. Ушли из жизни те, кого я считал не только близкими людьми мне. Э.Г. Позняк был мой друг. А.Н. Тихонова я считаю своим третьим учителем, который тоже мне очень много дал. Поэтому в какой-то степени я удовлетворён тем, что я сумел в МГУ-ский сборник, посвященный 100-летию со дня рождения А.Н. Тихонова написать статью под названием «Педагогический подвиг Андрея Николаевича Тихонова», ибо его участие в школьных делах упорно до сих пор замалчивается. Я удовлетворён тем, что мне удалось выступить на научно-методическом совете, который возглавляет сейчас Лев Дмитриевич Кудрявцев, в присутствии сына Андрея Николаевича Тихонова - Николая Андреевича Тихонова, профессора МГУ, с рассказом об Андрее Николаевиче и о том, как мы у него собирались регулярно, докладывали о ходе работы над учебниками, спрашивали у него совета, слушали его указания. Поскольку Андрей Николаевич в определении идеологии книги, в определении структуры книги, в определении многих принципов книги принимал самое активное участие. Он не был номинальным научным редактором, который только ставит свою фамилию на обложке.

В заключении, может быть стоит рассказать об одном из совещаний, проходившем где-то в 80-х годах. Оно происходило, если память мне не изменяет, в Чернигове или Могилёве. Министерство просвещения СССР, АПН СССР активно боролись с нами против внедрения наших учебников и программ повсеместно, тем более в СССР, а не только в РФ. Выступали с докладами о переработанных учебниках академических под редакцией С.А. Теляковского и учебниках геометрии Погорелова, который, кстати, оказался очень неудачным, гораздо более неудачным, чем был учебник А.Н. Колмогорова. А этот учебник

был очень интересным, конечно, он не пригоден для массовой школы. Если бы это была школа с математическим уклоном, там бы занимались одарённые дети, то он у них, наверняка, прекрасно и прошёл бы учебник при опытном учителе. Когда выступали на этом Всесоюзном совещании мне был задан вопрос, кем - не помню, кто-то из методистов педвузов того времени - «Как же, Юрий Михайлович, у Вас же больше 250 трудов (кто-то подсчитал сколько у меня работ) и из них в той или иной степени теоретико-множественной реформе посвящена добрая половина, если не больше работ. Это получается примерно 130 Ваших работ. Теперь Вы выступаете в качестве противника этой реформы школы. Значит, эти работы считать не нужно». Я на этот вопрос ответил: «Это как Вам угодно. Если Вы найдёте в них рациональное зерно, значит, Вы можете считать, что эти работы имеют пользу, значимость. А если хотите, считайте, что они не нужные. Ну, у меня останется 120 работ. Я как-то переживу этот момент. Не за количество научных трудов я свою жизнь тратил, чтобы написать как можно больше. Как Вам угодно, так и понимайте. Суть только в том, что когда я был активным сторонником теоретико-множественной реформы, я был активным её «продвигателем». Я был тем, кто стоял у её истоков. А теперь я встал на противоположную позицию и пересмотрел свои взгляды. Меня пересмотреть свои взгляды заставили жизнь нашей школы, меня заставила практика, меня заставила повышенная с прошлого квалификация методиста-математика. Ну, и, наконец, меня заставил мировой опыт школы, ибо от теоретико-множественной реформы школы Западной Европы, Америки, Канады отказались тогда, когда мы только начали её внедрять. И вот этот удивительный факт ещё требует своего объяснения». Потому что, когда я примерно в начале 80-х годов был в Канаде в командировке и стал спрашивать, как у них проходит теоретико-множественная концепция в массовой школе. Меня долго не могли понять. Только, когда я называл имя Бурбаки, они говорили: «А, это речь идёт об этой болезни бурбакисткой, мы эту болезнь преодолели 10 лет назад. Вот посмотрите наши учебники». Мне показали классические традиционные учебники, традиционные курсы евклидовой геометрии, традиционные курсы алгебры. И ничего теоретико-множественного там не осталось. Это было фактически в то время, повторяю, когда наша реформа начинала «набирать обороты». Чем вызвано такое отставание? Трудно сказать. Я помню, то же самое было и с обучающими машинами. Компьютеров ещё не было. Были такие обучающие машины, в основе которых использовались тесты вопросно-ответной формы. Надо было механически осуществлять выбор ответа. Это система программиро-

вания Скиндера и Краудера, насколько я помню. Эти обучающие машины были сначала внедрены в высших военных учреждениях, а затем постепенно стали переходить в школу. Так от этих обучающих машин Америка отказалась, а мы начали только что внедрять. Почему-то наши просвещенские руководители всегда действовали с опозданием. Это наводит на плохую, ничем, конечно, не доказанную мысль о том, что кто-то как бы специально делал по принципу - «дай вам Боже, что нам не гоже» и то, что у нас не пошло, что у нас отработано, что у нас устарело, то это пожалуйста. Мы готовы с вами поделиться. Получается, что кто-то находился поделиться с нами устаревшим, а у нас находились люди, которые принимали забытое старое за совершенно новое и современное. И старались «с пеной у рта» внедрять. В наше рыночное время такие вещи проходят, ну тут-то они объяснимы: кто-то получает какую-то взятку. Поэтому продукты типа скажем «ножек Буша» куриных, специально обработанных, идут на наш отечественный рынок, а наши курочки остаются голодными. Это очевидно, что создается система, отношения которой расторгнуть себе дороже, будешь платить большую неустойку. А вот кто заключал соглашение относительно внедрения в массовую школу теоретико-множественной концепции школьного курса математики, когда Запад полностью убедился в том, что эта система для массовой школы не годится? И, когда опыт её успешного внедрения был реализован только в Бельгии, совсем в маленькой стране, учитывая, что наши размеры сопоставимы, разве что, с размерами Соединенных Штатов Америки, с количеством школ там, то надо было думать, что, конечно, в маленькой стране можно осуществить реформу, если там имеется сотня небольших школ, можно собрать всех учителей и объяснить суть и детали. А вот как это сделать по такой громадной стране, как Россия, а тем более СССР, это было, по меньшей мере, утопией. Этими утопическими взглядами обладал, увы, и Ваш покорный слуга. Тут ничего не поделаешь. Факт остаётся фактом. Я «приложил руку» и к началу этой реформы, и к проведению этой реформы в жизнь, ну, и к похоронам этой реформы. Так, что отвечать на вопрос: «Что делать?» - это сложно и настоящего ответа до сих пор нет, ибо элементы теории вероятностей, например, которые просятся сейчас и уже давно в школу. Сто лет назад уже предлагались в России к внедрению с написанием учебников. Профессор Павел Алексеевич Некрасов этим занимался, но так как это был профессор православный, то о нем никто не упоминал совсем. Многое сейчас в школу не вошло что, наверное, надо было. То есть, вопрос «Что делать?» остался открытым до сих пор. Более того, он усугублён и тем, что специалистов в области управле-

ния нашим образованием стало намного меньше, чем их было в советское время, ибо очень много людей ведают и образованием, и наукой, тех людей, которые ни в образовании, ни в науке не являются специалистами даже средней квалификации. А вопрос «Кто виноват?» гораздо легче решаемый в нашей стране. Виноват в том, что реформа не пошла - Колмогоров, виноват в том, что контрреформа - Тихонов с Понтрягиным, в основном - Понтрягин. Забыли о том, что академики Владимиров, Тихонов и Понтрягин в 1979 году в №2 журнала «Математика в школе» выступили с совместной статьей относительно принципов построения курса математики, который им представлялся наиболее разумным и правильным.

В период, когда мне пришлось активно трудиться, внедряя так называемую «колмогоровскую» реформу в массовую школу, а затем с не меньшим рвением работать в направлении контрреформы («Назад к Киселёву»), под руководством академика А.Н. Тихонова, естественным был накал борьбы за педагогическую истину. Мои коллеги по НИИ Школ поздравили меня с Новым 1981 годом следующим посланием.

ПОСЛАНИЕ

Боярину Юрию сыну Михайлову, благодетелю всея физико-математической вотчины верноподданные меньше челом биют.

Челом биют, моля их речи недостойные выслушати, во гнев не вошедши.

«Любим мы Вас, боярин, как грамоте много умеющего. Речам Вашим на ученом Вече много дивилися. Ещё пуще радеем при речах барских на застольях хмельных.

Привыкли мы понимать в Вас правителя незлобливого, благочестивого, гораздо дельного. Кажись, лучше и бывать нельзя.

Ан дошли до нас слухи, боярин, что приняли Вы бой страшный за истину святую, научную. Храбро стояли! Достойного ворога насмерть крушили, прочих нечестивых молчанием умелым да улыбкой ясной умолкнуть заставляли.

Уж как-ойт, боярин, мы за Вас довольны! Кажись, на коленях бы до Вашей светелки об одном окне поползли, да, чай, даже зрелище непотребно будет. У предводительницы-то Галины свет Михайловны в коленке болесть завелась. Молодица Валентина шибко быстро коленями егозит: не попридержи - мимо проскочит. Остальные -то вовсе плохи: ленимся лежать во хвори гриппозной.

Будь здоров, Боярин, да счастлив, да удачлив во веки вечныя.

Глава 2. Мои учителя

2.1. О тех, кто учил нас и учил тех, кто учил Вас1

Немного о своих школьных учителях

Итак, мы вплотную подошли к рассказу о кардинальной реформе математического образования 70-х годов XX столетия. Так случилось, что старший из авторов этой книги принял самое активное участие в этой реформе (и последовавшей за ней контрреформе) сначала как убеждённый ее сторонник, а впоследствии, как не менее убеждённый её противник. Это был период окончательного становления меня как учёного-методиста. Понятно, что я стал им «на плечах» своих учителей - тех, кто учил меня непосредственно, и тех, с чьими трудами я знакомился самостоятельно. Среди них были и активные сторонники резкой реформы, и (достаточно, правда, пассивные) её противники. Но и те и другие были ведущими учёными, известными методистами, принимавшими самое деятельное участие в подготовке и воспитании будущих и работающих учителей математики. Поэтому мы считаем уместным прервать повествование о ходе описываемых событий в отечественном образовании и представить моих, ваших (и надеюсь будущего поколения) учителей.

У каждого народа и у каждого человека есть своя история, свое прошлое. Нередко можно услышать выражение «обозримое будущее», хотя в нем очень мало смысла: даже ближайшее будущее нам неизвестно. Более содержательным является выражение «обозримое прошлое», особенно если понимать под ним прошлое, прожитое одним поколением или отдельным человеком. На Руси никогда не жаловали Иванов, не помнящих родства, прежде всего потому, что именно от родни, от своего прошлого человек часто приобретал много хорошего для себя, многому учился. Помня об этом, я хотел бы поделиться с вами некоторым опытом из своего «обозримого прошлого» - прошлого, касающегося своего образования и воспитания. Человек часто бывает необъективен в своих мемуарах, прежде всего потому, что вольно или невольно ему хочется представить себя в лучшем виде, чем это

1 Материал опубликован в книге: Колягин Ю. М, Саввина О. А., Тарасова О. В. Русская школа и математическое образование: Наша гордость и наша боль. Ч.III. Вторая половина XX века и начало XXI века / Ю. М. Колягин, О. А. Саввина, О. В. Тарасова. - 3-е изд. - Орел.: ООО Полиграфическая фирма «Картуш», 2007. - 273 с.

есть на самом деле. Но я буду говорить здесь не о себе, а о других, о тех Учителях, у которых я учился математике (и, естественно, многому другому важному и полезному), благодаря которым я стал тем, кем стал. Я постараюсь быть объективным, придерживаться только фактов; однако мой субъективизм все-таки проявится: я буду говорить о тех учителях, кого я любил и ценил. Разговор этот я считаю важным и потому, что эти люди учили и воспитывали не только меня, а и многих других. Более того, имена одних еще на слуху, других - мало кто знает. Многих из них нет в живых, а о них следует помнить: они этого заслуживают, их жизнь и деятельность поучительны.

Начну с рассказа о тех, кто меня «образовывал» лично, а потом скажу и о тех учителях, по учебникам которых я учился и учил математике и методике обучения математике сам, работая школьным учителем, а затем преподавателем педагогического вуза.

Чуть-чуть о своих школьных учителях. Моя жизнь сложилась так, что мне пришлось жить в разных городах, а значит, учиться в разных школах. Может быть, поэтому в моей памяти остались только два школьных учителя - Зоя Владимировна Берзон и Иван Иванович Никитин.

Зоя Владимировна была моей учительницей в начальных классах московской школы № 327. Затем, по-видимому, заочно окончив педагогический институт, она продолжала обучать меня русскому языку и литературе и дальше - в V-VI классах. Я не помню, как она нас всех учила математике и языку, но во многом именно благодаря ей я пишу всегда грамотно и люблю литературу. Она была нашим классным руководителем вплоть до VII класса (в VII классе я уже учился в другой школе). В другую школу я поступил, имея подписанную Зоей Владимировной характеристику, краткость и четкость которой врезались в мою память: «Учится хорошо, может учиться отлично. Очень много бегает по коридору». Учиться хорошо я продолжал; бегать по коридору постепенно перестал.

Иван Иванович Никитин, мой дед, сын рабочего Путиловского завода, был удивительным человеком.

Никитин Иван Иванович (1892-1968)

Он родился 10 сентября 1892 г. в Петербурге. Рано став сиротой, он учился последовательно в приютской, а затем в городской начальной школе, в ремесленном училище-интернате графини Паниной. Начав работать на заводе, он самостоятельно подготовился и сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости.

В 1910г. поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, который окончил в 1916г. Его учителями в университете были В. А. Стеклов, Ю. В. Сохоцкий, А. А. Марков. По принципиальным соображениям (учился не ради бумажки, а ради знаний) он по окончании и сдачи выпускных экзаменов отказался от диплома и женился на моей бабушке Вере Владимировне Ивановой, у которой к тому времени было четверо детей. Сразу отмечу, что бабушка оказала на мое духовное воспитание громадное влияние; до сих пор помню об её эрудиции, о прекрасном владении французским языком, глубоком знании отечественной литературы. А она имела лишь среднее образование: с серебряной медалью окончила дореволюционную гимназию!

В 1918 г. дед уехал в Сибирь, где начал работать школьным учителем математики. И. И. Никитин прошел большой педагогический путь: четверть века - школьный учитель, пять лет - преподаватель рабфака им. К. Либкнехта в Москве, старший преподаватель кафедры математики и физики Бийского учительского института, а затем около 30 лет преподавал в Орехово-Зуевском педагогическом институте.

Сразу после Великой Отечественной войны (по своему запросу) он, как ни удивительно, получил из университета подлинник своего диплома (архивы Петербургского университета пережили и революцию, и войну). В 1948 г. защитил кандидатскую диссертацию; стал доцентом, зав. кафедрой математического анализа. Скончался Иван Иванович в 1968 г.

Меня он учил математике в старших классах школы г. Бийска Алтайского края в военное время. Был очень строг, объективен до щепетильности, добивался от нас, школьников, только осознанных и прочных знаний, преподавал вдохновенно. Он и привил мне любовь к математике. Именно по его совету я поступил на заочное отделение физмата МОПИ им. Н. К. Крупской и с 1953 г. начал работать учителем математики в сельской школе.

Иван Иванович поражал всех не только глубиной математических знаний, но и широкой эрудицией в области отечественной и зарубежной литературы. Самостоятельно изучив несколько иностранных языков (немецкий, французский, итальянский, латынь), он в под-

линнике читал Гете, Шиллера и древних римских авторов. Он был скрупулезно честным учёным. Его ученики неоднократно слышали от него такие, например, высказывания: «Учиться следует для приобретения знаний, а не диплома», «Читать книги, написанные другими, полезно лишь тем, у кого возникают свои мысли». Столь же оригинален он был и в своих методических установках: «Докапывайся до самой сути изучаемого», «Всегда думай над тем, что всем кажется давно понятным и известным» и т.д. Последнее из приведенных высказываний он неоднократно иллюстрировал различными конкретными примерами. Так, говоря об известных всем арифметических действиях, он ставил, например, такие вопросы: «Почему сложение и умножение чисел имеют по одному обратному действию, а возведение в степень -два обратных действия (извлечение корня и логарифмирование)?», «Почему производной назван предел отношения приращения функции к приращению аргумента (при определенных условиях), а не их сумма или произведение или степень?».

Влияние Ивана Ивановича на становление меня как профессионала-учителя, педагога и человека было весьма ощутимым и благоприятным.

К моему счастью, поступив в очную аспирантуру, я оказался учеником крупнейшего отечественного методиста-математика Ивана Козьмича Андронова. Именно этому Учителю я обязан своим становлением как ученый. Но об И. К. Андронове разговор особый и более обстоятельный.

О человеке, который из меня (и из многих других) «вылепил» ученого. Об И. К. Андронове

Многим из нас - учеников Ивана Козьмича - вспоминается чуть глуховатый, но выразительный голос учителя, говорящего: «Что есть арифметика? - Арифметика, или числительница, есть художество честное, независтное и всем удобопонятное, многополезнейшее...» «Оцените, - говорил Иван Козьмич, - краткость и точность характеристики сей науки, которую дал Леонтий Филиппович Магницкий». И обязательно добавлял: «...годы жизни от 1669 до 1739». А мы все удивлялись тому, как учитель может помнить имена, отчества, даты жизни всех русских педагогов (и не только педагогов-математиков); более того, как часто Иван Козьмич добавлял: «Сочинение, том такой-то, год издания, страница абзац ... сверху».

Первое, что бросалось в глаза каждому, кто беседовал с нашим учителем, - его широкая эрудиция и феноменальная память.

А это была лишь малая толика достоинств, присущих нашему Учителю. Трудно выразить словами ту глубину профессиональных знаний, которыми он обладал; ту щедрость души, которую он проявлял на каждом шагу; ту строгость, которую он часто лишь «напускал на себя», хотя всегда был требователен к себе и другим.

Каждый понедельник в 19.00 Иван Козьмич собирал у себя аспирантов (и местных, и приезжих) и до полуночи обсуждал со всеми нами актуальные проблемы методики обучения математике. Как много мы открывали для себя в этих беседах с Учителем; как, не замечая того сами, мы многому учились. И речь идет не только о пополнении наших знаний, но и о формировании качеств ума, присущих опытным педагогам: педагогическом предвидении, проникновении в сущность педагогических идей, понимании неоднозначности оценок результатов обучения и т.д. Учитель не раз внушал всем нам: главное не феномен (явление), а ноумен (его сущность). Разнообразие проблем, обсуждаемых на этих еженедельных встречах с Учителем, определялось многообразием тем исследований, проводимых каждым из нас, и потому чрезвычайно расширяло наш кругозор.

В кабинете Ивана Козьмича было место лишь для дивана, стула и письменного стола; все остальное место занимали открытые книжные стеллажи. Доставая ту или иную нужную для него книгу, Иван Козьмич хлопал ею по своей ладошке и говорил отворачивающимся ученикам: «Не отворачивайтесь. Это пыль не простая; она - ученая, вдыхайте ее и умнейте». Мы все сидели в узком проходе между двумя крайними стеллажами - в линейку. Знаменитая библиотека Учителя, в которой было более 40 тыс. книг, придавала этим встречам особый колорит. В этой библиотеке хранились, например, все издания (а их было более 40) школьных учебников А. П. Киселева. В кабинете Ивана Козьмича (обычно по вечерам) всегда кто-то был. Мне и моим однокашникам посчастливилось общаться там со многими известными методистами-математиками (К. С. Барыбиным, Б. В. Болгарским В. М. Брадисом,

Андронов Иван Козьмич (1894-1975)

И. С. Бровиковым, И. Я. Депманом, М. И. Каченовским, Н. М. Матвеевым, С. И. Новоселовым, В. В. Репьевым, И. Ф. Тесленко). С другими известными педагогами можно было также неоднократно общаться и на семинаре «Передовые идеи в преподавании математики в СССР и за рубежом», которым Иван Козьмич руководил начиная с 1959 г. Под руководством И. К. Андронова защитили диссертации более 110 человек, многие из которых стали докторами наук, профессорами - преподавателями университетов, педагогических институтов, технических вузов.

Основным местом работы И. К. Андронова стал Московский областной педагогический институт (ныне - Московский областной государственный университет). С 1931 г. И.К.Андронов стал в нем заведующим кафедрой высшей алгебры, элементарной математики и методики математики; эту кафедру он возглавлял до конца своей жизни (1975 г.).

