ИСТОРИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ РУССКОЙ ШКОЛЫ.

СОСТАВИЛЪ

В. В. ГРИГОРЬЕВЪ

МОСКВА.

ТОВАРИЩЕСТВО ТИПОГРАФІИ А. И. МАМОНТОВА

ЛЕОНТЬЕВСКІЙ ПЕР., ДОМЪ МАМОНТОВА.

1900.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Занимаясь исторіей педагогики съ воспитанниками Новинской и Поливановской учительскихъ семинарій и Московскаго учительскаго института, я обратилъ вниманіе на тотъ интересъ, съ какимъ они относились къ изложенію историческаго хода русскихъ училищъ. Для удовлетворенія любознательности моихъ слушателей, я пополнялъ излагаемые имъ уроки свѣдѣніями изъ имѣвшихся у меня спеціальныхъ книгъ и журнальныхъ статей по этому предмету. По приведеніи въ систему изложенныхъ замѣтокъ, я составилъ настоящую книгу компилятивнаго характера, обнимающую собою низшія, среднія и спеціально-педагогическія училища, начиная со времени перваго возникновенія училищъ на Руси и включительно до царствованія Императора Александра ІІ-го.

Цѣль книги чисто педагогическая: познакомить учащихся съ духомъ, направленіемъ и устройствомъ русскихъ училищъ, а также дать собранный по-возможности въ одно цѣлое очеркъ русской школы тѣмъ изъ читателей, которые интересуются этимъ предметомъ. Въ историческомъ очеркѣ училищъ XIX вѣка, съ эпохи царствованія Императора Николая І-го, я преимущественно имѣлъ въ виду описаніе училищъ вѣдомства Министерства Народнаго Просвѣщенія, а съ царствованія Императора Александра ІІ-го, я исключительно ставилъ своей задачей описаніе училищъ вѣдомства Министерства Народнаго Просвѣщенія и женскихъ учебныхъ заведеній вѣдомства учрежденій Императрицы Маріи.

Такъ какъ высшія учрежденія, какъ, напр., Императорская Академія Наукъ, Императорская Публичная библіотека и др., преслѣдуя свои собственныя, предназначенныя имъ цѣли, оказываютъ также вліяніе на общее состояніе народнаго образованія, то я дѣлалъ краткія описанія и вышеназванныхъ учрежденій; съ такою же цѣлью я касался университетовъ, лицеевъ и другихъ высшихъ русскихъ учебныхъ заведеній. Кромѣ того, въ историческомъ очеркѣ мною помѣщены краткія свѣдѣнія о библіотекахъ, ученыхъ обществахъ, музеяхъ, съѣздахъ, выставкахъ, преміяхъ и пожертвованіяхъ на учрежденіе училищъ и на стипендіи учащимся.

Представляемый историческій очеркъ распредѣленъ по главамъ, соотвѣтственно преобладающему характеру училищъ того или другого времени или соотвѣтственно тѣмъ царствованіямъ, во время которыхъ осуществлялись главнѣйшія училищныя реформы. При историческомъ описаніи училищъ я дѣлалъ краткія указанія на состояніе образованія въ нашемъ отечествѣ въ описываемую эпоху.

Главнѣйшими источниками и пособіями служили слѣдующія сочиненія, изъ которыхъ и были сдѣланы мною требуемыя извлеченія и выдержки: Н. Л. Астафьевъ (Опытъ исторіи библіи въ Россіи), А. Бобынинъ (Очерки исторіи развитія физико-математическихъ знаній въ Россіи). А. Висковатовъ (Краткая исторія перваго кадетскаго корпуса), А. Вороновъ (Ѳеодоръ Ивановичъ Янковичъ де-Миріево. Историко-статистическое обозрѣніе учебныхъ заведеній С.-Петербургскаго учебнаго округа), Владимирскій-Будановъ (Госуд. и народ. обр. въ XVIII вѣкѣ), С. Голубевъ (Кіевскій митрополитъ Петръ Могила и его сподвижники. Исторія Кіевской Духовной Академіи), Голубинскій (Исторія христіанской церкви), И. В. Губерти (Хронологическое обозрѣніе рѣдкихъ и замѣчательныхъ русскихъ книгъ XVIII столѣтія), И. Забѣлинъ (Домашній бытъ русскихъ царей и царицъ въ XVI и XVII столѣтіяхъ), Знаменскій (Духовныя школы въ Россіи до реформы 1808 года), Н. А. Лавровскій (О древне-русскихъ училищахъ. О педагогическомъ значеніи сочиненій

Екатерины Великой), Н. А. Лебедевъ (Историческій взглядъ на учрежденіе училищъ и проч.), Лешковъ (Русскій народъ и государство), Е. Лихачева (Матеріалы для исторіи женскаго образованія въ Россіи), Архіепископъ Макарій (Исторія русской церкви), Л. Н. Майковъ (Симеонъ Полоцкій. Очеркъ изъ исторіи русской литературы XVII и XVIII столѣтій), Д. Мордовцевъ (О русскихъ школьныхъ книгахъ XVII вѣка). — Матеріалы къ біографіи Лихудовъ, А. Незеленовъ (H. И. Новиковъ), Паульсонъ (Методика грамоты по историческимъ и методическимъ даннымъ), Пекарскій (Наука и литература въ Россіи при Петрѣ Великомъ), Н. И. Пироговъ (Собраніе литературно-педагогическихъ статей, вышедшихъ въ управленіе его Кіевскимъ учебнымъ округомъ), Н. А. Поповъ (Татищевъ и его время), И. Порфирьевъ (Исторія русской словесности), С. Смирновъ (Исторія Московской Славяно-греко-латинской академіи), Соболевскій (Образованность Московской Руси XV—XVII вв.), Стоюнинъ (Педагогическія сочиненія), М. И. Сухомлиновъ (Исторія Россійской Академіи), Татарскій (Симеонъ Полоцкій), графъ Д. А. Толстой (Взглядъ на учебную часть въ Россіи въ XVIII ст. до 1782 г., Городскія училища въ царствованіе Императрицы Екатерины II), Филаретъ, арх. Черниговскій и Нѣжинскій (Исторія русской церкви), Чистовичъ (Ѳеофанъ Прокоповичъ и его время), Шевыревъ (Исторія Московскаго Императорскаго университета), Шляпкинъ (Святой Дмитрій Ростовскій и его время), Е. Шмидтъ (Исторія среднихъ учебныхъ заведеній въ Россіи), Шрейфъ (Ко дню пятидесятилѣтія службы Его Высочества Принца Ольденбургскаго); также многія статьи, помѣщенныя въ журналахъ: Богословскій Вѣстникъ, Воспитаніе и обученіе, Вѣра и разумъ, Вѣстникъ Европы, Журналъ Министерства Народнаго Просвѣщенія, Журналъ Министерства Внутреннихъ Дѣлъ, Историческій Вѣстникъ, Педагогическій Сборникъ, Русскій Архивъ, Русскій Вѣстникъ, Русская начальная школа, Русская старина, Семья и Школа, Странникъ, Творенія св. Отцовъ, Учитель Паульсона и Весселя, Чтеніе въ обществѣ любителей духов-

наго просвѣщенія, Чтенія въ Имя. Общ. Истор. и Др. Росс.; историческія сочиненія: Брикнера, Карамзина, Татищева, Соловьева, Устрялова, Иловайскаго и др.; хрестоматіи: Буслаева, Галахова, В. И. Покровскаго и др.; кромѣ того, сборники, составленные Аннинымъ, Барановымъ, уставы, положенія и отчеты разныхъ учебныхъ заведеній Министерства Народнаго Просвѣщенія и вѣдомства Императрицы Маріи. Для историческаго очерка училищъ вѣдомства Министерства Народнаго Просвѣщенія въ царствованіе Императора Александра ІІ-го я почти исключительно пользовался Сборникомъ постановленій и распоряженій по Министерству Народнаго Просвѣщенія, который далъ мнѣ обильный и вполнѣ соотвѣтствующій цѣли моей работы матеріалъ, при чемъ нѣкоторыя статьи Сборника взяты мною въ цѣломъ ихъ видѣ или съ требуемыми сокращеніями.