Те, кому посчастливилось слушать лекции Ивана Козьмича, помнят, каким блестящим лектором он был. Как артистично читал он лекции по истории математики, имитируя часто голосом и жестом те или иные исторические личности, о которых шла речь (Б. Паскаль, И. Кеплер и т.д.), цитируя по памяти целые куски из их сочинений! Как скрупулезно выписывал он на доске все формулы, проводил подробные выкладки, читая теорию чисел, теорию вероятностей, высшую алгебру! Вместе с А. К. Окуневым он практически создал современный курс элементарной математики, начало которому было положено в учебных пособиях С. И. Новоселова и И. Д. Перепелкина. Итогом этой работы была не только официальная программа по элементарной математике для педагогических институтов, но и ряд работ самого Ивана Козьмича: «Арифметика натуральных чисел» (1951), «Арифметика дробных чисел и основных величин» (1955), «Арифметика. Развитие понятия числа и действий над числами» (1962), «Математика действительных и комплексных чисел» (1975). Кроме того, широко известны его книги, написанные совместно с А. К. Окуневым: «Курс тригонометрии, развиваемый на основе реальных задач» (1967), «Арифметика рациональных чисел» (1971). Перу Ивана Козьмича принадлежат и школьные учебники: «Арифметика, 5-6 кл.» (совместно с В. М. Брадисом, 1962), «Математика, 4 кл.» (совместно с Ю. М. Колягиным, Е. Л. Мокрушиным, Е. С. Беляевой, 1969). Нельзя не упомянуть его курс единой математики для техникумов (1965), в котором была осуществлена попытка объединения традиционных математических дисциплин с выходом на прикладную ориентацию курса математики. В целом же, И.К. Андроновым опубликовано более 100

печатных трудов по самой математике (теории многогранников), истории математики и математического образования, методике преподавания математики (все программы по методике математики от 1918 до 1970 г. составлялись под его руководством).

И. К. Андронов был хорошо знаком с постановкой преподавания математики в зарубежных странах. Он участвовал в Международных конгрессах по математическому образованию, был лично знаком со многими зарубежными педагогами-математиками (С. Крыговская, Ж. Папи, X. Фройденталь и др.). Тем не менее Иван Козьмич был патриотом своего Отечества, справедливо считая, что уровень отечественной математики-науки и уровень отечественного математического образования всегда был и оставался весьма высоким. Предлагая каждому сдающему кандидатский минимум по методике преподавания математики изучить около 100 книг, Иван Козьмич обязательно указывал среди них труды I и II Всероссийских съездов преподавателей математики (1912-1913 гг.), работы Н.Н.Извольского, С. И. Шохор-Троцкого, К. Ф. Лебединцева и других; требовал ознакомиться с педагогическими взглядами Н. И. Лобачевского, М. В. Остроградского, П. Л. Чебышева, Н. Н. Лузина и др. математиков. Не раз мы убеждались в том, что «всякое новое есть хорошо забытое старое», о чем неоднократно говорил нам наш Учитель, приводя при этом убедительные примеры.

Да, наш Учитель был весьма требователен к нам, не принимал опозданий, невыполнения заданного им самим или порученного дела; был иногда суров в разговоре, но он был добр, он любил всех нас -своих учеников: студентов, аспирантов, учителей, преподавателей; он старался сделать каждого из нас высококвалифицированным, образованным и честным педагогом.

Биография И. К. Андронова подробно освещалась в журнале «Математика в школе». О нем писали И. Я. Депман (1954.-№ 5), С. И. Новоселов (1964.-№ 3), В. М. Брадис (1974.-№2); Е. С. Ахулкова и др. (1984.-№ 5), В. Н. Шапкина (1987.-№4). Поэтому ограничиваюсь здесь лишь основными вехами его жизни и деятельности.

Родился Иван Козьмич Андронов 3 июня 1894 г. в центре России - в г. Новосиле (ныне Орловская область) в многодетной семье.

Его земляками были многие известные прозаики и поэты А. Н. Апухтин, Л. Н. Андреев, И. А. Бунин, Н. С. Лесков, М. М. Пришвин, И. С. Тургенев, Ф. И. Тютчев, а также известные военачальники А. П. Ермолов и А. М. Василевский.

Трудовую деятельность начал рано: в 1911 г. после окончания средней школы начал работать учителем начальной школы. Окончив

учительский институт, преподавал в старейшей Порецкой учительской семинарии, а после окончания высшей педагогической школы -института им. П.Г. Шелапутина (1918) - стал преподавателем Петербургской губернской учительской школы. После преобразования педагогического института им. П. Г. Шелапутина в Педагогическую академию Иван Козьмич работает в ней преподавателем, доцентом, а с 1925 г. - профессором.

Как уже отмечалось, с 1931 г. и до конца своей жизни И. К. Андронов работал в МОПИ заведующим кафедрой высшей математики, элементарной математики и методики преподавания математики.

В 1957 г. Иван Козьмич был избран членом-корреспондентом АПН РСФСР; в 1964 г. ему присвоено звание заслуженного деятеля науки РСФСР.

Умер Иван Козьмич 11 ноября 1975 г.

Имя моего учителя - Ивана Козьмича Андронова, обучившего не одно поколение российских учителей математики, создателя отечественной научной школы в различных областях методики обучения математике, автора многих программ и учебников, активного педагогического деятеля вызывает чувство глубокого уважения и признательности у каждого, кому дорого дело отечественного математического образования.

Учителя ваших учителей, которых автор знал лично

Как уже отмечалось, со многими известными математиками-методистами я познакомился на «Андроновских понедельниках», где присутствовали все аспиранты Ивана Козьмича, а также на различных научных семинарах, посещать которые всем аспирантам вменялось в обязанность. Кроме того, участвуя вместе с И. К. Андроновым в различных совещаниях, конференциях и международных конгрессах (в том числе и в работе очередного Международного математического конгресса, проходившего в Москве в 1966 г.), со многими отечественными и зарубежными учеными я познакомился лично. О тех отечественных ученых, с которыми я общался лично, будет рассказано дальше. Из зарубежных коллег, имена которых широко известны в своих странах, как авторов школьных учебников, назову Ивана Ганчева (Болгария), Властимила Махачека (Чехия), Генрика Мороза (Польша). С ними у меня возникли не только дружеские отношения, но и продуктивное сотрудничество.

Перейдем теперь к рассказу о жизни и деятельности тех, кто учил ваших учителей (в том числе и меня).

Владимир Модестович

Брадис родился 23 декабря 1890 г. в Пскове, в семье учителей. В 1907 г. был исключен из последнего класса гимназии за участие в народных волнениях и сослан в г. Тобольск. В 1911 г. сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости и в 1912 г. поступил в Петербургский университет. После его окончания был оставлен при университете. С 1920 г. стал работать в Институте народного образования (преобразованном впоследствии в пединститут) г. Твери. С 1928 г. -доцент, с 1934 г. - профессор этого института. В. М. Брадис вел курсы высшей математики и уже в 1920-х годах стал создавать свой курс приближенных вычислений. В 1921 г. вышло первое издание известных таблиц логарифмов (таблиц Брадиса). В. М. Брадис работал в пединституте до 1971 г., в последнее время как профессор-консультант. В 1955 г. избран членом-корреспондентом АПН РСФСР, в 1957 г. защитил докторскую диссертацию. Широко известна его «Методика преподавания математики в средней школе» (1954), а также учебники для вузов и школ: «Арифметика» для 5-6 классов (совместно с И. К. Андроновым, 1957), «Теоретическая арифметика» (1954), «Аналитическая геометрия» (1934), «Вычислительная работа в курсе математики средней школы» (1932, 1962).

Я познакомился с Владимиром Модестовичем, когда проводил сравнительный эксперимент в 5-6 классах московской школы № 352 по его учебнику арифметики (написанному совместно с И. К. Андроновым) и учебнику арифметики И. Н. Шевченко. В. М. Брадис был в то время не только одним из известнейших советских методистов-математиков, но и членом ВАК СССР, принципиальным и внимательным ученым, большим другом моего учителя И. К. Андронова. Он же, по досадному стечению обстоятельств, не успев познакомиться с моей диссертацией, послал её (не глядя) «чёрному» оппоненту - профессору В. В. Репьеву. Но все завершилось благополучно. И на одной из встреч на квартире у Ивана Козьмича,

Брадис Владимир Модестович (1890-1975)

Владимир Модестович даже извинился передо мной - зеленым кандидатом наук!

Борис Владимирович

Болгарский родился 5 августа 1892 г. в Казани, в семье инженера-путейца. Учился в Первой казанской гимназии, открытой в 1758 г., в которой учились Г. Р. Державин, Н. И. Лобачевский, С. Т. Аксаков, И. И. Лажечников, И. И. Шишкин и др. Окончив гимназию в 1910 г. с серебряной медалью, поступил в Казанский университет на математическое отделение. Однако по настоянию семьи после первого курса отправился в Петербург и сдал экзамены в институт инженеров путей сообщения; здесь он слушал лекции профессора Н. М. Гюнтера и академика А. Н. Крылова. Из-за болезни Б. В. Болгарский был вынужден вернуться в Казань и продолжить учебу в университете, который окончил в 1917 г. Далее педагогическая деятельность Бориса Владимировича была связана с работой в школах Казани, на рабфаке Казанского университета. С 1932 г. он начал работать в Казанском педагогическом институте; в 1944 г. защитил кандидатскую диссертацию, а в 1956 г. - докторскую. Научные интересы Бориса Владимировича, блестящего лектора, отличались широтой и разнообразием; им опубликовано свыше 80 работ по математике, истории и методике ее преподавания. Особый интерес представляют его работы по истории математического образования, например такие, как «Казанская школа математического образования» (1969), «Очерки по истории математики» (1979). Умер Борис Владимирович 3 апреля 1980 г.

Я достаточно хорошо знал Бориса Владимировича (моего первого оппонента по кандидатской диссертации) и его замечательную жену Ольгу Петровну, которые остались своеобразным идеалом интеллигентной супружеской пары, а Борис Владимирович - строгим критиком и вместе с тем отзывчивым человеком, готовым прийти на помощь любому молодому ученому. Именно Борис Владимирович благословил меня и на защиту докторской диссертации в 1977 году!

Болгарский Борис Владимирович (1892-1980)

Иван Яковлевич Депман родился 17 июля 1885 г. в Эстонии, в семье батрака. Поступая в учительскую семинарию г. Юрьев (ныне г. Тарту), блестяще сдал вступительные экзамены и был зачислен со стипендией. Окончив семинарию в 1904 г., И. Я. Депман стал работать сельским учителем, одновременно готовясь к экзаменам на аттестат зрелости. Сдав экзамены экстерном в одной из петербургских гимназий, в 1907 г. он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, где слушал лекции А. А. Маркова, В. А. Стеклова, Ю. В. Сохоцкого. В университете обнаружились не только его математические, но и лингвистические способности (кроме русского и эстонского, он хорошо владел немецким, французским и английским; читал на финском, венгерском, итальянском и испанском языках). После окончания университета работал в Вятском педагогическом институте (с 1918 по 1925 г.); с 1925 г. - преподаватель математики эстонского педагогического техникума. В это время он создал словарь русско-эстонской математической терминологии; был редактором учебников математики для эстонских школ. С 1943 г. более 30 лет И. Я. Депман работал в Ленинградском пединституте им. А. И. Герцена. Еще в 1922 г. он получил звание профессора. Его знания в области математического образования были энциклопедическими; особым его вниманием пользовалась история математики. Он опубликовал фундаментальную «Историю арифметики» (1959; 1965), много очерков об отечественных и зарубежных математиках. И. Я. Депман был одним из известных авторов научно-популярной литературы. В своих книгах «Мир чисел» (1966), «Рассказы о решении задач» (1957) и др. он максимально использовал эмоциональное воздействие художественного слова, увязывая содержание математических задач со стихами А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, с рассказами Льва Толстого и А. Конан Дойла. Умер И. Я. Депман в 1970 г.

И. Я. Депмана и И. К. Андронова связывала многолетняя дружба, основанная не только на общих профессиональных интересах, но и на том, что оба были страстные библиофилы. Помню, когда я

Депман Иван Яковлевич (1885-1970)

вместе со своим учителем приезжал в гости к Ивану Яковлевичу, его квартира напоминала залы небольшого музея, где полки с книгами перемежались с художественными полотнами и другими произведениями искусства. Было очень интересно слушать двух маститых профессоров, обсуждавших актуальные проблемы методики и, кроме того, возможности обмена между собой редкими книгами.

Виктор Васильевич Репьёв родился 7 февраля 1893 г. в Нижегородской губернии, в семье служащего; рано остался сиротой. Закончил землемерное училище; принимал участие в Первой мировой войне. В 1924 г. окончил Нижегородский пединститут и стал работать учителем математики. В 1930 г., совмещал работу в школе с работой на кафедре Горьковского пединститута.

В. В. Репьев своей педагогической деятельностью в школе и в вузе рано завоевал большой авторитет. Еще будучи только учителем, к 1930 г. опубликовал более 35 статей. В 1933 г. он утвержден в звании доцента, а в 1938 г. ему присвоена степень кандидата педагогических наук. В Великую Отечественную войну капитан В. В. Репьев прошел с боями до Берлина. Вернувшись в родной институт, с 1946 по 1953 гг. был деканом, а с 1964 г. возглавлял созданную им кафедру методики преподавания математики. В 1966 г. был утвержден в ученом звании профессора. С 1968 г. В. В. Репьев, уже будучи на пенсии, трудился над книгой «О современных основах школьного курса математики». Умер В. В. Репьев в 1979 г., на 87-м году жизни. Из наиболее известных его работ (всего их свыше 100) назовем такие, как «Очерки по общей методике математики» (1955), «Общая методика преподавания математики» (1958), «Методика преподавания алгебры в восьмилетней школе» (1967).

Его рецензия на мою кандидатскую диссертацию (по которой он выступал «черным» оппонентом ВАК) не только была весьма обстоятельной, но и показывала, как глубоко вник Василий Васильевич в основные идеи рецензируемой работы.

Репьёв Виктор Васильевич (1893-1979)

Александр Спиридонович Пчёлко родился в 1890 г. в Витебской губернии, в бедной семье рабочего-каменщика. В 13 лет, окончив 2-классную учительскую школу, стал учителем грамоты. В 1906 г. он поступил в учительскую семинарию Полоцка. Закончив семинарию, А. С. Пчелко стал преподавать в высшем начальном училище Витебска. В 1920 г. он был приглашен в Наркомпрос РСФСР на должность научного сотрудника и стал автором первой предметной программы по математике для начальной школы (1934). В 1935 г. был издан его задачник по арифметике для четвертых классов (совместно с Н. С. Поповой). Этот задачник был переиздан в 1938 г. и вошел в число стабильных учебников для начальной школы. В 1940 г. им была опубликована «Хрестоматия по методике начальной арифметики». В этой книге он подвел итоги своих исследований о русской дореволюционной отечественной начальной школе. В 1941 г. А. С. Пчелко ушел добровольцем в народное ополчение. В 1944 г. он защитил кандидатскую диссертацию «Очерки истории развития методики арифметики в XVIII, XIX и начале XX вв.». С 1945 по 1962 гг. А. С. Пчелко возглавлял сектор начального обучения в НИИ СиМО АПН СССР. К этому времени относится и одна из его важных работ -«Методика преподавания арифметики в начальной школе» (1958). Александр Спиридонович был одним из авторов учебников арифметики для начальной школы, по которым в течение 15 лет (1954-1969) обучались миллионы советских школьников. После введения в школу новых учебников М. И. Моро и др. А. С. Пчелко оставался автором учебника математики для 3-го класса. С 1946 по 1960 г. он был заместителем главного редактора журнала «Начальная школа».

Он по праву считается основоположником советского начального математического образования.

Умер А. С. Пчелко в 1981 г.

Я хорошо помню Александра Спиридоновича - сухощавого, подтянутого, аккуратного человека, всегда выглядевшего моложе своих лет, доброжелательного, мудрого учителя и воспитателя педагогов, посвятивших свою жизнь начальной школе.

Пчёлко Александр Спиридонович (1890-1981)

Не могу не вспомнить здесь моего старшего коллегу, также ученика И. К. Андронова, моего оппонента по докторской диссертации И. Ф. Тесленко, волею судеб (к концу своей жизни) оказавшегося за границей (на Украине).

Иван Федорович Тесленко - известный советский методист, автор более 300 работ, в том числе учебников для школы и педагогических институтов, прошел славный путь от учителя сельской начальной школы до ученого-педагога. И. Ф. Тесленко родился 26 января 1908 г. в крестьянской семье. В 1927 г., получив среднее педагогическое образование, начал работать в Бородаевской начальной школе. В 1928 г. (по призыву ЦК ВЛКСМ), И. Ф. Тесленко едет в Донбасс и работает учителем математики и физики в школе при руднике, вблизи Луганска. Закончив в 1939 г. с отличием физмат Харьковского университета, он начал преподавать в Харьковском пединституте. С 1941 по 1945 г. И. Ф. Тесленко работал начальником цеха одного из оборонных заводов, эвакуированных в Казахстан, и одновременно преподавал в строительном техникуме. С 1945 г. он заведует кафедрой математики во Львовском пединституте. В 1950 г. защищает кандидатскую диссертацию, а в 1971 г. - докторскую («Педагогические основы обучения геометрии»). Более 25 лет (до конца своих дней) он руководил лабораторией обучения математике Института педагогики УССР. Под его руководством более 50 человек защитили диссертации. Эрудированный, внимательный к людям, мягкий по характеру (умеющий, когда нужно, быть и жестким), с неизменным чувством юмора, всегда спортивно-подтянутый - таким в моей памяти остался Иван Федорович Тесленко.

Умер И. Ф. Тесленко 22 декабря 1994 г., на 86-м году жизни.

Тесленко Иван Федорович (1908-1994)

Иван Семенович Бровиков родился в 1916 г. на Рязанщине, в семье крестьянина. После окончания Купленской ШКМ он поступил на мехмат МГУ, который окончил с отличием в 1939 г. После окончания университета стал работать в Коми, в госпединституте; читал курсы по всем разделам высшей математики. С 1941 по 1945 гг. И. С. Бровиков - на фронтах Великой Отечественной войны; участвовал в боях под Москвой, на Курской дуге и в др. сражениях. В 1945 г. И. С. Бровиков поступил в аспирантуру МГУ, а в 1948 г. защитил кандидатскую диссертацию. Дальнейшая научная деятельность И. С. Бровикова была связана с океанографией (им были выполнены важные исследования по теории ветрового волнения; по их результатам он защитил докторскую диссертацию в 1954 г.). Работая по проблемам океанографии, И. С. Бровиков продолжал активную преподавательскую деятельность в вузах Москвы, читая лекции по теории вероятностей, вычислительной математике, математической статистике. В 1965 г. он был избран членом-корреспондентом АПН РСФСР. Более 10 лет И. С. Бровиков был членом Экспертного совета ВАК СССР, руководил аспирантами (математиками и педагогами). И. С. Бровиков был сторонником изучения в школе элементов теории вероятностей и математической статистики. Его доброжелательность, приправленная ярким остроумием, осталась в памяти всех, кто его знал. Из личных бесед с Иваном Семеновичем я помню его провидческие мысли о неизбежной широкой компьютеризации науки и образования.

И. С. Бровиков скоропостижно скончался 14 сентября 1981 г.

Так случилось, что в это же время я познакомился с членом-корреспондентом АПН РСФСР С. И. Шварцбурдом, который также сыграл немалую позитивную роль в моем становлении как ученого-методиста. Именно в его лаборатории проходила апробация моей докторской диссертации.

Семен Исаакович Шварцбурд родился 11 ноября 1918 г. в Рыбнице, в Молдавии. В 1940 г. СИ. Шварцбурд закончил физмат Одесского государственного университета и стал работать там же ас-

Бровиков Иван Семенович (1916-1981)

систентом кафедры теоретической механики. Инвалид с детства, в годы войны С. И. Шварцбурд эвакуировался в Киргизию, где трудился учителем математики.

После войны переехал в Москву, работал учителем, а затем районным методистом; с 1962 г. работал в системе АПН. Областью его интересов стала работа с математически одаренными детьми. В 1959 г. он создает первый в нашей стране «математический класс», готовящий программистов-вычислителей; в 1967 г. преподает в Московском математическом техникуме, принимает активное участие в разработке программы и учебно-методических пособий для математических школ. В 1961 г. защищает кандидатскую диссертацию, а в 1973 г. - докторскую; с 1968 г. - член-корреспондент АПН СССР. С 1967 по 1979 г. заведует лабораторией прикладной математики НИИ СиМО АПН СССР. С. И. Шварцбурд известен как автор школьных учебников математики для 5-6 классов и 10-11 классов. Во 2-й половине 1980-х годов эмигрировал в Израиль, где и умер 31 мая 1996 г.

С. И. Шварцбурда отличали доброжелательность и житейская мудрость. Автор этих строк неоднократно пользовался советами Семена Исааковича и помнит его как прекрасного учителя, ученого и методиста.

Назову еще несколько ныне покойных педагогов, кто также оставил свой след в моей душе и повлиял на формирование меня как профессионала. Это известные советские педагоги Ю. К. Бабанский и Л. Н. Скаткин и математики-методисты Я. Ф. Чекмарев, А. Я. Саннинский, Н. Г. Федин, Н. Н. Шоластер. Общение с каждым из них оставляло «в сухом остатке» нечто полезное для меня.