СОДЕРЖАНІЕ.

Стр.

Глава I. Труды славянскихъ апостоловъ и первоучителей святыхъ братьевъ Кирилла и Меѳодія...................... 1—5

Глава II. Училища въ эпоху великаго князя Владимира Святого и его преемниковъ ...................... 6—19

Заботы великаго князя Владимира Святого и его преемниковъ объ образованіи. 6. — Духовенство. 8. — Монастыри. 9,— Міряне. 10. — Устное поученіе. 11. — Училища. 11. — Обученіе чтенію. 12. — Обученіе письму. 13.- Обученіе пѣнію. 13. — Дисциплинарныя средства. 13. — Характеръ училищъ. 14. — Книги. 15. — Распространеніе образованія. 18.

Глава III. Состояніе образованія на Руси во время владычества монголовъ и по его сверженіи до XVII вѣка. 20—36

Упадокъ образованія на Руси во время владычества монголовъ. 20. — Монастыри. 22. — Заботы объ образованіи. Архіепископъ Геннадій. 25. — Стоглавый соборъ. 26. — Переписываніе книгъ. 27. — Первая типографія. 27. — Способы обученія. 28. — Борисъ Годуновъ. 29. — Попытки къ водворенію иноземной культуры. 30. — Главнѣйшіе памятники письменности. 30. Образованность Московской Руси XV—XVII в. 32.

Глава IV. Училища въ юго-западной Руси въ XV—XVII столѣтіяхъ.............................................. 36—58

Стремленія іезуитовъ. 36. — Острожское училище. 38. — Братства. 38. — Организація братскихъ школъ. 39. — Обученіе въ братскихъ школахъ и связь ихъ съ приходскими. 41. — Типографіи. 44. — Учебники. 45. — Кіевское братство. 46. — Кіево-братская школа. 47. — Кіево-Могилянская коллегія.47.—

Стр.

Состояніе коллегіи по смерти Петра Могилы. 51. — Школы для элементарнаго обученія въ Малороссіи. Мандрованные дяки. 52.

Глава V. Училища въ сѣверо-восточной Руси въ XVII столѣтіи....................................................59—123

Школы для элементарнаго обученія. 59. — Патріархъ Филаретъ Никитичъ. 74. — Чудовское училище. Епифаній Славинецкій. 74. — Симеонъ Полоцкій. 75. — Спасская школа. 75,— Верхняя типографія. — Сочиненія Полоцкаго. 77. — Типографское греческое училище. 78. — Планъ высшаго училища. 78. — Выборъ учителей для академіи. 80. — Братья Лихуды. 81. — Открытіе славяно греко-латинской академіи и дѣятельность братьевъ Лихудовъ. 82. — Академія по удаленіи изъ нея Лихудовъ. 84. — Дѣятельность Лихудовъ въ Новгородѣ. 85. — Азбуковники. 86. — Уставъ Луцкой школы. 103. — Буквари. 107. — Букварь Бурцева. 108. — Букварь Полоцкаго. 109. — Букварь Истомина. 111. — Букварь Лихудовъ. 111. — Свѣдѣнія изъ грамматики. 112. — Математическія познанія. 113. — Свѣдѣнія изъ географіи, космографіи и естествознанія. — Физіологъ. 115. — Историческія свѣдѣнія. — Лѣтопись. — Степенныя книги. — Разрядныя записки. — Куранты. — Хроника Софоновича. — Синопсисъ. 117. — Царственныя книги. 119. — Потѣшныя книги. 120. — Языкознаніе. 121. — Общій характеръ и направленіе русской школы въ допетровскую эпоху. 123.—

Глава VI. Училища въ царствованіе Петра Великаго. . 128—182

Выборъ просвѣщенныхъ дѣятелей изъ среды русскихъ ученыхъ. 130. — Сношенія съ западной Европой. 132. — Отправленіе русскихъ заграницу. 135. — Приглашеніе иностранцевъ въ Россію. 136. — Открытіе учебныхъ заведеній. 137. — Духовныя школы до учрежденія Св. Синода. 137. — Духовный Регламентъ. 142. — Духовныя школы послѣ учрежденія Св. Синода. 145. — Черниговская школа, какъ типъ кіево-латинскаго направленія, и Новгородская — какъ типъ славяно-эллинскаго. 152. — Цыфирныя школы. 155. — Спеціальныя училища: навигаціонная школа, морская академія и проч. 160. — Частныя училища. 163. — Академія Наукъ. 163. — Печатаніе и переводъ книгъ. 164. — Буквари. 164. — Грамматика. 166. — Ариѳметика и другія математическія знанія. 167. — Историческія книги. 169. — Географія. 170. Иностранные языки. 170. — Русскія Вѣдомости. 171. — Типографіи и вспомогательныя ученыя и учебныя учрежденія. 172. — Библіотека. 173. — Кунсткамера. 173. — Правительственныя мѣропріятія и законоположенія для распространенія образованія.

Стр. 174. — Отношеніе общества къ новымъ училищамъ. 176. — Учителя, постановка учебнаго дѣла. 178. — Воспитательныя мѣры. 180.

Глава VII. Училища при преемникахъ Петра Великаго до царствованія Екатерины Великой......................... 183—223

Академія Наукъ. 183. — Академическій университетъ. 187,—Академическая гимназія въ С.-Петербургѣ. 187. — Московскій университетъ. 189. — Академическая гимназія въ Москвѣ. 191. — Гимназія въ Казани. 195. — Духовныя школы. 196. — Духовныя семинаріи. 197. — Управленіе и содержаніе духовныхъ семинарій. 202. — Состояніе учебно-воспитательной части въ духовныхъ семинаріяхъ. 205. — Кадетскіе корпуса. 211. — Сухопутный шляхетный кадетскій корпусъ. 211. — Морской шляхетный кадетскій корпусъ. 213. — Гарнизонныя школы и другія спеціальныя училища. 216 —Иностранные пансіоны. 218. Домашнее воспитаніе. 219. — Мѣры для побужденія къ ученію. 220. — Воспитаніе и обученіе въ училищахъ этой эпохи. 221.

Глава VIII. Училища въ царствованіе Императрицы Екатерины Великой........................................... 224—294

Педагогическія воззрѣніи Императрицы Екатерины Великой. 224 — Иванъ Ивановичъ Бецкій и его педагогическія воззрѣнія. 229. — Графъ Панинъ и митрополитъ Платонъ. 235. — Проф. Барсовъ, Шаденъ и Шварцъ. 237. — Прокоповичтантонскій. 238. — Россійская Академія. 242. — Академическій университетъ и Академическая гимназія въ Петербургѣ. 242. — Московскій университетъ. 244. — Московскій благородный пансіонъ. 246. — Духовныя школы. 252. -Состояніе учебно-воспитательной части духовныхъ школъ. 256. — Спеціальныя учебныя заведенія. 264.- Сухопутный шляхетный кадетскій корпусъ. 264. — Морской шляхетный кадетскій корпусъ. 264. — Шкловскій благородный пансіонъ. 267. — Смольный монастырь. 269. — Значеніе Императрицы Екатерины для женскаго образованія. 271.- Домашнее воспитаніе и частныя учебныя заведенія. 272. — Народныя училища. 274. — Приказъ общественнаго призрѣнія. 274,—Первыя городскія училища. 275. — Австрійскій училищный уставъ. 275.- Янковичъ-де-Миріево. 276. — Комиссія объ учрежденіи училищъ. 276. — Приготовленіе учителей для народныхъ училищъ. 277. — Главное народное училище. 278. — Первая учительская семинарія. 279. — Нѣмецкое главное народное училище. Наказъ 1786 года частнымъ пансіонамъ. 279. — Главныя и малыя народныя училища. 280. — Общій очеркъ народныхъ училищъ въ царствованіе Императрицы Екатерины Великой 283. — Учителя. 284. — Педагогическая лите-