Шварцбурд Семен Исаакович (1918—1996)

2.2. Главный учитель -Иван Козьмич Андронов. Школа № 352 г. Москвы. Кандидатская диссертация

В 1959 году я закончил заочное отделение МОПИ. Уже к тому времени проработал 6 лет в Борисовской средней школе. Сразу решил поступать в аспирантуру. Благодаря влиянию деда, я интересовался функциональными уравнениями, прочёл очень много книг в Ленинской библиотеке. Открывал труды самого Гаусса, читал по латыни, переводил, занимался своими маленькими исследованиями. Я начал пытаться узнавать (наивный человек) как мне можно поступить в аспирантуру и заниматься исследованием функциональных уравнений. Пошёл в Московский педагогический институт им. В. И. Ленина на кафедру. Там сказали, что такой тематики на кафедрах математики у них нет, и посоветовали обратиться к А. И. Маркушевичу, который был тогда заместителем министра просвещения. Вот я и направил свои стопы к Алексею Ивановичу Маркушевичу. Он меня выслушал внимательно и сказал, что такой аспирантской специальности нет, а есть специальность - функциональный анализ. Это более широкий и серьёзный раздел математики, и что по этому разделу есть специалисты в МГУ, но вряд ли я с таким узким вопросом, как функциональные уравнения смогу найти, так сказать, свой приют. Я вернулся в МОПИ и повидался с профессором А.А. Темляковым - зав. кафедрой математического анализа, научным руководителем Геннадия Лавровича Луканкина. Это я потом узнал, а ещё не был знаком с Геннадием Лавровичем. Профессор А.А. Темляков мне сазу сказал, что поступить в аспирантуру МОПИ после окончания института, да ещё заочного -невозможно, поскольку они отбирают аспирантов, начиная с третьего курса, И уже фактически заведомо известно, кто из них поступает в аспирантуру, ибо научный руководитель уже приглядывался со студенческих лет к тому или иному человеку. Он посоветовал мне, как учителю, поступить в аспирантуру по методике, сказав, что там Ваша столбовая дорога, там Вы имеете некие преимущества. Я так и решил. Время было летнее. Я написал реферат о функциональных уравнениях и подал его вместе с документами на приёмные экзамены в аспирантуру в МОПИ. Руководил тогда кафедрой методики профессор М.А. Знаменский. Помню, что у него была выпущена не очень большая книжечка, связанная с измерительными работами на местности.

Методист, как я потом увидел, был мало известный. Он был старенький, пожилой человек и заслуженный работник в области методики. Как он читал лекции - не знаю, может быть изумительно. В общем я его видел всего один раз в своей жизни, тогда когда пришёл узнавать оценку своего реферата вступительного. Оценку он мне поставил «четыре». В резолюции (устной или письменной) было сказано, что математический материал интересный, изложен корректно, а методики в реферате маловато и что исходя из этих соображений, ставит оценку не «отлично», а «хорошо». Я был удовлетворен и стал готовиться к приемным экзаменам по методике и математике. В то время приёмных экзаменов в аспирантуру было три: первый - математика с методикой, по программе государственного экзамена, второй - марксистская философия, а третий - иностранный язык. И вот при подготовке к экзаменам я и познакомился с Геннадием Лавровичем Луканкиным, который в это время поступал в аспирантуру к Теплякову.

Так случилось, с начала казалось очень неудачно, что летом, пока я готовился к экзаменам, профессор Знаменский скончался и таким образом я поступал в аспирантуру неизвестно к какому руководителю. Меня это беспокоило мало, потому что я думал: назовут другого руководителя, если я смогу сдать экзамены, иначе нечего и беспокоиться.

Помню, что нас было два претендента на одно место, которое было объявлено по методике преподавания математики. Это были Яков Груденов и я. Груденов был в то время тоже молодым человеком, ассистентом какого-то провинциального вуза, тоже имел несколько публикаций в журнале «Математика в школе», ещё в каком-то журнале. И вот мы с ним встретились фактически у дверей, стояли вместе, готовясь к тому, что нас вызовут к началу экзамена. Держался он весьма высокомерно. Узнав, что я заочно закончил МОПИ, сказал, что мало вероятно, что меня примут. Поскольку он уже имеет и публикации, он уже работает ассистентом в педвузе и у него есть ощутимое передо мной преимущество. Я тогда был достаточно скромен, абсолютно ему не возражал, пожал плечами, и разговор наш был окончен. Он был вызван первым. Экзаменовали его где-то около получаса. Через полчаса он вышел. Я его спросил: «Как?», он мне ничего не стал отвечать и удалился, не сказав мне практически ни слова. Вызвали меня. Я пришёл на экзамен. Сидела комиссия. Иван Козьмич Андронов был председателем. В состав комиссии входили: профессор Темляков, профессор Ванновский, Валентина Ивановна Иваницкая, Елена Павловна Шемберёва, т.е. комиссия была серьёзная и очень большая. Дали мне вопросы, посадили меня, дали немного подумать и стали

меня спрашивать. Помню, что особо слушать меня не стали по вопросам, сразу стали задавать дополнительные вопросы. И вот на один или на два дополнительных вопроса, заданных Иваном Козьмичом я ответил, потом профессор Темляков задал мне вопрос: «Напишите и попробуйте решить уравнение cos z=100». Первая моя мысль была: «Ну, как же, ведь косинус по абсолютной величине больше единицы быть не может». Я только открыл рот, чтобы сказать об этом, потом подумал, как это может быть, чтобы профессор мне задал такой каверзный вопрос в шутку. И вдруг смотрю, что cos z, а не cos х и сразу всплыло в голове, что это же комплексная переменная. Это уже совсем другое и что там есть формулы, выражающие и cos, и sin через ех. Я было начал писать формулы, не помнил точно в числителе прибавить или вычесть ех, ну, кажется прибавить, прибавил, а дальше внизу знаменатель стал вспоминать какой. А в это время Елена Павловна Шемберёва остановила и сказала: «Всё понятно. Он знает как решать это уравнение. Не надо больше. Я вспомнила. Это наш заочник. Он единственный из всей группы, который сдал все государственные экзамены на «отлично». Очень хорошее впечатление на меня произвёл». После этого, я уже не помню, были ли вопросы. Мне сказали, чтобы я подождал. И когда через некоторое время меня пригласили и сказали, что мне поставили оценку «четыре» на экзамене по математике с методикой. Пожелали мне дальше успешно сдать остальные экзамены. Значительно позже я у Ивана Козьмича спрашивал почему поставили Груденову «два» на экзамене по специальности, меня это поразило. Он мне ответил, потому что его пожалели. Отвечал он на «тройку», если бы ему поставили по специальности эту оценку, ему пришлось бы сдавать остальные два экзамена, а зачисление будущих аспирантов утверждали в Министерстве просвещения. С «тройкой» по специальности и с «тройкой» по марксистской философии не утверждали никого. Поэтому поставили «два», чтобы он дальше уже не мучился, не сдавал. Это было значительно позже, а что касается меня, то я стал ходить на консультации. Мне удалось сдать на «отлично» марксистскую философию, а иностранный язык вместе с Геннадием Лавровичем (не помню его оценку) сдать на «три». И вот с такими результатами: «четыре», «пять», «три» мои документы ушли на утверждение в Министерство просвещения, которое должно было решить - утвердить меня в качестве аспиранта по методике или нет.

Примерно к середине августа я получил известие, что меня в аспирантуру зачислили. Мне было предложено явиться в конце августа в отдел аспирантуры, представить какие-то документы и познакомиться с научным руководителем. Документы я представил. В качест-

ве научного руководителя мне сказали, что будет профессор И.К. Андронов. Сейчас профессор Андронов находится там-то, подходите к нему, отрекомендуйтесь и дальше поступайте так как он Вам скажет. И вот я впервые отправился к Ивану Козьмичу. Отправился, надо сказать, без особой боязни. Я как-то считал, что раз меня отправил отдел аспирантуры, значит - вопрос согласован.

Я пришёл, поздоровался. Он посмотрел на меня, кивнул мне головой и сказал: «Кто Вы такой?». «Я Ваш аспирант». Он в ответ: «Я Вас в аспирантуру не принимал». Я ему говорю: «Иван Козьмич, я ведь сдавал экзамены. Вы принимали экзамены, Вы были председателем комиссии. Я вот учитель». Он на это ответил: «Ну, мало ли я какие экзамены принимал. Я уже и не помню. Может быть Вы и сдавали. И какая у Вас была оценка по математике с методикой?». Я сказал : «Четыре». «Ну, я Вас как-то не очень хорошо помню, но дело в том, что аспирантов я себе сам отбираю. Я Вас не принимал в аспирантуру». «Но Иван Козьмич, я то поступал к профессору Знаменскому, но он скончался, поэтому меня в отделе аспирантуры направили к Вам». Андронов сказал: «Ничего я не знаю. Я Вас не принимал и не считаю, что Вы мой аспирант». Я остался стоять около него, и, видимо, у меня было такое потерянное выражение лица, потому что я уже знал что возразить. Вдруг Андронов сменил «гнев на милость» и сказал очень сурово: «Так, ладно. Начнём со следующего: идите к расписанию, я там четыре дня в неделю читаю лекции по самым разным предметам. На каждом моём занятии, на каждой моей лекции - присутствовать. А дальше будем думать». Повернулся ко мне спиной и прошествовал куда-то по своим делам. А я пошёл к расписанию, увидел, что Андронов читает, начиная с половины девятого, а мне нужно было тогда вставать в 6.00, чтобы попасть из Царицыно в МОПИ, читает и теорию вероятностей, и теоретическую арифметику, и методику, и историю математики. Во всяком случае, четыре или пять предметов. Четыре дня в неделю мне надо было вставать рано. Читал Андронов либо по четыре, либо по шесть часов в день. Ну что же, ничего не поделаешь. Аспирантура есть аспирантура. Это я воспринял совершенно спокойно. И начал посещать его лекции.

Я приходил и садился обычно на первый стол в уголочек. Как с первой лекции сел, так уже все знали, что я сижу именно здесь. Студенты знали, что я аспирант. Иван Козьмич меня видел. Когда он входил, все вставали, и я вставал вместе со всеми. Он здоровался и проходил так сказать к кафедре или столу, начинал очередную свою лекцию по тому или иному учебному предмету. На меня, мне казалось, он совсем не смотрел, не здоровался. Вёл он со студентами себя по-

разному. Достаточно, так сказать, сурово. В памяти остался следующий эпизод. На одной из лекций, по моему, по истории математики, когда он с увлечением это читал, представлял себя в виде исторической фигуры. Он был очень артистичен. Лекции он читал блестяще. Он, видимо, обнаружил непорядок у одной студентки, которая увлеклась и существенно. Вдруг он остановился и сказал: «Вы, девушка в красном, встаньте». Девушка встала. Он сказал: «Ваша фамилия Виноградова?» Она сказала: «Нет. Моя фамилия Сидорова» (к примеру). Андронов: «Нет. Вы не Сидорова. Ваша фамилия Виноградова. Вы знаете, есть такая Дуся Виноградова - знаменитая наша ткачиха. Она на девяти станках работает. Вот и Вы смотрите: у Вас журнал лежит перед Вами, Вы впереди разговариваете с соседкой, рядом с Вами молодой человек, сзади Вы тоже успеваете повернуться поговорить и ещё успеваете заглянуть в конспект к соседке слева. Вы - Дуся Виноградова. А так как у нас всё-таки не ткацкая фабрика, я Вас попрошу выйти и больше ко мне на лекцию не ходить, потому что меня должны слушать». Она покраснела, расстроилась. Сказала: «Иван Козьмич, я больше не буду, извините, пожалуйста. Не надо меня выгонять, я буду внимательна». Андронов смилостивился и сказал: «Сядьте, Виноградова на место». Потом, когда уже был перерыв, все конечно студенты начали: «Ну, Дуся, ну, Дуся». Она сердилась, а они шутили над ней. Это продолжалось довольно долгое время. Кличка к ней так и пристала. У него на лекции, после этого инцидента, была тишина.

И вот, наконец, наступил момент, примерно через два месяца, когда однажды он пришёл, поздоровался со всеми, подошёл ко мне, я сказал: «Здравствуйте». Он подал мне руку, допустил, так сказать, к руке. Я поздоровался с ним за руку. И началось обычное занятие. После этого, выходя, он кивнул, что значило - до свидания. Вот с этого времени Иван Козьмич, когда приходил на занятие, в течение первого семестра, подходил ко мне, здоровался мной за руку, и, когда выходил - кивал мне головой, говорил «До свидания». Я в это время уже ходил на кафедры. Он уже стал со мной разговаривать, обсуждать какие-то вопросы, как заведующий кафедрой. Пока ещё держал меня на неком отдалении, хотя уже признал меня как своего аспиранта.

Следует отметить, что кроме посещения занятий, которые вёл Иван Козьмич, я посещал ещё занятия, связанные с экзаменами аспирантскими, с экзаменами кандидатского минимума. По математике и методике таких занятий не проводилось, а по марксистской философии и иностранному языку занятия продолжались. Мы их вместе с Г.Л. Луканкиным посещали и готовились к сдаче экзаменов, которые должны были осуществиться где-то во втором семестре.

Во втором семестре, продолжая посещать уже не все лекции, а отдельные занятии Ивана Козьмича, я по согласованию с ним, готовился сдавать кандидатский минимум. И фактически, уже к концу второго семестра я сдал кандидатский минимум на сей раз в обратном порядке: сначала иностранный, потом марксистско-ленинская философия, а потом уже математика с методикой. Математика был последний экзамен. К тому времени мы уже с Иваном Козьмичом подружились. Я бывал у него в кабинете, о котором расскажу позже. Мы ходили по книжным магазинам. Он выяснил, что я тоже книжник. И тем самым ко мне проникся большим чувством и симпатией. Из экзаменов я помню плохо кандидатский экзамен. По языку я получил то ли «три», то ли «четыре», а по марксистской философии я опять получил «пять», потому, что узнав заранее, что преподаватель, который принимает у нас, очень любит сочинения Мао Цзэдуна. В то время я много ходил по букинистическим магазинам. Купил семитомник Мао Цзэдуна. Это были маленькие такие синенькие книги. Продавался, по-моему, 50 копеек за штуку, т.е. 3 рубля 50 копеек стоил этот семитомник. Надо сказать, что к тому времени аспирантам стали выдавать одну дополнительную стипендию в год специально для приобретения литературы. Эту стипендию я всю тратил на книжки. Она у меня была небольшая, свыше 100 рублей не получал ни один аспирант. Я получал 66 рублей, такая была ставка учительская при 18-ти часов недельной нагрузке.

Последний экзамен был по математике с методикой. Я его помню хорошо, поэтому немного расскажу о нём. Экзамен проходил достаточно свободно. Его особенно я не боялся, потому что мне нужно было прочитать книжку Привалова по теории функций комплексного переменного, определённое количество глав, по теории функций действительного переменного Натансона, профессор Романовский определил мне первых шесть глав, чтобы я изучил. Иван Козьмич сказал простенько: «Вот у меня списочек из 100 работ». Дал мне список уже довольно затрапезный. В перечне работ были Труды съездов преподавателей математики, различные методики (Гольденберга, Извольского), в том числе все книжки, изданные Иваном Козьмичом. Мне сказали, что Иван Козьмич обязательно спрашивает что-то из своих книг. Его книги надо было читать все. Я прочёл все его книги. Конечно, все 100 книг я не смог прочесть, но перелистал то, что мог, что мог - прочитал. Что касается математической части - я честно части учебников по теории функции комплексного переменного повторил и шесть глав учебника Натансона по теории функции комплексного переменного.

В день экзамена я пришёл к Ивану Козьмичу. В этот день и другие аспиранты сдавали экзамен. Мне дали вопросы и сказали, чтобы я ушёл в библиотеку и через 1,5 часа пришёл отвечать. Никто за мной не смотрел, я мог открыть любые книжки, конспекты. Я ответил на вопросы в письменной форме, приготовился и через 1,5 часа явился пред очами этих трёх профессоров. Они мельком взглянули на мою бумажку, сказали начинать. Я начал ответ на первый вопрос. Меня остановили через две минуты и сказали: «Откуда вот получается этот результат? Почему?», т.е. задали два вопроса по теории функций комплексного переменного, я ответил. Затем по теории функций действительного переменного мне было задано изучить шесть глав. Я, на всякий случай, посмотрел седьмую. Её я только пролистал, а все шесть переработал. Учебник Натансона достаточно серьёзный, там было много моих пометок на полях, я вкапывался, вдумывался в каждое утверждение, дополнял те пробелы, которые шли под словом «очевидно». И вот вдруг профессор Романовский мне задаёт вопрос как раз из седьмой главы. Я начал как-то отвечать, но, конечно, немного путался, в одном месте я сказал что-то неправильно. Он поправил меня. Иван Козьмич потом мне задал вопрос по методике, в том числе по одной из своих книг. Я ответил на них хорошо и, так сказать, «выкатился». Мне сказали подождать. Потом, когда я вернулся, уже два профессора ушли, остался один Иван Козьмич, который сказал: «Вам поставили оценку «четыре», но надо было Вам, Юрий Михайлович, ставить оценку «три»». Я удивился, почему так. Он ответил: «Вы же сделали грубую ошибку при ответе профессору Романовскому по теории функций действительного переменного. Остальные вопросы у Вас все нормально. Профессор Романовский сказал, что выше «тройки» он бы не поставил. Профессор Темляков сказал, что он методист, а не математик. Не будем к нему столь строги. И рекомендовал поставить «четыре». Я согласился с его оценкой. Вам поставили «четыре», но как же это Вы так не смогли хорошо подготовиться, когда Вам было чётко сказано. Я сказал: «Иван Козьмич, мне было задано шесть глав по учебнику Натансона. Я поэтому седьмую главу только прочитал, не изучал по-настоящему, а вопрос был мне задан по седьмой главе». А он мне ответил: «Так что же Вы молчали на экзамене? Почему Вы это не сказали?». Я сказал: «Иван Козьмич, я постеснялся, потому что иначе профессор Романовский мог бы меня спросить, что же мне дали семь глав, а Вы и не заглянули в седьмую? Я думал, что смогу ответить на вопрос, но оказалось - изучил её недостаточно». «Это Вы напрасно сделали» - сказал мне Иван Козьмич, «надо чётко сказать, что было задано то-то. Тогда мог бы быть другой результат, может быть,

Вы получили бы «отлично». «Четыре» или «пять» большого значения не имеет. И хорошо, что я получил «четыре». Я добросовестно готовился к экзаменам. Иван Козьмич сказал: «Я об этом профессору Романовскому скажу, но оценки вам уже никто менять не будет». Я ответил: «Я и не настаиваю на этом». Вот такой был мой экзамен кандидатский по специальности. Так он завершился.

Экзамены были сданы. Необходимо было определить тему диссертации. Где-то под самое лето Иван Козьмич пригласил меня к себе. Дальше он повёл со мной такой разговор. Он знал, что у меня семья: жена, двое детей, знал, где я живу. Жил я тогда в Царицыно. Моей жене, которая работала агрономом в МТС, была выделена в бараке, где жили механизаторы, одна комната. Иван Козьмич сказал так: «Вот Вы закончите аспирантуру, защитите кандидатскую диссертацию и Вас пошлют в какой-нибудь район Советского Союза. Это может быть не только Россия, но и какая-нибудь союзная республика. Вы должны будете туда поехать. Вам там какую-то квартиру, конечно, дадут. Работать Вам придётся уже вдали от Москвы. Есть другой вариант - я могу Вас оставить на кафедре в Москве, но в этом случае со следующего учебного года, поскольку Вы учитель, в школе №352 (нашей базовой школе) надо организовывать экспериментальную проверку учебника И. К. Андронова и В. М. Брадиса «Математика» для 5 и 6 классов, который Вы знаете, Вы читали и сопоставить его с учебником Шевченко, по которому Вы будете преподавать в другом пятом классе. Вот в течение 1,5 лет Вы будете проверять этот учебник». Тогда курс «Арифметика» в школе занимал пятый год обучения и половину шестого. Со второго полугодия шестого класса начиналась алгебра. Он мне сказал: «Подумайте, если Вы начнёте, то мы будем поступать таким образом. В противном случае от этого зависит и тема Вашей диссертации». Я сказал: «Иван Козьмич, если я возьмусь за преподавание, то какова будет тема?». Он ответил: «Ну, мы свяжем с Вами с арифметикой, так чтобы Ваша эта работа в школе, она в какой-то степени была экспериментальной, чтобы эта работа была для Вас не бесполезной, сослужила и Вам определённую службу». Я сразу возразил: «Иван Козьмич, я не против, но тема с арифметикой? Что я буду с ней делать? Что там в методике арифметике делать? Тут много знать не надо». Он на меня взглянул и сказал: «До чего же Вы ещё зелёный-зелёный! Методика арифметики, как и сам предмет арифметики неисчерпаемы. Там бездна всяких вопросов: и математических, и методических. Вы должны были это уже понимать. Ну, Вы пока это не понимаете. А чем бы Вы хотели заниматься?». Я ответил, что хотел бы заниматься с одарёнными детьми, внеклассными занятиями, как-то

связать это с функциональными уравнениями, с какими-то ещё интересными вещами. Он сказал: «Думайте, но я Вам советовал бы принять первый вариант. Посоветуйтесь с женой». Я посоветовался. Ну, естественно, мы все-таки решили, что из Москвы уезжать не следует, и что у нас пока хоть комната есть. В голубых моих мечтах я видел себя в качестве доцента своего родного института. Думал, что если эта мечта исполниться, я буду на вершине блаженства. Мы решили, что я начну работать в школе № 352 с 1 сентября, о чём я Ивану Козьмичу и доложил. Иван Козьмич определил мне тему, связанную с арифметикой, с реформой математического образования, новой постановкой арифметики. Он сказал: «Смотрите, как у нас там с Брадисом написано. На теоретико-множественной основе мы построили курс арифметики. Познакомитесь с зарубежными материалами. Я Вам обозначу тему, укажу литературу. Начинайте пока работать в Ленинской библиотеке. Мы с Вами будем ещё посещать книжные магазины и подбирать то, что нам понадобится. Я Вам посоветую, что и как». На этом разговор, касаемый моей будущей диссертации был закончен. Учебник для преподавания мне был вручён для того, чтобы я мог детально изучить его. С Дирекцией школы было оговорено, что мне дадут два пятых класса. Один класс обеспечат учебниками Шевченко, второй класс будет обеспечен учебниками Андронова и Брадиса. Это были жёлтенькие книжечки, на обложке которых, как я помню, была счётная машина Феликс. Так закончился первый год моей учёбы в аспирантуре. Я тут говорю о себе, а все-таки надо больше вспомнить, что касалось Ивана Козьмича Андронова.

Иван Козьмич Андронов, к тому времени, жил на Драгомиловской улице возле Киевского вокзала, где-то, на седьмом или восьмом этаже, в достаточно большой, по-моему, четырёхкомнатной квартире. Вместе с ним проживала его жена - Анна Ивановна, его сын - Николай Иванович, который был художником на вольных хлебах. Он часто ездил по стране и не был в числе признанных художников, поэтому был финансово зависим от отца. У Ивана Козьмича была дочь - завуч школы, которая приезжала регулярно каждый месяц за своими 300 рублями, которые ей оставлял Иван Козьмич, забирала обычно с крышки пианино, стоявшего в одной из комнат.

Иван Козьмич жил материально достаточно экономно, поэтому нередко, когда мы с ним собирались в книжный магазин, он мне говорил: «Юрий Михайлович, у Вас есть лишние деньги, чтобы мы вместе пошли в магазин, а я Вам с зарплаты это отдам». Я отвечал: «Вот у меня 20 рублей - мои книжные деньги, остальное я отдаю жене». «Нам 20 рублей хватит. 10 рублей Вы мне дадите, 10 рублей у Вас бу-

дет и мы походим. Нам вполне достаточно, чтобы купить что-нибудь такое. Я думаю, что раритеты нам не попадутся». Вот такое было материальное положение моё. Я получал аспирантские и, когда начал работать в школе, получал как учитель. Иван Козьмич получал свои профессорские завкафедрой. Он фактически полностью содержал большую семью.

Теперь об обстановке дома у Ивана Козьмича. При входе сразу направо был его кабинет. Это была громадная комната метров двадцать, может даже больше, вся уставленная открытыми книжными стеллажами. Дальше стоял стол небольшого размера, довольно подержанный диванчик, на котором могли вместиться три человека. Возле стола стоял стул и дальше такая скамеечка, которая стояла около последнего к выходу стеллажа. На ней могли сесть 4-5 человек. Иногда с кухни приносили табуретку. Дело в том, что Иван Козьмич все свои книги, а это 40 тысяч томов, умещал в этой комнате. Книги пылились, естественно, он доставал эти книжки и шла пыль. Девочки аспирантки отворачивались, а Иван Козьмич говорил: «Нюхайте. Это учёная пыль. И Вы как будущие учёные-методисты должны эту пыль вдыхать, а у Вас в мозгах будет нужное просветление». Шутки его понимали, но от пыли, конечно, девочки, отворачивались. Я тоже не очень-то стремился её глотать, но был менее брезглив к этому.

Иван Козьмич принимал обычно в понедельник. Все аспиранты, которые у него были, а это было примерно 5-6 человек аспирантов и 2-3 прикреплённых к нему человека, которые наезжали к нему для консультации в Москву. Каждый понедельник он вёл эти как «андроновские» вечера. Начинались они в 19.00, а заканчивались они, как правило, где-то около часа ночи. Причем он сам фактически не выходил ни чай пить, ни ужинать, а так сказать, постоянно сидел. Дальше по очереди все аспиранты отчитывались перед ним о том, что они сделали за неделю, что написали. Он читал части их диссертаций, части их статей. Подвергал резкой критике и заставлял иногда брать в руки карандаш и писать под свою диктовку то, что он хотел бы видеть на том или ином новом месте. Тематика работ была разной. Это были работы связанные и с постановкой теории вероятностей в школе, это были и работы, связанные с итальянской методикой преподавания математики Эммы Кастельновой, это были работы, связанные и с английской методикой. Иван Козьмич к тому времени очень интересовался зарубежными идеями по методике преподавания математики. У него была аспирантка Нина Шапошникова, которой он выдал книжки Эммы Кастельновой - итальянского методиста-математика, с которой он познакомился на конгрессе, и сказал, чтобы она эти книжки пере-

вела и, так сказать, с этими книжками поработала. А диссертация будет посвящена проблеме постановки геометрии по книгам Эммы Кастельновой. На что ему Нина Шапошникова возразила: «Иван Козьмич, я не возражаю, но я итальянского языка совсем не знаю». Иван Козьмич сказал: «За одно и выучите и итальянский язык. Разговор закончен». Через год она в подлиннике читала эти книги и перевела их с итальянского языка. Потом написала диссертацию.

До меня обычно дело не доходило, потому что Иван Козьмич меня привечал и любил, считал за старшего среди них. И всегда говорил: «Ну, Юрий Михайлович, мы с Вами успеем ещё поговорить о Ваших делах, посидите, послушайте. Когда возникали дискуссии, он иногда спрашивал: «Как Вы думаете?». И я слушал это и вникал в разные темы, высказывал свои замечания. Уже не помню, насколько они были удачными или неудачными. Он меня спрашивал, советовался со мной. Я был близок к Ивану Козьмичу. Ко мне относились с большим уважением, и нередко меня спрашивали о том, как им себя вести в том или другом случае, когда они встречались с Иваном Козьмичом.

Неуклонно Иван Козьмич проводил эти понедельники. Методическая эрудиция моя и всех возрастала, потому что с того аспиранта, с которого он начинал - не отпускал. Только пересаживал в сторонку скамейки и начинал беседу со вторым аспирантом. Так что все слушали всех. Так было принято каждый понедельник. Я жил в это время в Царицыно. Электричка последняя отходила в половине первого и были случаи, когда я говорил: «Иван Козьмич, извините, я не могу. Иначе я вынужден ночевать на вокзале, поскольку не смогу попасть домой». Как правило, Иван Козьмич меня отпускал в притык. Никак не хотел отпускать раньше и не разрешал не приходить, когда я пытался под тем или иным предлогом отпроситься до нового понедельника. Это, как правило, мне не удавалось. Это не удавалось фактически никому. Любовь моего руководителя была достаточно хлопотная. На многие заседания комиссии в министерство, в академию, ещё куда-то, на которые Иван Козьмич не хотел идти или не мог присутствовать, он посылал меня с просьбой всё записать, а потом ему доложить что произошло, кто выступал, о чём говорили и т.д. Я был его представителем на совещаниях. Об этом уже многие знали, а я заводил определённые знакомства и в этих учёных кругах.

Лето прошло и на следующий год я начал работать в школе №352 учителем математики. Со мной вместе работали: Николай Иванович Сырнев, Пётр Валентинович Стратилатов, Василий Васильевич Евгенов и Лидия Михайловна (фамилию не помню) наш завуч. Это

были наши все математики. Евгенов был обычный учитель, опытный, немного старше меня. Стратилатов и Сырнев были уже доцентами МОПИ и одновременно работали в школе в качестве учителей. Каждый из них имел класс и, как правило, П. В. Стратилатов работал в старших классах. Это были классы с математическим уклоном. Н. И. Сырнев начинал в своё время так же с арифметики, он был первым из проверяющих учебники И. К. Андронова и В. М. Брадиса, затем эстафету передали мне. Николай Иванович повёл свой класс дальше наверх до выпуска. Это были два опытных методиста, авторы учебных руководств. О каждом из них можно много интересного рассказать.

Отметим следующий факт. У Ивана Козьмича было принято чтобы, те, кто ведут методику обязательно должны были работать в школе. И вот дальше, когда появилась Елена Серафимовна Беляева -его аспирантка, будущий методист, которую он тоже оставил на кафедре, определил в школу, дал ей вести уже с 4 класса эксперимент, в который включил и меня. Она стала преподавать арифметику, а в то время 4 класс был соотнесён к начальному обучению. В этом классе было, по существу, предметное преподавание. Интересно отметить: Школа была базовой, в каждом классе стояла очень длинная скамейка после всех парт. На этой скамейке могли сидеть кто угодно: студенты, те, кто приезжал на повышение квалификации, на консультации. Я приводил своих студентов, когда был уже доцентом, но продолжал работать в школе. Все знали, что можно зайти в любой класс, к любому учителю, и, не спрашивая его разрешения. Но сделать это можно только на перемене. Как только звенел звонок, входить в любой класс, даже с разрешения учителя, запрещалось. Такой был закон. Обязательно на уроках каждого учителя кто-то сидел. Сначала это как-то тяготило, а потом все перестали обращать внимание. Иногда, в конце учебного дня завуч собирала у себя учителей математики (она сама была математик) и говорила, что те, кто у Вас присутствовали, хотели бы Вам задать вопросы, у них есть свои предложения. Как правило, мы все - и я, и Пётр Валентинович, и Николай Иванович участвовали в этом, слушали. Как правило, особых замечаний нам никто не делал, а вопросы, связанные с преподаванием и методикой были. На эти вопросы мы в меру своих сил и возможностей отвечали. Так у Ивана Козьмича была поставлена методика преподавания математики на его кафедре.

Учебник Ивана Козьмича Андронова и В.М. Брадиса был проверен. Это было очень сложное занятие, потому что, с моей точки зрения, не всё было хорошо в учебнике, не всё было доступно для

преподавания. А он просил не менять никаких формулировок, не приводить никаких дополнительных примеров, кроме тех, что есть в учебнике. Основная цель была - максимум использовать учебник. И ни в коем случае в контрольном классе не использовать те методические приёмы, которые я использовал в экспериментальном классе. Дело в том, что язык изложения у Ивана Козьмича с В.М. Брадисом был достаточно сложный, изложение было литературно не очень гладким, во-вторых, формулировки были в погоне за чёткостью, в погоне за излишней строгостью, как я потом уже убедился в этом. Скажем, признак делимости на 9 выражался в учебнике Шевченко обычно: «На 9 делятся те, и только те числа, сумма цифр которых делится на 9». У Ивана Козьмича это было по-другому: «На 9 делятся те, и только те числа, у которых цифры, выражают числа,сумма которых делится на 9». Ребятам подобного рода формулировки выучить было очень тяжело. И они путались, часто давали формулировку, которую фактически использовал учебник Шевченко. Я же требовал от них неукоснительного соблюдения чётко выделенных в учебнике определений. Только так, а не иначе. Не всегда это получалось, конечно. Ивану Козьмичу я об этом докладывал. Он сказал, что это не важно, что с трудом постигается, со временем они должны знать, что цифры это значки, что их складывать нельзя, это делать бессмысленно. Складывают числа, а цифры это только значки для записи чисел. Строгость в математике должна прививаться уже с обучения арифметике. Это важно и это нужно. Такая была его аргументация в этом плане.

По учебникам я к тому времени проверку прошёл и работал уже над диссертацией. К этому времени я выпускал шестой класс, заканчивал преподавание арифметики в нём. Ну, естественно, как это было принято, я продолжил работать в этом классе, ведя уже до самого выпуска. Девятый и десятый классы - это уже были классы с математическим уклоном. На математику в них выделялось по 9 часов в неделю. Была особая программа, которую я составлял вместе с Иваном Козьмичом, утверждая и советуясь с ним. Она отличалась от той программы, которая была в классах, ведомых Сырневым или Стратилатовым. Иван Козьмич считал, что каждый должен пытаться делать свой эксперимент. Затем обязательно рассказать на кафедре, что и как получается. Одновременно мы с Еленой Серафимовной Беляевой начали экспериментировать: вести математику с четвёртого класса, построив систематический курс арифметики на теоретико-множественной основе. И на этой основе нам потом удалось издать один учебник, авторами которого были ученик Ивана Козьмича -Мокрушин, Е.С. Беляева, Ю.М. Колягин и И.К. Андронов. Тогда

впервые Иван Козьмич сказал, что надо располагать всегда авторов по алфавиту, чтобы не было никаких оснований говорить, что кто-то автор главный. Всё по алфавиту - значит, каждый автор имеет одинаковый статус. Мы, конечно, посмеивались «про себя», поскольку Иван Козьмич был на букву «А», поэтому, естественно, он стоял первый, а я уже стоял фактически третьим. Дальше, этот принцип, заложенный Иваном Козьмичом я пронёс через всю свою жизнь, стараясь, чтобы всегда было именно так. Авторский коллектив располагался в записи по алфавиту, а гонорары делились поровну между всеми авторами. По крайней мере, в тех коллективах, где был руководителем я, так это и осуществлял.

Как я уже говорил, Иван Козьмич на меня не обращал внимания на своих понедельниках, хотя тему диссертации определил, фрагменты диссертации моей слушал. Я советовался с ним, даже когда был у него один. Бывал я у него часто: примерно раз в три недели. Мы ходили с ним по тем или иным вопросам, присутствовали на заседаниях, либо я бывал у него дома. Он в это время работал над очередными своими учебниками, читал мне фрагменты, спрашивал моего мнения. Это был такой очень хороший тандем. Когда выходили книжки, он мне дарил свои книги с очень трогательными надписями. Эти книги сохранились у меня до сих пор. Эти надписи я в определённое время прочту.

К тому времени я уже написал диссертацию. Диссертация моя в двух томах. Примерно 800 страниц. Тогда не было ограничений по объёму. Она называлась «К вопросу о реформе преподавания математики в новой постановке преподавания арифметики в советской школе». Первый том был посвящён бурбакистскому движению за реформу преподавания математики, а второй том был посвящён непосредственно преподаванию арифметики по особой программе, которую мы составили с Иваном Козьмичом. Эта программа была реализована в учебниках и в самом преподавании.

Я защитил диссертацию в 1963 году. Это было время такого увлечения зарубежными идеями, бурбакистами, Пиаже и т.д. Было время, когда организовывали французскую выставку. Я ходил на неё. Там были учебники Бреара. На выставку ходил каждый день, продолжалась она в течение полумесяца. Каждый день я переписывал страницы из этих учебников, беря со стенда книжку. Потом уже переводил, где сам, где с помощью кого-то. Использовал этот материал в своей диссертации.

Интересно отметить, что когда я написал диссертацию, принёс её Ивану Козьмичу. Он сказал: «Дайте мне оглавление». Посмотрел, и

вдруг он мне говорит: «Ну что же Вы делаете. Вы же умный человек. Я надеялся, что Вы без меня можете всё написать не хуже, а может даже лучше. Смотрите, что Вы делаете: параграф, с которого надо начать, поместили в середину, параграф, которым Вы заканчиваете работу, должен быть обязательно в первой части. У Вас полная пересортица. Я по отдельности слушал части Вашей работы. Всё написано умно, всё как надо, всё правильно. Но у Вас же полный винегрет, нет стройной системы. Вам надо всё переделать. Я сейчас Вам проставлю номера параграфов, последовательность, в которой они должны идти. Вы всё переделаете». Он так и сделал: проставил все параграфы, скомпоновали первый и второй том. Мне пришлось всё это переделывать. Сути параграфов это меняло не много, но всё-таки меняло. Состыковки пришлось, конечно, заново переписывать. Это ещё на целый месяц, если не больше, было работы, пока я скомпоновал настоящий макет диссертации. Когда я принёс её и Иван Козьмич её полистал, не стал вникать особенно в детали. Он посмотрел, как это всё логически расположено. Сказал, что я могу это переплетать и выходить на защиту. Иван Козьмич сказал, что он уже поговорил и определил мне оппонентов. Первым оппонентом будет Болгарский Борис Владимирович, вторым оппонентом будет Черкасов Ростислав Семёнович, который к тому времени работал в Министерстве просвещения и тоже был бывшим учеником Ивана Козьмича. В последствие он стал главным редактором журнала «Математика в школе».

Значительно позже я ознакомился с текстом письма И.К. Андронова Б.В. Болгарскому с просьбой выступить моим оппонентом. Приведу его целиком.

«Бывший аспирант, ныне преподаватель нашего института, любимец нашего факультета окончил свою диссертацию... Я считаю работу отличной при всей моей строгости оценок; во всяком случае в моем руководстве (-50-летием) эта работа самая лучшая; впрочем Вы сами увидите. Кафедра, а потом Ученый Совет постановили, чтобы просить Вас быть первым оппонентом; вторым — Р. С. Черкасов - редактор журнала «Математика в школе»... Чем ценна работа? 1) Автор хороший математик. У него напечатана работа в польском журнале «Математика» - «О периодичности по математике». В журнале «Математика в школе» - «О функциональных уравнениях». 2) Автор владеет языком и очень тщательно показал, что сделано во Франции, Бельгии, ГДР, Румынии и Болгарии. 3) Интересный эксперимент проведен по арифметике в IV-V классах. 4) МНП теперь предполагает изменить дело так, что арифметику в IV кл. будут преподавать учителя не начальной школы; в этом предрешении помогла работа этого аспи-

ранта - она зачитывалась на семинаре при АПН и методист A.C. Пчелко одобрил... Думаю, что хотя чтение и отнимет у Вас много времени, но Вы получите удовлетворение по существу, так как работа, как мне кажется, может служить эталоном хорошей диссертации по методике, что важно в настоящее время, так как в этом вопросе потеряна мера «что такое диссертация по методике» чаще -метод-разработка, что дискредитирует диссертационную работу...»2.

На внешний отзыв я уже даже не помню к кому отправляли. Не помню потому, что так случилось, что моя диссертация была ещё направлена «чёрному» оппоненту. «Чёрным» оппонентом оказался профессор Репьёв Василий Васильевич из Нижнего Новгорода.

Суть не в этом, а в том, что мне Иван Козьмич доверил, а я не сумел сориентироваться. Так или иначе, защита диссертации в 1963 году на большом Учёном Совете (тогда диссертации все защищались на большом Учёном Совете) в МОПИ. Состав Совета был человек тридцать. Защита прошла успешно. Я, примерно через полгода стал кандидатом наук и стал работать на кафедре Ивана Козьмича. Половина ставки тогда он сумел мне добыть старшего преподавателя, половина ставки у меня была ассистента. Я фактически получал две полставки разного финансового достоинства. Сразу же поинтересовался, как меня напишут в расписании: старшим преподавателем или ассистентом. В расписании уже писали - преподаватель Колягин. Ну, вот и всё.

Вот один такой интересный фрагмент, связанный с работой над моей диссертацией более раннего периода, когда я Ивану Козьмичу показывал фрагменты. Иван Козьмич, хотя меня очень любил, дружил со мной в хорошем смысле, он был достаточно строг. Вот однажды, сам Иван Козьмич, видимо, был не в настроении, почему не помню. Я принёс ему фрагмент некой работы, некоторого параграфа на какую-то тему. Он стал читать, читать вслух и бросать на пол эти листы. Говоря при этом: «Бред, чушь, ерунда, не поймёшь что, плохо, плохо». И побросал так у меня примерно все листы. И сказал: «Юрий Михайлович, у Вас это не удалось. Вы плохо это сделали». Я пожал плечами, сказал: «Иван Козьмич, я старался. Вроде мне казалось ничего». Ответ был таков: «Нет, мне не нравится. Плохо. Вот Вам бумага, берите ручку и пишите, я буду Вам диктовать». Он стал мне диктовать. Он был сильно, видимо, чем-то расстроен, не собран. Начал диктовать, с моей точки зрения, какими-то урывками, с заскоками, отвлечениями,

2 Цит. по: Садчиков В.А. Во славу лет, не прожитых напрасно. О профессоре И.К. Андронове, талантливом педагоге, учёном, просветителе. - М.: ПЕР СЭ, 2009. - С. 165.