Стр. ратура. 288. — Недостатки народныхъ училищъ. 291. — Главнѣйшіе Факты по училищной части въ царствованіе Императора Павла Петровича. 293.

Глава IX. Училища въ царствованіе Императора Александра І-го............................................. 294—326

Учрежденіе Министерства Народнаго Просвѣщенія. — Главное Правленіе Училищъ. — Учебные округи. 294. — Академія Наукъ, Россійская Императорская Академія, Императорская Публичная библіотека. 295. — Организація училищъ по уставу 1804 г. 296. — Университеты и другія высшія учебныя заведенія. 297. — Гимназіи. 301. — Уѣздныя училища. 303. — Приходскія училища.—304. Школы взаимнаго обученія. 306,—Педагогическія учрежденія. 307. — Спеціальныя училища. 312. — Частныя учебныя заведенія. 314. — Послѣдующія главнѣйшія перемѣны въ училищахъ, организованныхъ по уставу 1804 года. 315,—Женское образованіе. 319. — Ученыя общества. 321. — Общій взглядъ на народныя училища описываемой эпохи. 323.

Глава X. Училища въ царствованіе Императора Николая І-го............................................... 327—387

Комитетъ устройства учебныхъ заведеній. 327. — Организація училищъ по уставу 1828 года. 328. — Положеніе объ учебныхъ округахъ. 330. — Академія Наукъ. 331. — Императорская публичная библіотека. 332. — Румянцевскій музей. 332. — Университеты и другія высшія учебныя заведенія. 333, —Педагогическія заведенія. 333. — Профессорскій институтъ. 334. — Главный педагогическій институтъ. 334. — Гимназіи, уѣздныя и приходскія училища по уставу 1828 г. 339. — Дальнѣйшее существованіе народныхъ училищъ по уставу 1828 г. Гимназіи. 342. — Уѣздныя училища. 345. — Приходскія училища. 346. — Начальныя училища другихъ вѣдомствъ. 351. — Спеціальныя учебныя заведенія. 356. — Частные пансіоны и школы. 358. — Женское образованіе. 360. — Начальное женское образованіе. 364. — Главнѣйшіе дѣятели по Министерству Народнаго Просвѣщенія и педагогическіе труды лицъ, причастныхъ дѣлу народнаго образованія. 367. — Учебники и руководства для элементарнаго обученія. 371. — Обученіе грамотѣ. 372. — Начальное обученіе ариѳметикѣ. 375.--Дѣтская литература. 378. — Общій взглядъ на народныя училища описываемой эпохи. 380.

Глава XI. Училища въ царствованіе Императора Александра ІІ-го..................................... 388—587

Высшія учрежденія. — Ученый комитетъ. 393. — Цензурное управленіе, 398. — Центральное управленіе Министерства