явно не по делу. Я честно всё записал. Он мне сказал: «Обработайте и через три дня принесите мне этот параграф». Этот разговор происходил «один на один», не в присутствии других аспирантов. Через три дня я переработал, «причесал» немного то, что мне наговорил Иван Козьмич и принёс ему. Получилось у меня семь страниц. Иван Козьмич сел читать и вдруг я слышу: «Бред, это же чушь, это ни в какие ворота не лезет, почему же у Вас логики то нет, никакой связи». Я сказал: «Иван Козьмич, Вы меня извините, но вот посмотрите, пожалуйста, это листочки. Которые Вы мне надиктовали и я фактически ничего не отступил. Я всё сделал так, как Вы говорили. Я фактически переписал и немного обработал Ваш текст. Я даже своего ничего не стал добавлять. Сделал так, как Вы просили, Вы сказали». Он схватил листочки, посмотрел и их, и мои. Потом сказал: «Ну и что, что я Вам надиктовал. Вы что, неумный человек? Не видите. Значит, я был в умопомрачении, значит, я не соображал ничего. Бред «сивой кобылы». Вот всё что я Вам скажу. Вы должны это переделать. Переделать надо в таком-то направлении». Я ответил: «Хорошо. Я переделаю, Иван Козьмич». То, что он мне сказал, совпадало фактически с тем, что у меня было. И через три дня я принёс ему свой первый вариант, который он забраковал, выкинув на пол. Иван Козьмич стал читать уже мой изначальный вариант, но в другом настроении, в другом со-

И.К. Андронов с любимыми учениками: Е.С. Беляевой и Ю.М. Колягиным Фото из книги: Садчиков В.А. Во славу лет, не прожитых напрасно. О профессоре И.К. Андронове, талантливом педагоге, учёном, просветителе. - М: ПЕР СЭ, 2009. - С.62

стоянии. Он сказал: «Вот это другое дело. Вот теперь хорошо. Правда, вот здесь надо было вот это усилить, вот это отметить, не забыть это. Это уже приличный, хороший текст». Сказать ему, что он этот текст побросал на пол неделю назад, я не решился. Я сказал: «Иван Козьмич, я доволен, что у меня это получилось». Но факт остался фактом. Вот такой был случай.

У Ивана Козьмича были и ещё случаи. Он умел признавать свои ошибки, он умел и извиняться перед неважно кем, перед кем он был не прав. Не взирая на то, что он был корифеем и знал свою значимость. Он мог извиниться и перед студентом, и перед уборщицей, если в чем-то был неправ. Это было великое качество моего учителя, которое я постарался каким-то образом усвоить.

Благодаря ему, я приобрёл много толковой литературы в букинистическом магазине, на которую сам мог бы не обратить внимания. При Иване Козьмиче мне за небольшую цену удалось купить Труды I Всероссийского съезда преподавателей математики, которые фактически оказались уникальной книжкой, а стоили, по-моему, они примерно 2 рубля 50 копеек. При нём я купил книжку (очень любопытную) Дюринга «Мысли о преподавании математики». Когда надо было сдавать экзамен по максистско-ленинской теории я должен был изучать работу Энгельса «Антидюринг». Он мне сказал: «Немедленно эту книжку взять и просмотреть. Вы будете удивлены. Вот «Антидюринг» Вы изучали, а теперь почитайте Дюринга. Во время наших походов я многому учился у Ивана Козьмича.

Вскоре издали нашу первую книжку «Математика - 4» - экспериментальный учебник. Его издали за счёт института, через заказную редакцию издательства «Просвещение». На второе издание, видимо, суммы не хватало в институте. Сказано было, что надо получить в министерстве некое разрешение. Мы пошли к А.И. Маркушевичу, который в то время был заместителем министра, с Иваном Козьмичом вместе. И вот вошли мы в министерство на Чистых прудах. Иван Козьмич, естественно, договорился о встрече заранее по телефону. Мы пришли, я сел в сторонке. Он меня представил: «Это мой ученик -Юрий Михайлович Колягин». Маркушевич мне кивнул, Ивана Козьмича усадил, а я сел на стульчике рядышком, держа собственно портфель Ивана Козьмича. Я ему обычно помогал нести портфель. У него был обычно тяжёлый портфель. Он стал говорить, показал книжку Алексею Ивановичу, сказал, что мы уже начали писать и вторую. Нам надо разрешение на её издание через заказную литературу и т.д. Маркушевич выслушал, сочувственно покивал, но сказал, что, мол, Иван Козьмич сейчас министерство, к сожалению, не располагает средст-

вами, что все лимиты вышли. В общем, он ему в вежливой форме отказал. На том мы и простились. Когда мы выходили с Иваном Козьмичом из здания министерства просвещения светило яркое солнце, и Иван Козьмич, взяв меня под руку, сказал: «И пошли они солнцем палимые. Повторяя: «Суди его Бог». И покуда я видеть их мог, с непокрытыми шли головами». Дальше он сказал: «Пойдёмте на Кировскую, пройдёмся по букинистам и успокоим своё сердце книгами». Туда мы и направились. Вот такой был небольшой фрагмент.

Где-то примерно через полгода при мне был звонок. Иван Козьмич сказал после звонка: «Звонил Маркушевич. Очень просил меня за одного своего аспиранта». Иван Козьмич к тому времени был членом ВАКа. Я сказал: «а Вы, что, Иван Козьмич?». «Да я этого Маркушевича не люблю, но я обещал ему оказать помощь в ВАКе». Я спросил: «Иван Козьмич, ну почему же? Он же Вам не делает ничего хорошего, а Вы собираетесь ему делать хорошее?». Он сказал: «Юрий Михайлович, когда меня просят, я не умею отказывать. Если я могу, то я делаю». Это тоже характеристика моего дорого учителя.

Не лишним будет вспомнить один случай, когда я уже был доцентом. К нам на кафедру пришёл Константин Сергеевич Барыбин. Он прибыл из какого-то другого института, перевёлся к нам. Стал в качестве доцента, и уже тогда был автором учебников для школ рабочей молодёжи. Иван Козьмич сказал: «Хорошо. Значит Вы тоже будете читать методику, ну, может быть, не на стационаре, поскольку на стационаре читает Пётр Валентинович Стратилатов, его меняет Юрий Михайлович Колягин. Они поочерёдно меняют друг друга - третий и четвёртый курс. А Вы будете читать на вечернем отделении или на заочном отделении. Начнёте с методики арифметики, там примерно содержание одно и тоже. Будете начинать читать методику». На что Барыбин ему сказал: «Иван Козьмич я методику арифметики читать не буду. Я её не знаю. Я буду читать методику алгебры, могу и методику геометрии, а методику арифметики я не читаю». Иван Козьмич при мне сказал: «Константин Сергеевич Вы должны будете читать всё. У нас так принято, что методист читает всю методику от начала до конца, в том числе и методику тригонометрии. Вот Юрий Михайлович ведёт ещё и элементарную математику, а там и арифметика, и алгебра, и геометрия, и тригонометрия, включая и сферическую тригонометрию. У нас принято, что преподаватель ведёт весь курс полностью. Как Вы можете хорошо читать методику алгебры, если Вы не знаете методики арифметики. Этого быть не может. Если Вы не знаете, то откройте, пожалуйста, книги. Я Вам скажу хотя бы свою методику арифметики. Прочитайте и изучите. Иначе Вы не будете читать мето-

дику. И я тогда не знаю, какую нагрузку Вам определять». Барыбин, получив такой отпор, сказал: «Ну, Иван Козьмич, я почитаю. Раз Вы так говорите, я буду читать всю методику». Иван Козьмич сказал, что это другое дело. Вот такой был любопытный фрагмент. Он был тем более любопытен, что когда я пришёл с проверкой КРУ (меня выделили от института в качестве члена комиссии по проверке Ленинского педагогического института (центрального)), то установил, что там методику арифметики читает один преподаватель, методику алгебры -другой преподаватель, методику геометрии - другой и т.д., а общую методику - совсем другой. Там они распределяли всю методику, растащив всё по кусочкам, каждый читал только свой раздел. У нас же было принято всё по-другому.

Надо сказать, что сам Иван Козьмич наши уроки математики в школе не посещал. Я не помню этого. Может быть, он и приходил один раз к Елене Серафимовне в начале эксперимента, но не более того. Ко мне, Стратилатову, Сырневу он никогда не ходил. Он считал, что это может быть воспринято как контроль над преподавателями, над которыми контроля никакого не нужно. Как я уже говорил, в школе №352 всегда собирались и наши студенты, и преподаватели из других институтов, из разных областей Советского Союза. При обсуждении, которые иногда были, все хвалили и мои уроки, и уроки Стратилатова, и уроки Сырнева. Как правило, говорили, что это очень хорошие, интересные уроки. Может, они действительно были такими, но уроки Василия Васильевича Евгенова это, конечно, великолепнейшие уроки. Получалось так, что мы доценты, работающие, и ведущие методику, даём нормальные уроки, но Василий Васильевич Евгенов -обычный учитель даёт уроки куда как лучше. Так как мы с ним были дружны с Василием Васильевичем, я ему однажды сказал: «Вася, я могу к тебе на урок прийти?». Он говорит: «А чего тебе на уроке?» Я ответил: «Ну, мне хотелось бы посмотреть, как ты ведёшь урок». «Ну, иди в пятый класс, если тебе делать нечего. Тебе хочется посидеть, то посиди. Кстати, я веду этот урок, и у меня никого нет, ты один будешь». Я ответил: «Ну и хорошо». Я пришёл. Василий Васильевич провёл урок арифметики. Я послушал его. После этого он мне говорит: «Ну, что ты мне скажешь?». «Василий, ты нормально урок провёл. Но я бы лучше этот урок поставил. Я бы вот эту задачу поставил, затем вот эту». Он говорит: «Можно было и так. А чему ты удивляешься?». «Но ведь тебя хвалят, прямо «до небес» превозносят, когда у тебя бывают на уроке». А он говорит: «Эх, милый мой, ты не отличаешь эффектного урока от эффективного. У меня обычный был урок, я свом «архаровцам» говорил, если кто-нибудь из наших учителей при-

сутствует, не обращайте внимания, а если хоть один человек посторонний присутствует, то на любой мой вопрос вы должны поднять руку. На любой вопрос - все! Не тянуть руку, а положить её локоточком на парту, а, если я увижу неподнятую руку, то пеняйте на себя. Я сам знаю, кого спросить и что спросить». Все поднимали руку на любой, поставленный им вопрос. Они его побаивались, уважали. Дальше он говорил: «Петя, слушаю тебя». Петя, конечно, двоечник, он ничего ответить не мог. Петя вставал и молчал. Василий Васильевич говорил, разыгрывая спектакль. Он говорил: Петя, ты немного поторопился. Надо было сначала подумать. Так, Коля». Коля вставал и начинал говорить что-то невнятное. «Ну, - говорил Василий Васильевич, - Коля ты тоже не додумал до конца, но молодец, что ты начал думать правильно. Подумай ещё. А сейчас вот отвечает Маша». Маша вставала и без запинки отвечала на поставленный учителем вопрос. «Вот»,-говорил Василий Васильевич-«Коля и Петя, смотрите, как Маша хорошо ответила на вопрос. Вот так Вы должны были ответить. Следующий вопрос». И начинал дальше разыгрывать: плохого, среднего, сильного ученика и т.д. Когда учителя потом обсуждали урок, то они говорили: «Активность 100% - ная. Методика активизации у Василия Васильевича разработана «донельзя». Он смеялся со мной и говорил: «Ну, вот и ты так мог бы сделать. Однако, ты же так не делаешь, а я решил, что так буду делать, чтобы они ко мне не приставали. Они меня спрашивают, как я этого добился, им отвечаю, что работать надо с людьми, уважать и любить детей, учить детей по-настоящему. Я отделываюсь общими фразами. Зато, всё хорошо». Я говорю: «А Татьяна Михайловна (наш завуч) знает об этом?». Он говорит: «Знает, конечно. Она у меня была на уроках, знает мою манеру, посмеивается и говорит: «Если можешь кому-то втирать очки, то втирай на здоровье, но только не в моём присутствии».

Я в то время ходил на уроки к Стратилатову и к Сырневу. Стратилатов уроки вёл блестяще. Глубоко «копал», заставлял ребят мыслить, заставлял ребят «крутить мозгами». Он был очень строг. Получить «тройку» - было прекрасным результатом, «пятёрки» он, как правило, ни кому не ставил. Говорил, что на «пятёрку» он и сам не знает математику, а на «четвёрку» - значит, они хотят знать лучше учителя. Иногда, конечно, ставил «четвёрки». Я определил своего старшего сына к нему в класс. Сергей закончил класс Стратилатова с математическим уклоном и дальше поступил в МОПИ на физмат. Закончив его, стал математиком. Так вот, он в классе Стратилатова сразу с «четвёрок» и «пятёрок» съехал на «тройки» и часто даже на «двойки». Тем не менее, знания по математике он получил хорошие.

У Стратилатова была своя манера ведения урока. Я был у него и на лекциях. Он был старше меня и гораздо опытнее. Лекции у него были интересные, они изобиловали примерами, методической мыслью. Однако записать за ним было ничего невозможно совершенно. Это были только какие-то обрывки. Поэтому в последствии студенты, которые слушали его лекции, обращались к моим студентам, брали записи моих лекций перед экзаменом и по этим записям часто сдавали Стратилатову экзамен. Я боялся, что он заметит, что это другая манера и другие записи. Замечал он или нет, я не знаю. Он принимал экзамены в своей манере, и это было его дело. Повторяю, что лекции были интересными, только записать за ним было практически невозможно. Это мог сделать только стенографист.

Уроки и лекции Николая Ивановича Сырнева отличались тягучестью и монотонностью, страшно неинтересные по форме. Он всегда это вёл размеренно, медленно, в отличие от меня, который эмоционально «пересыпал» какими-либо экскурсами, старался вести урок интересно. Но самое интересное, что я со своими эмоциональными уроками всегда чего-нибудь не успевал. Мне приходилось закругляться примерно на 2/3 от намеченного. Сырнев же, ведя монотонное изложение урока, рассказав об изучении нового материала, проведя опрос, самостоятельную работу, делал это размеренно, медленно, но всегда укладывался полностью в отведённую норму. И то, что у меня на уроке не помещалось, у него всегда всё помещалось. Как я быстро понял, но усвоить этого не мог, он просто не говорил лишних слов. А я эти слова употреблял в избытке. Вот такое было ведение уроков у Николая Ивановича Сырнева. Так он вёл занятия. У нас в институте он вёл математику на заочном, вечернем. Там я его не слушал.

Кафедра была дружная. Иван Козьмич ею руководил достаточно умело. Его очень уважали. Он крепко дружил с В.Ф. Ноздревым -ректором института. Ноздрев был ректором уникальным: он был и крупный учёный - физик, и прекрасный организатор, и поэт, и, в тоже время, человек слова. Не надо было иметь никаких письменных резолюций, и, если ректор сказал «Да», то это будет неизменно, постоянно. Если он с чем-то согласился, что-то обещал сделать, то никогда от своих слов не откажется. Всегда можешь быть уверен, что будет так, как он сказал. Вот такой был В.Ф. Ноздрев.

Я стал в очередь на квартиру. Иван Козьмич мне поспособствовал. Я имел общественную работу и был членом профбюро факультета. Одно время председателем профкома был мой однокашник по аспирантуре - физик Винсковский. Я не был членом партии, но меня поставили на очередь. Я стал первым на очереди. И этим первым я

был в течение месяца, пока распределяли квартиры в доме. Квартиры заполнялись, заполнялись, а я всё был первым. Наконец, однажды я узнал, что профессор Баскаков, которого недавно пригласили в наш институт, получил квартиру в этом доме, тоже, не будучи членом партии. И когда я спросил в профкоме: «Почему же так?». Мне сказали: «Ну, Юрий Михайлович, Вы же кандидат наук, а он доктор и профессор. Он приехал, ему нужна квартира срочно. А у Вас ещё комната есть, в которой Вы живёте». После этого я обратился к Ивану Козьмичу. «Иван Козьмич, помогайте, осталось где-то 10-12 квартир во всём доме». Это была четырехподъездная пятиэтажная «хрущёвка». Мы с Иваном Козьмичом пошли к Ноздреву. В то время я имел у Ноздрева некий авторитет, поскольку был председателем предметной комиссии на вступительных экзаменах в институт в течение нескольких лет. Ноздрев относился ко мне хорошо, доверял, со мной хорошо ладил во время вступительных экзаменов. Иван Козьмич пришёл и рассказал ему обстановку с квартирами. Я сказал, что живу в комнате в бараке, у меня двое детей и жена. При нас Ноздрев снял трубку, позвонил в профком и сказал: «Так, значит, сейчас к Вам придёт Колягин, Вы выпишите ему ордер, примите Постановление, подпишите ему бумагу на получение квартиры. Сделайте это сегодня же. Двухкомнатную квартиру. У него жена и двое детей». Он мне сказал: «Иди в профком и получи. Всё в порядке». Ректор сказал: «Я Вас удовлетворил, Иван Козьмич». «Вполне, вполне. Спасибо Василий Фёдорович». Я тоже сказал большое спасибо. Ноздрев сказал: «Надо было ему сказать раньше. Что же Вы молчали?». «Я думал, что я первый, значит и так всё пройдёт». Ноздрев сказал: «Надо думать лучше» и отправил меня в профком. Так я и получил двухкомнатную квартиру на первом этаже в пятиэтажке, но с ванной, со всеми удобствами. Помню, что целый месяц я каждый день старался лечь в ванну полежать. Настолько для меня лежание в ванной было приятным, ибо никогда до этого времени, до 1965 года я никогда в ванной не лежал.

В одном подъезде со мной (надо мной) жил тот самый профессор Баскаков, недалеко - доцент Стратилатов, о котором я уже рассказывал. Сырнев уже имел квартиру ранее.

Я, работая на кафедре, очень так сказать, подружился с Сергеем Иосифовичем Новосёловым, который тоже пришёл на должность доцента. Он не был кандидатом наук, но с помощью Ивана Козьмича, через год работы получил звание доцента. Когда Сергей Иосифович был заместителем главного редактора журнала «Математика в школе» в 1959 году, а я сельским учителем, я послал ему статью о функциональных уравнениях. Он трижды возвращал мне эту статью со своими

замечаниями и предложениями улучшить. Только затем появилась моя первая статья в 1959 году №5 журнала «Математика в школе», в научно-популярном отделе. Это Сергей Иосифович Новосёлов помог мне - неизвестному сельскому учителю. В 1960 году появилась вторая статья, связанная с той же тематикой. Её Новосёлов поместил, поскольку знал меня по первой статье. А я к тому времени уже стал фактически аспирантом. СИ. Новосёлов был автором известных учебников по элементарной математике, а я тогда элементарную математику преподавал вместе с методикой по всем его учебникам «Алгебры», «Тригонометрии». Учебники по арифметике были, насколько я помню, Брадиса, а геометрия была Перепелкина.

Я подружился с СИ. Новосёловым, был у него на даче. Когда он скончался, то оказалось, что он был членом Священного Синода. Его хоронили с почестями, с отпеванием в Елоховской церкви. Очень сложно было давать некролог в то время в журнал «Математика в школе», об этом упоминать нельзя было. Вроде бы, оказался членом Православного Синода (я детально биографию его не знаю, до сих пор найти нигде не мог). СИ. Новосёлов был человек эрудированный, простой в обращении, очень добрый, отзывчивый. Он ценился Иваном Козьмичом и как специалист, и как человек.

В 1971 году я покинул свою Alma Mater. Меня пригласили заведовать сектором обучения математике НИИ школ. Я расстался с Иваном Козьмичом. К тому времени наши отношения, в силу непонятных долгое время для меня причин, получили некое охлаждение. Даже кто-то сказал, что я как-то мечу на место своего учителя, жду не дождусь, когда он уйдёт в отставку, пойдёт на пенсию. В какой-то степени я, опровергая эти факты, решил переменить место работы. И уже с Иваном Козьмичом в это время тёплые, дружеские отношения были закончены.

Из рассказов учителя ...

Ранним весенним утром по Мясницкой улице (которая в 1935 году станет ул. С. М. Кирова) шёл невысокий коренастый юноша. Шёл он к зданию Наркомпроса, на Крымской площади. Редкие прохожие ему не мешали - шёл он, задумавшись о нескольких встречах и событиях, вроде бы и мелких, но запоминающихся.

Накануне, около здания Московского университета (что на Моховой улице) он встретил своего любимого профессора Болеслава Корнильевича Млодзиевского, поздоровался с ним и неожиданно ус-

лышал: «Я вам, молодой человек, руки теперь не подам». И прошёл мимо.

Вспомнил юноша и свой недавний визит на Лубянку, когда по поручению своего наркомпросовского начальника Е.О. Вольберга он пошел на первое занятие математикой для подготовки средних лет чекиста к обучению на рабфаке. В небольшом кабинете они сели за пустой стол, и молодой учитель попросил своего солидного ученика решить простейшее уравнение. Не получив верного ответа юноша сказал «ну, ничего, мы с вами изучение начнем с изучения элементарной математики». И вдруг увидел, как сузились глаза чекиста. Тот вытащил из-за пояса маузер в деревянной кобуре, припечатал его к столу и сказал: «Будешь буржуев учить элементарной математике, а нас будешь учить только высшей!». Юноша не растерялся и сказал: «Хорошо, тогда мы начнем с вами с изучения дробей». Вспомнив об этом, он спросил себя - может быть профессор был прав, и он поторопился оказаться лояльным новой власти? И ответил себе самому: «Нет, я сам пробивался к знаниям непросто, и помогать надо не дворянским детям, а детям народа - бедным и простым, во имя которых и была совершена Революция. Шёл 1918 год; а по улице направляясь к Наркомпросу шёл 22-летний Иван Козьмич Андронов - будущий профессор, члн.-корр АПН СССР, заслуженный деятель науки.

Иван Козьмич Андронов родился 21 мая 1894 года. Скончался 5 ноября 1975 г.

На даче

Дача Ивана Козьмича - 55 км Ярославской железной дороги. Таково название платформы. Затем вдоль железной дороги, рядом с нею, ровно 1 км пешком назад к Москве и у столбика 54 км - резко налево - метров 300-400. И вот дачный поселок в сосновом бору - несколько домов и среди них дом Ивана Козьмича. Входим в калитку, участок ухоженный, видны цветочные клумбочки. И сразу за домом (окна на улочку) вход на большую (метров 16 квадратных) стеклянно-светлую террасу. На террасе большой (2x1 м) стол. На столе гора рукописей и книг. За столом, в деревянном кресле - профессор. Два-три стула напротив него. Здороваемся, садимся и начинаем разговоры - и том, ради чего приехали и том, что Иван Козьмич сейчас пишет (нередко читает отрывки из написанного) и обо всем остальном - кроме высокой политики. Как правило, в гостях у Ивана Козьмича не чаевничали (раз или два - когда приезжал один) были часа 1,5- 2 и прощались. Шли на станцию. Обсуждали прошедшую встречу, если приез-

жали небольшой группой. Если приезжал я один, размышлял над поставленными учителем задачами и заданиями.

Семинар

Семинар «Передовые идеи в преподавании математики» в АПН РСФСР (в здании НИИ СиМО АПН СССР) Иван Козьмич проводил ежемесячно и считал это дело очень важным. На семинар приглашались и московские, и иногородние методисты, учителя школ и, естественно, все многочисленные аспиранты Ивана Козьмича их, как правило, было более десятка. Нередко Иван Козьмич просил меня приехать к нему домой, и затем вместе отправлялись на Чистые пруды (на метро и пешком). Нагружал меня своим старым тяжелым портфелем (в который укладывал рефераты по названной теме семинара). Так, если заседание было посвящено истории отечественной методики арифметики, в портфель укладывалась Арифметика Магницкого -толстая с обложкой светло-синего цвета, работы В.В. Бобынина, очерки о жизни и деятельности современников Магницкого, Брюса и др. Книги Иван Козьмич брал со своих открытых стеллажей и потому, когда он их эффектно высыпал на стол в лаборатории поднималась пыль; от стола отскакивали молодые преподаватели и аспиранты -девушки, пришедшие на семинар в светлых блузочках. Иван Козьмич сразу на это реагировал «не отскакивайте от этой пыли, а вдыхайте её. Это учёная пыль. Кто поумнее, сразу, берите книги в руки». А мне же тихонько говорил: «Я поручаю Вам, Юрий Михайлович, проследить, чтобы ни одна книжка не пропала. Я на вас надеюсь». Нередко действо с портфелем на этом заканчивалось. Я спрашивал, зачем Иван Козьмич берет эти книги с собой, если он помнит где на какой странице что написано. Он отвечал: «А педагогический эффект, а приобщение к нашему славному прошлому. Да и проверить меня (верно ли указывает место цитаты: страница, абзац) многим удовлетворение доставляет».

Время семинара Иван Козьмич распределял, как правило, неравномерно, отводилось на него 1,5 часа. Не менее часа говорил сам, отвечал на вопросы. Выступлений обычно было мало. Все уставали и торопились домой. Ивана Козьмича послушали, а друг друга не стремились.

Обратно я провожал своего учителя до дома на Дорогомилской улице, а затем ехал к себе домой с Ярославского вокзала на электричке. Приезжал уже поздно.

НМС Колмогорова

Когда началось преддверие Бурбакистской реформы преподавания математики, создался новый НМС под председательством Колмогорова. Иван Козьмич был командирован его членом и включил в совет меня и Г.Л. Луканкина. На первых заседаниях Совета его имени были «друзья» Н.Я.В. и В.Г.Б. выступили с проектом убрать из планов преподавания т.н. элементарную математику (заменить её «Научными основами школьного курса математики» и параллельно решать задачи), объединить все алгебраические и геометрические курсы в один курс соответственно. Иван Козьмич был сторонником школьной реформы в Бурбакистском духе (и задолго до этого начавшим с моей помощью работу в школе №352, составил новый учебник). Резко возражал против указанных новых введений в высшей педагогической школе. С ним не согласились, и он демонстративно вышел из состава Совета, ожидал того же от нас - его учеников). Аргументировал свое решение: не хочу участвовать в этом действе, во-первых, и во-вторых, - он увидел, что стало плохо с подготовкой учителей математики (а плохо с подготовкой учителей математики станет сразу), опомнятся, признают свою ошибку, и мы вернемся в состав НМС. Мы были молодыми, но ранними. Мы понимали, что вопрос этот уже решен (понимали и то, что это плохо, но думали: во-первых, надо кому-то бороться с негативом, а во-вторых (что греха таить) нам надо самим становиться авторитетными педагогами, а членство в НМС солидности добавляло) и остались в его составе. Иван Козьмич был обижен, старался виду не подавать, но теплоты в общении с нами у него поубавилось. Потом он несколько оттаял, когда убедился в том, что ухудшение дела мало кого волнует и вернуть его в состав НМС никто желания не проявляет. Он стал стараться сохранить элементарную математику в учебном плане МОПИ и практически до 1975 года (до своей кончины) ему это удавалось.

За раритетами

Поездка в Ленинград произошла примерно в 1964-1965 гг. И.К. Андронов однодневно поехал к И.Я. Депману, который заинтересовал его книгами, готовыми к продаже (естественно раритетными). Сам И.Я. Депман - книголюб и эрудит, историк математик приобретал эти книги повсюду (его знали все книжные червяки Ленинграда). Вторые экземпляры он предлагал к продаже Ивану Козьмичу Андро-

нову по более высокой цене (тем самым пополнял свою библиотеку как бы «бесплатно»). Иван Козьмич взял сколько мог денег и я, и Е.С. Беляева стали его сопровождать. Организационные вопросы с билетами т.н. были на мне. И вот ночью «Красная стрела» повезла нас в Северную столицу. Прибыли ранним утром. Гуляли по Ленинграду (час не помню) разве что в Летнем саду, в музеях вроде не были, но в книжных уж точно были. Где-то во второй половине дня пошли к И.Я. Депману домой. Кабинет Депмана поразил меня обилием антикварной мебели, посуды и т.п. и конечно, полками с книгами. Иван Козьмич представил нас и стал вести беседу с И.Я. обо всем: о делах АПН, о ВАКе, о темах исследований и т.д. Мы сидело скромно на диванчике и слушали двух корифеев - набирались ума. Затем разговор пошёл о книгах. И.Я. Депман показал то, что у него готово к отдаче. Иван Козьмич, смотря некоторые из них, не мог удержать своих эмоций (наверное это влияло и на цену, названную И.Я. Депманом). Итак, стопка книг была собрана и куплена (не помню, но не исключено того, что Иван Козьмич занял у меня рублей 50-100. Хозяин напоил нас чаем (кто разливал чай - не помню), вроде бы сам И.Я. Депман - женат ли он был?) За чаем учёные вели беседу уже общую, вовлекали нас -спрашивали, отвечали на робкие вопросы. Затем обнимались. Помню поезд, Иван Козьмич листал книги, комментировал каждую и охал, что «переплатил много, но что делать - не мог отказаться». Досадовал и радовался одновременно. Утром, прибыв в Москву, я проводил Ивана Козьмича домой - нес книги; «сдал» его жене Анне Ивановне и поехал восвояси. Неся и свои книжные покупки (купил у букиниста по совету Ивана Козьмича недорогие не раритеты). Был тоже доволен поездкой.

2.3. Педагогический подвиг академика А.Н.Тихонова3

Любовь к Отечеству заключается, прежде всего, в глубоком, страстном и небесплодном желании ему добра и просвещения в готовности нести ему на алтарь достояние и саму жизнь, в горячем сочувствии ко всему хорошему в нем и в благородном негодовании против тех, кто замедляет путь к совершенствованию.

Н.А.Некрасов

30 октября 2006 года исполняется 100 лет со Дня рождения выдающегося русского и советского математика Андрея Николаевича Тихонова - ученого, обладавшего редким талантом соединять в себе ученого-творца, ученого-организатора науки и ученого-педагога. Помимо этого Андрей Николаевич был человеком высоконравственным; доброта и требовательность к себе и другим сочетались в его характере органически.

Российская Академия Наук и Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова в июне 2006 года проводят Международную конференцию «Тихонов и современная математика», отмечая эту юбилейную дату.

Между тем, в материалах опубликованных к этой конференции в печати и в Интернете, отмечаются важнейшие результаты научной деятельности А. Н. Тихонова, рассказано о его деятельности как ученого-организатора, но, к сожалению, ничего не говорится о его педагогической деятельности, особенно той, которая была связана со средней школой в критический период школьного математического образования.

Попытаюсь хотя бы частично восполнить этот пробел, так как эта сторона деятельности Андрея Николаевича проходила при моем непосредственном участии, что называется «на моих глазах».

Напомним, что к концу 70-х годов школьное математическое образование оказалось в глубоком кризисе. После первого выпуска учащихся массовой средней школы, изучавших математику в «Бурбакистском духе» обнаружилось их полная неготовность к продолжению образования в тех вузах, где требовалось применять свои математические знания. Ученые-математики и педагоги, и преподаватели обнаружили у выпускников средней школы поверхностные знания начал

3 Материал опубликован в книге: Академик Андрей Николаевич Тихонов (к 100-летию со дня рождения) / Редактор-составитель Е.А. Григорьев - М: МАКС Пресс,2006. -432с.

т.н. современной математики и полную безграмотность в области т.н. математики элементарной.

О том, что положение с математической подготовкой выпускников средней школы стало критическим, Министерство просвещения РСФСР сообщало в вышестоящие правительственные и партийные инстанции неоднократно. Но министр просвещения СССР был в то время и членом ЦК КПСС, и потому эти сигналы гасились. Тем не менее «бунт на корабле» все же произошел.

Министерство просвещения РСФСР лучше информированное о положении дел в своей республике, возглавляемое в то время авторитетным педагогом и администратором академиком АПН СССР А. И. Даниловым, решило немедленно начать работу по созданию новых программ по математике (на основе утраченных позитивных традиций отечественной школы) и новых учебников математики. В марте - апреле 1978 г. Коллегией министерства была образована специальная комиссия по такой контрреформе (академик АН СССР А. Н. Тихонов - научный руководитель, автор этой статьи - её педагогический руководитель). Коллегией МП РСФСР было поручено комиссии в срочном порядке подготовить новую программу по математике для 4-10 классов и начать работу над новыми учебниками для массовой школы. Тогда же министерством были определены регионы (Калининская, Горьковская, Ростовская области, Мордовская АССР, г. Ленинград и г. Москва), где с 1978/79 учебного года должна была начаться экспериментальная проверка новой программы и учебников.

Бюро Отделения математики АН СССР в мае 1978 года поручило академику А.Н.Тихонову возглавить эту работу в Министерстве просвещения РСФСР и рекомендовало поставить вопрос о школьной математике на обсуждение Общего собрания Отделения математики АН СССР.

В декабре 1978 года ОМ АН СССР практически единогласно признало положение дел со школьной математикой неудовлетворительным, а его исправление, начатое МП РСФСР своевременным и необходимым.

А чем было занято тогда союзное министерство? Оно также «наращивало обороты», направляя. Однако, главные усилия не на радикальное исправление создавшегося положения, а на подавление «бунта республики», сохранение «чести мундира», на утверждение приоритета своих решений. Исправление ошибок затормозилось. И тут, в 1980 году в партийном журнале «Коммунист» (№14) появилась статья академика Л. С. Понтрягина, не оставившая камня на камне от уже минувшей реформы. Практически это позволило АН СССР ак-

тивно включиться в контрреформу. Была создана комиссия ОМ АН СССР по новой реформе школьного математического образования (противники назвали ее «назад к Киселеву») в составе академиков А. Н. Тихонова, И. М. Виноградова, А. В. Погорелова, Л. С. Понтрягина.

К тому времени уже полным ходом шла работа по экспериментальной проверке новой программы и новых учебников математики под научным руководством Андрея Николаевича Тихонова.

Ещё в 1978 году А. Н. Тихоновым (совместно с МП РСФСР) были созданы два авторских коллектива:

по алгебре (проф. МГУ Ш. А. Алимов и В. А. Ильин; проф. МФТИ Ю. В. Сидоров и М. И. Шабунин; д.п.н. замдиректора НИИ школ МП РСФСР Ю. М. Колягин).

по геометрии (проф. МГУ Э. Г. Позняк, проф. МГПИ Л. С. Атанасян, позднее были включены проф. МГУ С. Б. Кадомцев).

В дальнейшем в состав авторских коллективов были введены и опытные учителя математики, проводившие экспериментальную проверку учебников И. И. Юдина, Н. Е. Федорова и Л. С. Киселева.

Вот несколько штрихов о том, как проходила работа авторских коллективов.

Практически каждую неделю А. Н. Тихонов (будучи в это время директором ИПМ АН СССР и деканом факультета ВМК МГУ) собирал авторские коллективы и обсуждал с ними (иногда строка за строкой) тексты новых учебников! Более того, Андрей Николаевич в первую очередь заботился о сочетании в учебнике научности и доступности выдвигал при этом свои педагогические принципы.

Так, например, А. Н. Тихонов был убежден в том, что каждое вводимое математическое понятие должно сразу же активно работать, следуя этому положению, из курса алгебры 7 класса было исключено понятие о равносильности уравнений как ненужное при изучении уравнений с одним неизвестным.

А. Н. Тихонов подчеркивал необходимость начинать изучение каждой темы курса с простого, с задач имеющих однозначное решение, а затем уже переходить к рассмотрению более сложных вопросов. Именно поэтому в первых изданиях пробных учебников алгебры уравнения ах+Ьу=с как таковое не рассматривалось, а сразу изучались системы двух линейных уравнений с двумя неизвестными, решение которых было для школьников четко определенным и хорошо иллюстрируемым графиком.

С Андреем Николаевичем можно было спорить, доказывая свою правоту. Он всегда был мудр и демократичен. Его трудолюбие

поражало: он готов был работать с нами и во время своего отдыха (на даче), и во время перерывов от основной работы (в своем кабинете на факультете), и даже во время недомогания (будучи на лечении в санатории «Узкое»). Мы - молодые уставали, а он казалось - нет. Для него было обычным делом позвонить, например, мне в два часа ночи и посоветоваться по поводу своего выступления на Коллегии МП РСФСР, на котором регулярно заслушивались результаты проводимого эксперимента или прочитать вслух свою докладную записку в ЦК КПСС, где ему также неоднократно приходилось бывать, доказывая в очередной раз правоту нашего дела (в ЦК КПСС и Политбюро были как сторонники так и противники намеченных перемен).

Отчитывались мы все регулярно у него на дому, причем по полной программе: о ходе работы над учебниками, о результатах эксперимента, об обстановке «внизу» и «наверху».

В 1982 г., после трех лет узкого эксперимента и на основе его положительных результатов, МП РСФСР принимает решение о более широком внедрении пробных учебников авторского коллектива под научным руководством Тихонова в школьную практику. На новые учебники переходят 6 тысяч школ в 10 регионах России, всего около 2 миллионов учащихся. В то же время МП СССР и АПН СССР упорно стоят на старых позициях реформы 70-х годов, пытаясь лишь упростить учебники. В переработке учебника Колмогорова по алгебре принимают участие новые авторы. По геометрии в 1982 г. МП СССР вводит по всей стране, за исключением упомянутых 10 регионов РСФСР, учебник Погорелова. Более того, в 1984 г., в ответ на предложения о возможности более широкого использования пробных учебников под научным руководством Тихонова, МП СССР активизирует тех людей и те организации, которые поддерживают другие учебники, способствует расколу в том числе среди членов Бюро отделения математики. В результате этой «подрывной» работы союзного министерства следует решение Бюро о том, что широкое внедрение учебников по алгебре (авторы Алимов и др.) и геометрии (Атанасян и др.) нецелесообразно, а решение МП СССР о повсеместном внедрении учебника А. В. Погорелова - правильное. И это делается несмотря на то, что практика показала, что этот учебник мало пригоден для массовой школы.

Андрей Николаевич не смирился с таким ударом. Он пишет письма с выражением особого мнения в Бюро отделения математики и министру просвещения СССР М. А. Прокофьеву. Важно отметить, что Андрей Николаевич никогда не говорил, что учебники, созданные под его руководством, лучше других. Напротив, он всегда подчеркивал,

что работа по созданию и проверке новых учебников должна продолжаться, и, что сама школа отберет, в конце концов, то, что ей нужно.

Помню эпизод, когда нас всех (сторонников и противников прошедшей реформы) собрал в 1984 году новый министр просвещения СССР С. Г. Щербаков. Министр начал своё выступление примерно так: «Там, наверху, - он указал пальцем на потолок, - меня торопят с решением вопроса о школьной математике, с завершением всех споров по этому вопросу! Мне осталось до пенсии всего лишь два года и терять свое место я не хочу. Поэтому я требую от вас быстрой работы». Андрей Николаевич, когда я ему рассказал об этом совещании, долго смеялся и говорил: «Министров надо понимать. Им есть что терять. Не то, что нам - ученым - нам нечего терять, кроме своих цепей».

Результат сделанного А. Н. Тихоновым в области школьного математического образования можно смело назвать его педагогическим подвигом. Учебники по математике, созданные под его руководством для основной и средней школы в 1987-1988 гг. получили призовые места на Всесоюзном конкурсе на новые школьные учебники математики, завоевали право на долгую жизнь и по времени догоняют учебники А.П.Киселева - действуют в нашей школе до сих пор уже более 25 лет. И это происходит в условиях достаточно сильной конкуренции с другими альтернативными учебниками. Сошлюсь, например, на добротные учебники математики коллектива, возглавляемого академиком С.М. Никольским. По поводу учебников математики, отражающих отечественные традиции, нередко говорят: «Они хороши, но они устарели; их надо менять на современные». Как это совпадает с критикой таких же по духу учебников литературы: критики берут на себя смелость утверждать, что устарели произведения А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя и, тем более, Н. А. Некрасова. При этом рекомендуется изучать в школе произведения более современных поэтов и писателей (стихи И. Бродского и прозу В. Ерофеева). Классика (а учебники А. П. Киселева - классические школьные учебники, подражать которым далеко не грех) не устаревает. Классика всегда остается классикой. Об этом не раз говорил нам всем А. Н. Тихонов.

Я уверен, что выдающиеся результаты, полученные А. Н. Тихоновым в области математики, не устареют. Не должен кануть в вечность и его педагогический подвиг - борьба за возрождение отечественных позитивных традиций в школьной математике. Навсегда останется в памяти всех, кто его знал, светлый образ личности Андрея Николаевича Тихонова - выдающегося деятеля математической науки и математического просвещения.

Иван Козьмич Андронов

И. К. Андронов на лекции

Кафедра высшей алгебры, элементарной математики и методики преподавания математики (МОПИ им. Н.К. Крупской, 1967 г.)

Сидят (слева направо) П.В. Стратилатов, Л.С. Розенкнот, И.К. Андронов, В.Ф. Ноздрев (ректор), Ю.М. Колягин, Н.И. Сырнев

Петергоф, 1985 г.

г. Ленинград, 1985 г.

Друзья, единомышленники, коллеги -Г.Л. Луканкин, Ю.М. Колягин

г. Калининград, 1991 г.

Любовь Петровна и Юрий Михайлович с Ваней и Колей Авдеевыми

В гостях у О.В. Тарасовой, г.Орёл, 1995 г.

Единомышленники: Ф.С. Авдеев, Ю.М. Колягин г. Орёл, 1993 г.