Народнаго Просвѣщенія. 398. — Перемѣны въ распредѣленіи учебныхъ округовъ. 399. — Императорская Академія Наукъ. — Императорская Публичная библіотека. — Румянцевскій музей. — Главная Физическая обсерваторія. 400. — Высшія учебныя заведенія. — Университеты. 401. — Историко-Филологическіе институты. 404. — Демидовскій юридическій лицей въ Ярославлѣ. 404. — Институтъ сельскаго хозяйства и лѣсоводства въ Новой Александріи. 405. — Лицей Цесаревича Николая. 405. — Лазаревскій институтъ восточныхъ языковъ. 406. — Ветеринарные институты. 408. — Археологическій институтъ. 409. — Педагогическія учрежденія для приготовленія учителей гимназій и реальныхъ училищъ. — Педагогическіе курсы.409. — Институтъ славянскихъ стипендіатовъ.411,—Императорскій историко-филологическій институтъ. 412. — Филологическая семинарія въ Лейпцигѣ. 414. — Мѣры для усиленія знаній по русскому языку. 415.- Стипендіи. 417. — Спеціальныя испытанія. 418. — Гимназіи и реальныя училища. — Классическія и реальныя гимназіи и прогимназіи по уставу 1864 года. 420. — Гимназіи и прогимназіи по уставу 1871 г. 426. — Реальныя училища по уставу 1872 г. 429. — Коллегія Павла Галагана. 433. — Учительскіе институты. 435. — Городскія училища. 440. — Учительскія семинаріи. 446. — Дерптская учительская семинарія. 446. — Молодечненская учительская семинарія. 448. — Положеніе объ учительскихъ семинаріяхъ, Высочайше утвержденное 17-го марта 1870 года. 450. — Инструкція для учительскихъ семинарій. 451. — Полоцкая учительская семинарія. 456. — Поневѣжская учительская семинарія. 456. — Несвижская и Свислочская учительскія семинаріи. 457. — Рижская учительская семинарія. 458. — Кіевская Каростышевская учительская семинарія. 458. — Острожская учительская семинарія (Волынской губерніи). 459. — Учительскія семинаріи въ учебныхъ округахъ: С. Петербургскомъ, Московскомъ, Харьковскомъ, Казанскомъ и Одесскомъ. 459. — Екатерининская учительская семинарія и другія. 460. — Учительскія семинаріи въ Сибири и учительскія семинаріи для инородцевъ. 463. — Туркестанская учительская семинарія. 467. — Елизаветинская учительская семинарія. 468. — Казанская учительская семинарія. 469. — Татарскія учительскія школы. 469. — Послѣдующія законоположенія для учительскихъ семинарій. 470. — Еврейскіе учительскіе институты. 471. — Начальныя училища. 471. — Положеніе о начальныхъ училищахъ 1864 года, 474. — Положеніе о начальныхъ народныхъ училищахъ, Высочайше утвержденное 25 мая 1874 года. 479. — Послѣдующія законоположенія о начальныхъ училищахъ. 488. — Дѣятельность земства и городскихъ обществъ по народному образованію. 490. — Устройство училищнаго управленія въ Западномъ краѣ.

497. — Управленіе гражданскими учебными заведеніями въ западной Сибири. 502. — Управленіе гражданскими учебными заведеніями въ восточной Сибири. 503. — Мѣры къ образованію населяющихъ Россію инородцевъ. А) Относительно инородцевъ-христіанъ. 505. — Б) Относительно татаръ-магометанъ. 507Двухклассныя и одноклассныя сельскія училища Министерства Народнаго Просвѣщенія. 510. — Воскресныя школы. 514. — Воскресныя школы, открываемыя духовенствомъ. 516. — Церковно-приходскія школы. 517. — Правила о церковно приходскихъ школахъ. 533. — Правила о школахъ грамоты. 529. — 1. Устройство церковно-приходской школы. 553.—2. Отношеніе церковноприходской школы къ воспитанію семейному и къ домашнимъ школамъ грамоты. 536. — Частныя учебныя заведенія. 538. — Женскія учебныя заведенія. — Женскіе институты вѣдомства учрежденій Императрицы Маріи. 452. — Женскія гимназіи вѣдомства учрежденій Императрицы Маріи. 545. — Общій взглядъ на женскія учебныя заведенія вѣдомства учрежденій Императрицы Маріи. 549. — Женскія гимназіи Министерства Народнаго Просвѣщенія. 554 —Библіотеки, педагогическія и ученыя общества, музеи, съѣзды, выставки, преміи, пожертвованія. — Библіотеки. 569. — Педагогическія и ученыя общества, музеи, съѣзды, выставки. 571. — Педагогическія и ученыя общества.571. — Музеи. 573. — Съѣзды. 574. — Выставки. 579. — Преміи. 582. — Пожертвованія—584.