Начало летнего сезона. Л.П. Добролюбская, Ю.М. Колягин, Ф.С. Авдеев, д. Ржавец, Орловской обл.

Рождество 1997 г.

За чаем

Незаменимый помощник, 2000 г.

В гостях

Вместе

Дома, 90-е годы

Орёл, 2000 г.

В гостях у Ю.М. Колягина и Л.П. Добролюбской Н.Е. Фёдорова, М.И. Шабунин, 1997 г.

Всем семейством д. Ржавец, Орловской обл., 1999 г.

Г.Н. Яковлев, Т.Х.Яковлева, Л.П. Добролюбская, Г.Л. Луканкин

Вместе с академиком А.А. Никитиным, 2001 г.

Ю.М. Колягин, 2003 г.

Муж и жена дома, 2003 г.

В перерыве заседания. Л.М. Короткова, Ю.М. Колягин, Л.П. Добролюбская, Н.В. Савинцева, 2005 г.

На заседании Научно-методического совета по математике

Ю.М. Колягин на конференции г.Орёл. 2003 г.

А.А. Никитин и Ю.М. Колягин на заседании РАО

На юбилее С.М. Никольского, 2005г.

На юбилее С.М. Никольского в МГУ: Л.П. Добролюбская, Ю.М. Колягин, Г.Л. Луканкин, 2005 г.

На заседании Научно-методического совета по математике Министерства образования и науки РФ в зале №1 РУДН

На юбилее С.М. Никольского в МГУ, 2005г. Слева направо: Ю.М. Колягин, В.Ф. Бутузов, М.И. Шабунин, С.М. Никольский, А.А. Русаков, А.Г. Ягола, В.А. Треногин

В кабинете

Ю.М. Колягин

Г.Л. Луканкин, Ю.М. Колягин, Л.П. Добролюбская на конференции «Современные проблемы преподавания математики и информатики», посвященной 100-летию С.М. Никольского

Санаторий «Дубрава», Орловская обл., 2005 г.

Слева направо:

Ю.М. Колягин, Г.Н. Яковлев, В.А. Ильин

Слева направо:

Г.Л. Луканкин, Л.Д. Кудрявцев, Ю.М. Колягин В.Ф. Бутузов

Ю.М. Колягин в домашней обстановке

Ю.М. Колягин и Л.М. Короткова

Ю.М. Колягин, Т.К. Авдеева, Ф.С. Авдеев

Санаторий «Дубрава», Орловская обл., 2006 г.

Сергей Юрьевич - старший сын Ю.М. Колягина

Андрей Юрьевич - младший сын Ю.М. Колягина с семьёй

Ю.М. Колягин и А.А. Русаков

С сестрой - Платоновой Галиной Михайловной, 2008 г.

Г.М. Платонова, Ю.М. Колягин, О.В. Тарасова, 2008г.

Ю.М. Колягин и Кирилл Тарасов

M.B. Паюл, Ю.М. Колягин

М.И. Саввин, Ю.М. Колягин, О.А. Саввина

Ю.М. Колягин, О.В. Тарасова, А.А. Никитин, 2008 г.

Первый ряд: О.А. Саввина, А.А. Никитин, Ю.М. Колягин.

Второй ряд: Т.К. Авдеева, И.П. Костенко, В.Д. Селютин, О.В. Тарасова

2.4. О Сергее Михайловиче Никольском. К его 100-летию (некие размышления)

Среди великих, крупных, известных всему миру математиков, среди математиков России не так много тех, кто столь же плодотворно, и с таким же талантом работал в области педагогики. Да, достаточно много математиков преподавали в университетах, и потому по определению были педагогами. Далеко не все они обладали ярким педагогическим талантом, и уж совсем немногие из них в России (их можно пересчитать по пальцам) спускались «с небесных вершин науки на грешную землю», на среднюю школу. В XIX веке их было совсем немного. Назовём, например, Пафнутия Львовича Чебышева, Дмитрия Михайловича Синцова. XX век был в этом отношении значительно богаче, здесь уже имена таких наших великих учёных как Александр Данилович Александров, Владимир Игоревич Арнольд, Андрей Николаевич Колмогоров, Сергей Михайлович Никольский, Николай Васильевич Погорелов, Лев Семёнович Понтрягин, Андрей Николаевич Тихонов, Александр Яковлевич Хинчин, Игорь Ростиславович Шафаревич.

О Сергее Михайловиче Никольском хочется сказать особо: его большой вклад в математическую науку общеизвестен и также уже общеизвестен его весомый вклад в педагогику математики. Важно отметить, что он перешёл из XX века в XXI век. Своим личным примером свидетельствуя о том, что успехи нашей страны во многом зависят от того, каким оказалось школьное обучение нашей молодёжи.

Уникальность этого учёного не только в том, что он активно работает на школу, не только в том, что в тяжелейших условиях, в которых наша школа оказалась в настоящее время, он выступает в авангарде тех, кто противиться её дальнейшему развалу, превращения её в школу прагматического толка, близкого к массовой школе Соединенных Штатов Америки. И как автор школьных учебников, и как автор, постоянно выступающий перед учителями, и как член научно-методического Совета по математике, председатель комиссии по школьному математическому образованию Сергей Михайлович Никольский, как мне иногда кажется, дня не проводит без строчки, дня не проводит без того, чтобы что-то не сделать, куда-то не поехать, где-то не выступить в защиту математики и школьной, и вузовской, в защиту математического образования России. Человек, который учился в дореволюционной гимназии, на жизни которого прошла вся история советской школы (от её превращения из школы учёбы в школу

труда и её обратного преобразования). Человек, который был свидетелем высочайшего взлёта нашего образования среднего и высшего, был гражданином самой читающей страны в мире. Человека не чуждого новшествам, если таковые разумны, но всю жизнь свою стремившийся сохранить те традиции, которыми и вузовская, и школьная математика до сих пор гордится.

Начиная с реформ 70-х годов из перечня школьных предметов практически исчезла арифметика. Причины тому были разные, но факт остался фактом. Стали говорить о математике начальной школы, стали говорить о математике 4 - 5-х классов и только на уровне основной школы начали говорить об алгебре, геометрии, но и затем в старших классах - об алгебре и началах анализа. Сергей Михайлович Никольский пошёл против установившейся новой традиции. Он назвал свой учебники математики для 5-6 классов (среди авторов которого он занимает ведущее место) учебниками «Арифметики», следуя, по-видимому, высказыванию Фридриха Гаусса, о том, что математика - царица наук, а арифметика - царица математики.

В учебниках арифметики Сергея Михайловича Никольского возродились многие ранее утерянные традиции русской отечественной школы: и должное внимание к вычислениям, и должное внимание к арифметическому способу решения текстовых задач, и должное внимание к сохранению достаточно высокого теоретического уровня изложения учебного материала. Но об этом накануне Великого юбилея Великого Учёного, говорить особо долго не приходится. В том насколько плодотворен сделанный им вклад убедительно свидетельствует школьная практика.

Хочется несколько слов сказать о Сергее Михайловиче Никольском как о человеке, человеке с которым можно говорить и беседовать на самые различные темы, поражаясь до сих пор и по-хорошему завидуя, его памяти, его широчайшей эрудиции, его глубокому проникновению в глубь обсуждаемых вопросов.

Так уж случилось, что с Сергеем Михайловичем я лично познакомился около пятнадцати лет тому назад, из которых пять лет редких личных встреч не остались в памяти Сергея Михайловича, но конечно же остались в моей памяти. Таким был перелёт вместе с ним при возвращении из Будапешта в Москву, после окончания математического Конгресса в начале 90-годов прошлого столетия. Кратковременными были и наши встречи и общения во время русско-американских встреч под названием «Пипл ту пипл». Я хорошо помню очень интересные мысли, высказанные Сергеем Михайловичем, его остроумные, меткие, иногда и ядовитые реплики, которые были

весьма справедливы и обычно связаны с выступлением тех или иных руководящих просвещенцев, коих уже в просвещенской власти нет.

Особенно близко удалось познакомиться с Сергеем Михайловичем, работая вместе в составе научно-методического Совета Министерства образования и науки под руководством Л.Д. Кудрявцева. Во время наших совместных размышлений и действий в защиту школьного математического образования от то и дело растущих как грибы после дождя, непродуманных, иезуитских реформ.

Общение с Сергеем Михайловичем у меня, как правило, было кратковременных. Встречи не чаще одного раза в месяц, а также при совместных выступлениях на Дне Учителя, которое регулярно в последнее время организуется газетой «Первое сентября». По существу же это общение было более продолжительным, потому что, я с увлечением, от корки до корки (вместе со своей супругой, которая, кстати говоря, Сергея Михайловича просто боготворила) прочитал его три замечательные книги подаренные нам, самим автором с его подписью: «Мой математический век», «Воспоминания» и «Воспоминание о Днепропетровске».

Как бы ни старались написать историки и биографы о деятельности Российской Академии наук, о жизни того или иного вуза, никто это не может лучше сделать, чем очевидец и непосредственный участник многих событий. Событий которые оказывали заметное сильное влияние на историю математического образования, так и может быть не менее сильное, но мало заметное влияние. Никто лучше не напишет о своих коллегах, чем человек, который сталкивался с ними, дружил, иногда враждовал. Сергей Михайлович, судя по его книгам, мало с кем враждовал, если он враждовал вообще. Дружил со многими, с ним невозможно было не дружить. Достаточно прочитать те строки, которые написаны им о Льве Семёновиче Понтрягине, человеке с очень непростым характером, человеке, взгляды которого Сергей Михайлович далеко не всегда разделял. Как ярко предстаёт Лев Семёнович в описании Сергея Михайловича, как ярко представлен в нескольких строках как математик, как общественный деятель.

Очень хотелось бы, чтобы о Сергее Михайловиче Никольском высказались и опубликовались как можно больше людей, знавших его, его учеников, его друзей, его последователей, его соратников, его соавторов. Потому что вся жизнь Сергея Михайловича, вся достаточно многолетняя жизнь пронизана любовью к науке, любовью к просвещению, любовью к людям.

Как славно, что Сергей Михайлович отмечает славный же Юбилей и как хочется продолжить эту традицию, отмечая его новые Юбилеи ещё ни один раз.

2.5. И.И. Баврин об И.К. Андронове, А.А. Темлякове и обо мне

В период моего обучения в Московском областном педагогическом институте им. Н. К. Крупской (1952-1956 гг.) на математическом отделении физмата мне довелось слушать все четыре года лекции Ивана Козьмича Андронова. Его лекции на первом курсе начались с курса «Арифметика натуральных чисел». Это был отработанный курс, разбитый на главы и параграфы, чего редко придерживаются лекторы. Чувствовалось, что эти лекции - рукопись подготовленной книги. И, действительно, в 1954 году в Учпедгизе вышла книга И. К. Андронова «Арифметика натуральных чисел», что явилось большой помощью и преподавателям, и студентам педвузов. В дальнейшем лекции И. К. Андронова в качестве учебных пособий для студентов педвузов выходили и по другим разделам элементарной математики.

Лекции Иван Козьмич читал с вдохновением, сопровождая их экскурсами в историю, привлекая портреты великих математиков. Математику Иван Козьмич любил связывать с жизнью, приводя для всех доступные примеры. Так, при изучении окружности, эллипса и параболы, он отмечал, что эти кривые вы все каждый день можете наблюдать в стакане с чаем или кофе, когда вы выпиваете его с завтраком перед отходом в институт. Бывало он приносил целый рюкзак редких книг из своей библиотеки, чтобы студенты могли с ними познакомиться, которые всегда слушали его с огромным интересом (аудитория всегда была заполнена до отказа). Иногда, увлекаясь, он забывал про перемену, продолжая читать лекцию.

Помню, Иван Козьмич, чтобы закончить лекционный курс, назначил нам дополнительные две лекции 31 декабря 1955 года с 12:40 до 16:00 часов. И, несмотря на такой день (канун Нового года) и время (12:40 - 16:00), все студенты приехали на них, которые он читал без перерыва.

Иван Козьмич не терпел каких-либо внешних воздействий, мешающих проведению его лекций. Читал он лекции в 21 аудитории на Новокирочном переулке (там тогда помещался физмат МОПИ). Доска, на которой писал мелом Иван Козьмич, висела на стене, кото-

рая была искусственной перегородкой когда-то большого помещения, за этой стеной размещалась лаборантская кафедры методики физики. Иногда оттуда раздавались слышимые разговоры (стена ведь была перегородкой) и тогда Иван Козьмич стучал в эту стену, приговаривая «мешают». По этой же причине он запрещал входить в аудиторию случайно опоздавшим даже и по уважительным причинам студентам (таких, впрочем, почти не было). Студенты это знали и, если с ними вдруг такое случалось, они ждали в коридоре перемены.

На лекциях, в редких случаях, в процессе доказательства сложного утверждения у Ивана Козьмича возникала заминка. Как всегда бывает в таких случаях, с мест раздаются советы студентов придти на помощь. Он в таких случаях также говорил «мешают» и сам быстро ликвидировал заминку.

Иван Козьмич отличался большой дисциплинированностью. Помню, когда он на экзамен к нам, студентам, пришел с забинтованной щекой и до конца лично сам принимал экзамен.

Сдавая Ивану Козьмичу очередной экзамен (июнь 1953 г.), он предложил мне работать с ним научно. Но в это время я уже занимался с профессором Алексеем Александровичем Темляковым. И хотя моя научная работа протекала в другом направлении, влияние Ивана Козьмича нашло отражение в моей последующей работе, связанной с вопросами методики преподавания высшей математики (учебники и учебные пособия).

Иван Козьмич был очень внимателен к своим коллегам, всегда откликался на чужую беду. Помню, как он тяжело переживал болезнь зав. кафедрой математического анализа, профессора А. А. Темлякова в период его нахождения в Центральной республиканской больнице Минздрава РФ (июнь 1967 г.). Я часто приезжал к нему. Иван Козьмич попросил меня с ним вместе съездить в больницу. Мы подъехали на такси к воротам больницы. Я сказал, что привез профессора, и нас сразу впустили въехать в ворота. Темляков был очень рад такой встрече. Между прочим, свою работу в МОПИ А. А. Темляков начал на кафедре Ивана Козьмича.

Особую заботу Иван Козьмич проявлял к членам своей кафедры. Во многом он способствовал их научно-методическому росту. Об этом с благодарностью вспоминали его ученики - известные ученые-методисты Ю. М. Колягин, А. К. Окунев и многие другие. Радовался защите докторской диссертации А. А. Темляковым (тогда он работал на его кафедре). Многие из членов кафедры не без его усилий улучшили свои жилищные условия. Получили отдельные квартиры М. И. Каченовский, Ю. М. Колягин, А. К. Окунев, П. В. Стратилатов.

С 1969 г. я состоял в диссертационном совете МОПИ, где зам. Председателя был И. К. Андронов (председатель совета был ректор МОПИ профессор В. Ф. Ноздрев). В совете шли защиты кандидатских диссертаций по физико-математическим наукам и методике преподавания математики и физики, а также истории математики. И хотя аспиранты Ивана Козьмича защищались в совете довольно часто (у него было свыше ста кандидатов наук) он за каждого своего аспиранта переживал. Даже будучи уже тяжело больным в конце жизни (1975 г.), когда он уже жил не в своей квартире, а в квартире своей дочери Веры Ивановны Иван Козьмич просил меня позаботиться о его аспиранте В. А. Рагинове, которому предстояла защита (1975 г.) диссертации, по которой я был оппонентом. Работа В. А. Рагинова была хорошая, и защита прошла успешно.

Очень большое значение Андронов придавал работе над написанием своего учебного пособия «Трилогия предмета и метода математики». Я был редактором этого издания и мне, поэтому приходилось с ним иногда встречаться у него дома и один раз на его даче. На одной из таких встреч у него дома он познакомил меня со своей знаменитой библиотекой, на даче (под Сергеевым Посадом - 51 км) я застал его работающим над указанной «Трилогией».

В домашней обстановке Иван Козьмич был прост и в общении, и своем одеянии (простые рубашка, штаны и тапочки). И он, и его жена - Анна Ивановна были очень гостеприимны.

Наряду с большой учебно-методической работой Иван Козьмич вел и большую научную работу. В августе 1966 года он выступил с докладом на Международном математическом конгрессе, проходившем в Москве, где я также принимал участие «Три этапа в развитии международного школьного математического образования в XIX - XX вв.»

Его научные заслуги признавали и представители чистой математики. Так, профессора М. М. Вайнберг, крупный специалист в области функционального анализа, и заведующий кафедры математического анализа, профессор А. А. Темляков отзывались о нем как об известном специалисте в своей области.

Научно-методическая деятельность Ивана Козьмича Андронова оказала большое влияние на многих членов других кафедр, вовлекла их в эту работу. Так, еще во времена работы Андронова в МОПИ доцент Г. Л. Луканкин подключился к Юрию Михайловичу Колягину для совместной работы по методике математики как высшей, так и средней школы. В результате защитивший затем докторскую диссертацию по методике преподавания математики профессор Г. Л. Лукан-

кин стал на кафедре математического анализа руководителем, кроме специального направления, и направления «методика обучения математике в высшей и средней школе». По этому направлению был защищен ряд диссертаций, а профессор Г. Л. Луканкин был избран членом-корреспондентом Российской Академии образования (1999 г.).

Многолетняя деятельность Ивана Козьмича Андронова протекала в МОПИ. Разговаривая как-то с ним, он затронул этот вопрос и признался, что это во многом связано с тем, что здесь руководством МОПИ ему были созданы благоприятные условия для педагогической и научно-методической работы. Так, много лет возглавлявший МОПИ профессор В. Ф. Ноздрев глубоко уважал И. К. Андронова и всегда прислушивался к его мнению.

За время работы в МОПИ им подготовлена большая армия учителей и преподавателей педвузов, ученых-методистов, среди которых академик РАО Юрий Михайлович Колягин и его многочисленные ученики - кандидаты и доктора педагогических наук - наследники школы И. К. Андронова.

Глава 3. О моей венчанной жене Л.П. Добролюбской - второй половинке

3.1. Коротко о биографии моей жены

Любовь родилась 3 апреля 1938 года в городе Самара (Куйбышев) в семье военнослужащего. Отец - Пётр Семенович Захаров, был участником Великой отечественной войны, ранен, контужен; награжден Орденом Красной Звезды и медалями. Вскоре после окончания войны он тяжело заболел и скончался.

Люба окончила среднюю школу, проживая с матерью и братом Виктором в г. Сызрань (там же на Волге). Мать её работала на железной дороге, что определило судьбу её брата - он стал инженером-путейцем. Он был младше сестры на 5 лет и рано умер, не дожив до 50 лет. В 1960 году Любовь Петровна закончила Куйбышевский педагогический институт, получив специальность учителя математики и черчения. Работала в школе, а затем - ассистентом в Филиале Куйбышевского политехнического института, находящегося в г. Сызрань. В 1963 году вышла замуж.

В 1964 году родилась дочь (ставшая инвалидом с детства), от которой отец сразу отказался. Девочку, кроме матери, стала опекать бабушка - Галина Николаевна. Дочь осталась жить с бабушкой, а Любовь Петровна переехала в город Саратов, работала с 1965 года учителем, методистом Областного ИУУ, а с 1969 года там же -зав. кабинетом математики. В январе 1974 года развелась с мужем и переехала жить в Москву, устроившись на работу учителем школы-интерната для детей-сирот. В 1976 году получила комнату (и прописку) в г. Москва. С 1979 года стала работать преподавателем математики в Московском Речном техникуме. Её работа была отмечена званием «Преподаватель-методист» (1987г.) и знаком «Отличник Речного Флота РФ» (1998г.).

В 1975 г. вышла за меня замуж, а в 1983 году в Москву переехали, но продолжали жить отдельно бабушка и внучка Алёна (конечно, под опекой и на иждивении матери).

С 1964 г. по 1989 г. была членом КПСС. В комсомольском возрасте была участником освоения Целинных земель Казахстана. Вышла из партии по собственному желанию. В 1992г. была крещена в Ахтырском храме г. Орёл. В 1996 г. я упал на ровном месте и получил

перелом шейки бедра. Вместе с врачами моя жена выходила меня в больнице. Ей пришлось оставить работу и целиком посвятить себя семье. Обвенчались мы с большим опозданием - в 2002 году в Богоявленском храме г. Орла. В 2007 году Любовь Петровна тяжело заболела и скончалась 18 апреля 2007 года. Была похоронена на Ясеневском кладбище г. Москвы. Светлая тебе память, моя половинка!

Любовь Петровна была человеком исключительной душевной чистоты. Умна, красива и обаятельна. Была прекрасной и гостеприимной хозяйкой, любящей всех близких и любимой всеми. Воистину православный человек и прекрасный учитель!

3.2. Как начиналась наша Любовь

О моей незабвенной жене Любочке (Лапке, Лапчонке, Арктике) писать очень трудно. Любви моей уже нет рядом со мной, но она осталась во мне - не гаснет, не утихает. Все напоминает о ней, и, чтобы выжить, я иногда эти воспоминания гоню. Решив издать посвященные ей стихи, следует что-то сказать и о ней самой, о нашей великой Любви, посланной нам Господом нашим, освещавшей нашу совместную жизнь все 32 года, выпавшие на неё.

История нашей любви, а значит, и нашей жизни отражена в стихах. Поэтому (да и потому, что трудно душевно) я расскажу здесь лишь о двух событиях: о том, как произошло наше знакомство, а затем и вспыхнувшая разделённая любовь, богатая счастливыми встречами и горькими разлуками, радостями и печалями, заботой, работой и отдыхом, нераздельной совместной жизнью.

Светлая память тебе, моя половинка, - такая надпись на твоём надгробии, любимая моя!

Знакомство и неожиданная любовь

С 1970 года я начал работать в НИИ школ МП РСФСР в должности заведующего сектором обучения математике, а в 1971 году началась так называемая Колмогоровская реформа (о которой я отдельно написал). Начиная с лета 1971 года при Центральном институте усовершенствования учителей были организованы в июле курсы зав. кабинетами математики 80 областей Российской Федерации. Курсы продолжались месяц. За это время (по 8 часов в день) перед методистами выступали авторы новых учебников, методисты Москвы и научные сотрудники АПН СССР и НИИ школ МП РСФСР.

Я был главным ответственным за проведение этих курсов (их организацию взял на себя ЦИУУ). Я каждый день бывал на занятиях,

читал лекции сам, проводил консультации, курировал расписание занятий. ЦИУУ был расположен недалеко от станции метро «Сокольники», там же рядом было и общежитие для слушателей.

В трудах и заботах пролетел месяц. Было решено отметить окончание банкетом, который вскладчину (по 10 рублей с каждого) организовала инициативная группа в помещении НИИ школ, в комнате сектора математики. Сдвинули столы в линейку, натаскали стульев из других кабинетов, достали посуду.

От сектора руководила группой моя сотрудница, опытный методист, бывший работник Министерства Алла Викторовна Соколова.

Незадолго до начала Алла Викторовна говорит мне: «Юрий Михайлович, я хочу познакомить вас с самой красивой женщиной Российской Федерации. Но эта женщина - трудной судьбы, она не для развлечения, а только для дружбы. Она не только красива, но и большая умница и прекрасный человек». Я отвечаю: «И спрашивать не надо, с радостью. Покажите, где она». Алла Викторовна показала на стоящую недалеко в группке женщину, а я сказал, что я с ней вообще-то мельком, но знаком. Она вместе со своими подругами покупала как-то мне сигареты. Но давайте сделаем это ещё раз». Подошли, поздоровались, пожали друг другу руки.

Было где-то 7 часов вечера, и начинался наш банкет. Я на председательском месте. Тамада - по определению. В одном из очередных тостов я провозгласил его за замечательных наших женщин, здесь присутствующих, за женщин не только прекрасных, но и за женщин-математиков, и значит, умненьких. И сказал: я пройду вдоль стола, чокнувшись рюмкой с каждой (до кого достану рукой), а одну из вас поцелую за всех вас - этот поцелуй адресован всем вам.

И пошёл вдоль стола слева: справа все сидели тесно к окнам. Слева, с краю, рядом с мужчиной-методистом из Тамбова сидела Любовь Петровна, он за ней ухаживал, я это отметил невольно. Я иду, чокаюсь, все с интересом смотрят. Подхожу к Любовь Петровне чокаюсь и, быстро наклонившись, приобняв за плечи, целую в губы по-настоящему крепко. Думаю, что сказать, если получу пощечину. Она залилась краской, все засмеялись, а я быстренько отошел.

Банкет закончился. Все стали расходиться. Я подошёл к Любовь Петровне и спросил, едет ли она ночевать в общежитие. Она ответила, что едет ночевать к брату в Химки на электричке. Я сказал: «Поедем вместе, я на Ярославский вокзал, мне на станцию Лосиноостровская, а вам на Ленинградский, это одно метро». Поехали, говорили о том, о сём и на площади вокзала распрощались за руку. Я из-

винился за поцелуй. И расстались. Провожать её не поехал, а было поздновато.

Прошло полгода, в работе, в хлопотах. И на Новый год мой сотрудник К. С. Муравин (мой скрытый недоброжелатель) на заседании сектора оглашает поздравление от Любовь Петровны (посланное на его адрес, т.к. он ранее был с ней знаком и был с лекциями в Саратове); поздравление адресовано всему сектору и с пометкой - в т.ч. и Юрию Михайловичу.

Я смолчал, но обиделся. Думаю, она зав. кабинетом, а я зав. сектором. Надо было на моё имя письмо писать. К 8 марта я пишу поздравление ей и её сотрудницам и посылаю на её имя (подчеркнуто). Поздравляю её, а через неё - сотрудниц. Написал о том, что помню нашу встречу в Москве и дарю ей одно из известных стихотворений Б. Окуджавы. Вот его текст:

Ваше Величество, Женщина

Тьмою здесь все занавешено и тишина, как на дне... Ваше Величество, Женщина, да неужели - ко мне?

Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода, Женщина, Ваше Величество, как Вы решились сюда?

О, Ваш приход - как пожарище, дымно и трудно дышать. Ну, заходите, пожалуйста, что ж на пороге стоять.

Кто Вы такая? Откуда Вы? Ах, я смешной человек. Просто Вы дверь перепутали, улицу, город и век.

1960

1 мая получаю на своё имя поздравление с праздником и уже через меня - всем сотрудникам сектора. И тоже в подарок стихотворение (не помню какое, но также со скрытым смыслом). А в июне - уже встреча на новой сессии курсов по реформе.

Мы не встречаемся отдельно, но в ходе занятий проводим некоторое время в беседах. Я уже ухаживаю за ней. Она это чувствует и дружески принимает. Беседы наши уже выходят за грань профессиональных. Конечно, на это обращают внимание, посмеиваются. Но мы оба терпим.

Наступает конец курсов, а прощальный банкет решено организовать в ресторане «Юность» (Лужники). Так же собираем по 10 рублей «с носа». Инициативная группа та же. Я прошу A.B. Соколову зарезервировать мне два места рядом, не во главе стола (говорю, что там посадим выбранного тамаду). Алла Викторовна улыбается и обещает.

Собираемся все у метро и идём всей командой в ресторан. Меня сразу отводят на нужное место, и я на этот стул кладу газетку - занято. И когда подходит Любовь Петровна, я ее прошу сесть со мной рядом. Она соглашается. Банкет идёт своим чередом, играет музыка, многие танцуют. Я - танцор неважный, но всё же приглашаю Любовь Петровну. Мы с ней дважды танцуем. И говорим, и говорим друг с другом обо всем. И уже смотрим друг на друга влюбленными глазами. Я отказываю дамам, приглашающим меня на Белый танец, а она отказывает всем, кто её приглашает. Но все присутствующие женщины и мужчины всё понимают и улыбаются, поглядывая на нас. А мы уже в одиночестве среди людей. Банкет заканчивается. Все прощаются. Я и Любовь Петровна одни из последних уходим из ресторана вдвоём. Идём вдоль Ленинского проспекта по тёмным улочкам в направлении метро «Октябрьская». Идём пешком и долго. По дороге я впервые её обнимаю и целую, и она отвечает тем же. Мы идём счастливые, чередуя беседу с поцелуями (когда нет встречных прохожих). Время уже за полночь, я беру такси и мы едем в Химки. В темноте подъезжаем к пятиэтажке. Здесь на пятом этаже живёт её брат, а у неё есть ключ. Я остаюсь сидеть в такси, но прошу её, войдя в квартиру, на кухню, зажечь свет. Она зажигает свет, и я на том же такси еду на свою Лосиноостровскую, домой.

До её отъезда в Саратов была одна неделя. Мы с ней встречались дважды прилюдно. И она уехала. И сразу пошли письма: мне на Главпочтамт до востребования, а ей по месту работы. Пошли почти ежедневные телефонные разговоры. 15-ти копеечная монета стала для меня главной валютой. 15 копеек - 1 минута разговора. Говорил я, как правило, на пять рублей. Больше не давали говорить люди в очереди.

Так начиналась наша любовь - красивая и платоническая. И начались редкие встречи и долгие горькие разлуки (она приезжала или прилетала на выходные, а я находил квартиру для встречи). Никто из нас не спрашивал себя - надолго ли. Никто ничего друг другу не обе-

щал. Никто ничего не планировал, кроме встреч. Никто из нас не знал, что нас ждёт впереди. Мы просто очень любили друг друга!

3.3. Чудо в Лавре. Господь благословил нашу любовь

Много лет прошло с того времени. Все труднее вспоминаются подробности свершившегося тогда Чуда (ибо никак иначе это не назовешь). Чудо, которое впоследствии мы оба (я и Лю) восприняли как Благословение Божие нашей Любви.

Стояло лето 1973 года. Прошли очередные курсы по переходу на новые программы по математике. Наша Любовь, вспыхнувшая пламенем в 1972 году, весь учебный год питалась только частыми письмами, телефонными звонками и редкими встречами. Повидимому, примерно месяц прошёл после нашего свидания, организованного Министерством просвещения (курсы). Стоял или июль, или август жаркого лета. Любочка учила своих учителей и методистов, как обучать математике в свете Колмогоровской реформы, а я, повидимому, был в отпуске, отдыхал дома и сильно по ней тосковал. Я и Г.Л. Луканкин в один из дней (если верить открытке Лю - в четверг)

Собор Успения Божьей Матери (Успенский собор) 1585 г.

решили посетить с семьями Святую Троице-Сергееву Лавру в Загорске. Поехали всеми семьями: Г.Л. со своей Верой и сыновьями Алексеем и Александром, а я - со своей женой Ниной и сыновьями Сергеем и Андреем (старшему тогда было 22 года, младшему - 15 лет). День был очень жаркий и ясный. От станции ехали на автобусе (минут 10) до площади перед Лаврой.

Помнится, вошли через изумительные Успенские ворота. Попили святой водички в часовенке и начали нашу экскурсию. Это была именно экскурсия. Вера наша дремала в наших сердцах, но не проявлялась явно и прилюдно (издержки того времени и воспитания).

Помню, что обход мы начали справа от ворот, там, где монастырское здание. Помню помещение Троицкого Собора - главного храма, где покоятся мощи Св. Сергия Радонежского, рядом кладбищенские захоронения (кого - уже не помню).

И наконец событие главное - вошли в Собор Успения Божьей Матери (Успенский) и попали на проходившую там службу. Народу было очень много впереди: алтарь и батюшку практически было не видно, виден был верх Храма и некоторые из икон. Продвинулись чуть вперед. Я встал, прислонившись к какой-то колоне, остальные -слева, за моей спиной. Помню, что пел хор, звучала музыка так дивно, что я весь растворился в ней. И вдруг у меня возник острый приступ тоски по Любочке. Я ни о чем не думал, ни о чем не мечтал. А был весь во власти разделенной расстоянием нашей любви и острой тоски.

Очнулся я (как мне показалось минут через 5-10), кто-то толкнул меня. Я решил, что это моя команда даёт сигнал на уход. А может быть, музыка смолкла, и я очнулся, - не помню. Оглянулся - никого нет рядом, только незнакомые люди. Вышел из Храма; думаю, меня ждут тут. Никого. Удивился и решил, что они все же решили ещё раз посетить Троицкий Собор, пошёл туда. Никого нет. Тогда я, походив кругом, пошел к выходу. Вышел на площадь. Смотрю, все стоят около автобусной остановки. Увидели меня, машут мне. Быстро иду, готовлю свои вопросы, подхожу и слышу: «Где же ты был, где же пропадал. Мы тебя 40 минут на жаре ждём, автобус один пропустили». Я отвечаю: «Я как стал у колонны, так и стоял; оглянулся - вас нет». Все хором: «Не выдумывай, мы все смотрели в твою сторону, когда решили уйти. Тебя уже у колонны не было. Мы решили, что тебе стало душно, и, поискав тебя поблизости, решили пойти к остановке. Туда-то ты должен был придти!». Так никто никому и не поверил в то, что произошло: я стал невидим для всех во время службы и моего отрешения от мира окружающего.

Обратили всё в шутку, посмеялись. И разъехались по домам (в Мытищи и Лосиноостровскую по той же железной дороге).

Но дело на этом не кончилось. На следующий день я пошел на Главпочтамт и написал Любочке о том, что со мной произошло. Через 2-3 дня она получила это письмо, а я получил от неё письмо, написанное в тот день, когда мы поехали в Лавру. И читаю, что случилось сегодня у неё днем, в 14.00 (или чуть ранее). Вот текст письма этого письма, его начало.

Моя яркая, яркая звездочка! Полярная звезда ничто в сравнении с тобой. Сегодня на работе в 12.25 меня всю бросило в жар - это твоя память летела ко мне и достигла меня. Я отключилась от всего на свете и минут 5-7 пребывала в таком возбужденном и таком блаженном состоянии, что, когда всё это прошло, мне стало очень горько, очень одиноко. Что ты делал в это время, где ты был? Действительно ли ты меня вспоминал, или я обманулась? Конечно, вспоминал. Я пишу и сейчас вижу перед глазами твоё лицо. Почему оно очень, очень грустное? Это меня тревожит, это меня беспокоит. Лапонька моя, ты тоскуешь, ты мучаешься. Родной мой, как тебе помочь, как? Пожалуйста, береги себя, а я с тобой всегда, всегда и везде. Я люблю и буду тебя любить, чтобы ни случилось. Я буду с тобой, а ты со мной. Целую твои глазоньки, целую твои - мои губки, целую руки, целую всё-всё! Здоровья тебе, моя радость, успехов, сносного настроения. Твой Лапчонок.

Время совпало полностью. Потом, при встрече, мы оба это проверили. Господь через расстояние соединил наши души. Мы в то время (вроде бы, как материалисты) сказали друг другу, что биополе нас соединило. Но впоследствии, правда, до нас дошло - Господь нас благословил, а Пресвятая Богородица в своём храме походатайствовала за нас. Впереди у нас была Любовь, полная счастья и полная испытаний, трудностей, печали, стыда и горя - грешная, но вечная Любовь. Наша Любовь преодолела всё! Мы оба начали книгу новой жизни с нуля. Рука об руку стали строить наш новый дом.

Это произошло в 1973 году. В 1974 году, в декабре, Любочка приехала в Москву, бросив всё (и квартиру, и работу). Сняли частную квартиру; она устроилась в сиротский интернат (по направлению Райкома КПСС). Через два года ей дали комнату в общей квартире и разрешили прописку в Москве. Люба работала в этом интернате 6 лет. Было трудно, но дети её любили (она даже их подкармливала сухарями). До 1976 года я жил на два дома. С конца 1975 года стали жить вместе в гражданском браке (сначала снимали, а затем - в той комнате, которую она получила от Моссовета). Она была уже разведена; я

получил официально развод только в 1980 году (много было тому причин). Люба устроилась в Московский Речной техникум, где проработала до 1996 года (до перелома у меня шейки бедра). Выходила меня и стала пенсионеркой.

С года нашей совместной жизни мы оба стали по-настоящему веровать, все ближе и ближе приближаясь к нашему Господу Иисусу Христу.

Немало чудного было и в нашей совместной жизни. Прежде всего - наша чудесная Любовь! Лишь об одном еще чуде упомяну попутно. С 1985 года я стал чл.-корр. АПН СССР, а в 90-х годах она превратилась в РАО. В феврале 1993 года я по настоянию моего приятеля академика РАО Леднева B.C. подал (в дополнительную к сроку неделю) документы на избрание в действительные члены РАО. Помню, придя домой вечером, сказал Любоньке, что документы сдал, и при ней обратился к иконе Божьей Матери, проговорил: «Захочет Богоматерь - поможет. Нет, так и нет!». Любочка кивнула. И мы оба забыли о том, что в марте идёт сессия РАО. Я на ней не присутствовал (может быть, был нездоров или чем-то по работе очень занят). И вдруг вечером в марте звонок Президента, с поздравлением и известием об избрании меня академиком РАО. Я никого ни о чем не просил, ничего не делал нужного (что делали практически все кандидаты); забыл даже и о том, что положился на волю Богоматери. Воистину все в руках нашего Господа, а пути его неисповедимы!

3.4. Начинаем с нуля

В январе 1974 г. Любочка переехала в Москву и стала жить на частной квартире. Устроилась на работу в интернат для детей сирот. Я же стал жить на два дома. И лишь к концу года принял окончательное решение: оставить семью. Начали мы с ней жить с нуля. На двоих у нас была одна подушка и одно одеяло. Когда хозяйка квартиры приходила (раз или два в неделю) спали рядом на раскладушках. В конце 1974 года Лю получила разрешение на прописку в Москве. А летом 1976 года Моссовет выделил ей комнату в общей квартире (с двумя соседями: старушкой и молодым мужчиной) в районе Чертаново. Сразу переехали. Радость наша была великой. Переехали со своими книжками (сложили их стопочками на полу) и своими раскладушками. Решили копить деньги на мебель. Зарабатывали и «на стороне», в том числе и репетировали. Мне шли и небольшие гонорары. Первой нашей покупкой стали 12 книжных полок и лучший в то время телевизор «Рубин». На кухне был стол, у каждого соседа своё место на кухне -

стол и табуретка. Спали на полу. И вот однажды прихожу с работы вечером: вся прихожая в упаковках мебели. У Лю испуганные глаза: не посоветовалась. Она купила гарнитур. Помогли ей посторонние люди. Успокоил и похвалил. Соседей в этот день дома не было. И, засучив рукава, стали с ней вдвоём распаковывать и собирать мебель. Перед этим все распланировали и удивительным образом, в единственно возможно варианте её расположили. Главным была большая софа с поролоновым матрасом. Спать было удобно, читать было удобно (настольная лампа была наверху).

Началась другая жизнь, «больше нуля»! Был самый разгар моей работы над докторской диссертацией (по вечерам, ночам и выходным). С 1975 г. я стал зам. директора НИИ школ по научной работе. Получил отдельный кабинет и целый вал дел не только методико-математических, но и всех естественных наук и трудового обучения в том числе. Любочка делала всё возможное, что могло мне помочь. Была и писарем, и первым критиком. Я стал активно участвовать в контрреформе школе, и врагов у меня стало много. В декабре 1977 г. многое выплеснулось на защите. Она шла без перерыва 6 часов. Закончилась для меня успешно. Из 20-ти был только один голос против. Далее было утверждение в ВАКе СССР, и там было тоже непросто. Три протестных письма, из них одно анонимное. Но все закончилось благополучно. ВАК утвердил мою степень. Мы с Лю победили. Я ещё шутливо тогда говорил (нахал): «Ты, Любочка - нуль, а я - единица, но вместе мы - десяток». Так оно и было все 35 лет нашей совместной жизни.

Содержание:

Предисловие.................................................................. 3

Второе предисловие........................................................ 5

Глава 1. Фрагменты жизненного пути (о жизни и о труде) 6

1.1. Детство и отрочество.................................................. 6

1.2. На перепутье............................................................. 18

1.3. НИВИтовская жизнь (в Новосибирском институте военных инженеров ж/д транспорта)............................. 21

1.4. Первая женитьба. Бийск............................................ 30

1.5. Рижский период жизни. Вторая женитьба. Колхоз «Большевик»............................................................ 35

1.6. Сельский учитель..................................................... 39

1.7. Московский областной педагогический институт. Учёба и работа.......................................................... 53

1.8. Реформа и контрреформа.......................................... 61

Глава 2. Мои учителя...................................................... 84

2.1. О тех, кто учил нас и учил тех, кто учил Вас................ 84

2.2. Главный учитель - Иван Козьмич Андронов. Школа №352 г. Москвы. Кандидатская диссертация...............100

2.3. Педагогический подвиг академика А.Н.Тихонова........127

2.4. О Сергее Михайловиче Никольском. К его 100 -летию (некие размышления)............................................... 133

2.5. И.И. Баврин об И.К. Андронове, А.А. Темлякове и обо мне.......................................................................... 136

Глава 3. О моей венчанной жене Л.П. Добролюбской - второй половинке...............................................240

3.1. Коротко о биографии моей жены...............................140

3.2. Как начиналась наша Любовь....................................141

3.3. Чудо в Лавре. Господь благословил нашу любовь........145

3.4. Начинаем с нуля....................................................... 148

Юрий Михайлович Колягин

Дорога жизни, ступени науки

Компьютерная вёрстка - Тарасова О.В., Гджинский П.Э.

Издательство МОДУЛЬ-К 302025, г. Орел, Московское шоссе, 137 корпус 1, оф. 310, тел. (4862)36-16-82

Подписано в печать 15.11.2011 г. Формат 60x80 1/16 Печать оперативная. Бумага офсетная. Гарнитура Times Объем 9,5 усл. печ. л. Тираж 100 экз. Заказ № 901