ГЛАВА I.

Труды славянскихъ апостоловъ и первоучителей святыхъ братьевъ Кирилла и Меѳодія.

Просвѣщеніе славянскихъ племенъ христіанскою вѣрою начинается въ IX вѣкѣ по Р. X. Первыми озаряются свѣтомъ христіанскаго ученія изъ западныхъ славянъ — моравы, панноны и чехи, жившіе по сосѣдству съ нѣмцами, въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ теперь Венгрія и Богемія, а изъ южныхъ —болгары, жившіе по берегамъ Дуная, на границѣ съ Византіей. Эти славянскія племена, находясь еще въ язычествѣ, приходили въ частыя столкновенія съ своими сосѣдями христіанами: западные славяне — съ сосѣдними имъ нѣмцами, а болгары—съ греками. Вслѣдствіе этихъ столкновеній христіанская вѣра стала прокладывать себѣ путь и въ среду славянскихъ народовъ, при чемъ сами христіанскія государства, сосѣднія съ славянами, старались распространять между ними христіанство. Греки старались о распространеніи христіанства между болгарами съ цѣлью смягчить ихъ нравы и этимъ удерживать отъ вторженія въ свои владѣнія, нѣмцы же вводили христіанство у сосѣднихъ съ ними западныхъ славянъ, чтобы содѣйствовать уже проявившемуся въ то же время стремленію папъ къ главенству во Вселенской Церкви: ограничиваясь лишь выполненіемъ одной внѣшней стороны христіанства, они ставили своихъ нѣмецкихъ епископовъ, совершали богослуженіе на непонятномъ для славянъ латинскомъ языкѣ и, главнымъ образомъ, стремились къ тому, чтобы превратить славянъ въ нѣмцевъ, подчиненныхъ по своей религіи папскому престолу. Но, при такихъ условіяхъ, а также вслѣдствіе неимѣнія у славянъ своей письменности, священныхъ и богослужебныхъ книгъ, на родномъ ихъ славянскомъ языкѣ, дѣло распространенія

христіанства между славянами крайне затруднялось, и большинство изъ нихъ упорно продолжало отстаивать свою старую языческую вѣру. Въ такомъ состояніи славяне оставались до тѣхъ поръ, пока не озарились истинами христіанской вѣры, предоставленными имъ въ полной чистотѣ, на родномъ для нихъ славянскомъ языкѣ, во второй половинѣ IX вѣка, славянскими апостолами и первоучителями свв. братьями Кирилломъ и Меѳодіемъ.

Приготовляясь къ предстоявшему имъ проповѣдническому подвигу, къ просвѣщенію западныхъ и южныхъ славянъ, свв. братья предприняли переводъ священныхъ и церковныхъ книгъ съ греческаго на славянскій языкъ, хорошо имъ знакомый, потому что они сами были родомъ изъ греческаго города (Солуни) съ многочисленнымъ славянскимъ населеніемъ. Такъ какъ въ то время славяне еще не имѣли своей письменности, то и потребовалось сначала изобрѣсти письменные знаки и составить изъ нихъ славянскую азбуку. Это дѣло было совершено св. Кирилломъ, по имени котораго составленная имъ азбука называется „Кириллицею“. Для составленія славянской азбуки большая часть буквъ взята цѣликомъ изъ греческой съ сохраненіемъ ихъ звукового значенія, при чемъ и самое начертаніе буквъ было удержано въ томъ видѣ, какъ онѣ изображались въ греческомъ алфавитѣ IX вѣка; остальныя же буквы, служащія для выраженія звуковъ, присущихъ особенностямъ славянскаго языка того времени, были отчасти придуманы самимъ составителемъ, а отчасти заимствованы изъ другихъ алфавитовъ. Къ древнѣйшимъ памятникамъ древне-русской письменности въ первоначальномъ видѣ Кирилловской азбуки принадлежитъ „Остромирово Евангеліе“, писанное въ 1056 и 1057 гг. дьякономъ Григоріемъ для новгородскаго посадника Остромира. Эта же азбука употребляется и въ наше время въ книгахъ церковнославянской печати, лишь съ выпускомъ нѣкоторыхъ буквъ соотвѣтственно измѣнившимся требованіямъ церковно-славянскаго языка. Составленная св. Кирилломъ азбука дала возможность свв. братьямъ перевести съ греческаго на славянскій языкъ священныя и богослужебныя книги, и первымъ ихъ переводомъ были избранныя мѣста изъ Евангелія и Апостола, читаемыя при богослуженіи.

Прибывъ въ славянскія земли съ цѣлью распространенія и утвержденія тамъ христіанскаго православнаго вѣроученія, свв. братья особенно потрудились на пользу духовную славянъ, жившихъ въ Болгаріи, Панноніи и Моравіи. Проповѣдуя слово Божіе

и совершая церковную службу на понятномъ для народа славянскомъ языкѣ, продолжая свои труды по переводу священныхъ и церковныхъ книгъ, свв. братья въ посѣщаемыхъ ими славянскихъ земляхъ строили церкви, заводили школы и обучали славянской грамотѣ, чтенію и пѣнію. Труды ихъ имѣли такой успѣхъ, что славяне толпами стекались къ нимъ, поучались слову Божію и, уразумѣвъ истины православной вѣры, принимали святое крещеніе. По кончинѣ св. Кирилла, послѣдовавшей въ Римѣ 14-го февраля 869 г., братъ его св. Меѳодій ревностно продолжалъ начатое ими дѣло просвѣщенія славянъ, а равно и переводъ священныхъ и богослужебныхъ книгъ на славянскій языкъ. Съ твердостью преодолѣвая всякія препятствія, съ терпѣніемъ и кротостью перенося клеветы и оскорбленія со стороны враговъ православія, подвергаясь лишеніямъ и страданіямъ, св. Меѳодій не оставлялъ своей просвѣтительной дѣятельности до самой своей кончины, послѣдовавшей въ гор. Велеградѣ (въ Моравіи) 6-го апрѣля 885 г. Тогда ученики и послѣдователи св. Меѳодія продолжали проповѣдническое дѣло между славянами, но, преслѣдуемые нѣмецкими епископами, подвергаемые униженіямъ и страданіямъ, они были изгнаны своими врагами изъ Моравіи и Панноніи и устремились въ другія славянскія земли, гдѣ и продолжали дѣло своего учителя: такъ, они проповѣдывали у чеховъ, сербовъ и болгаръ, вездѣ распространяя слово Божіе, священныя и богослужебныя книги и славянскую грамоту.

Нѣкоторыя изъ славянскихъ народовъ, просвѣщенныхъ Христовой вѣрой, усердно предались книжному дѣлу и ревностно заботились о распространеніи духовнаго просвѣщенія. Особенно успѣла въ этомъ отношеніи Болгарія, письменность которой, обогащенная многими переводами съ греческаго, отличалась богатствомъ своей богословской литературы, не уступавшей литературамъ греческой и латинской того времени; самыми цвѣтущими эпохами болгарской книжной дѣятельности были IX и X вѣка, а изъ царей болѣе всего содѣйствовалъ успѣху просвѣщенія болгарскій царь „Книголюбецъ“ Симеонъ, собиравшій вокругъ себя многихъ писателей и переводчиковъ. Кромѣ болгаръ, и другіе славянскіе народы, удержавшіе у себя православную вѣру, какъ напримѣръ, сербы, занимались также переводами божественныхъ и религіозныхъ книгъ и этимъ, съ своей стороны, содѣйствовали умноженію и обогащенію славянской письменности.

Книги, переведенныя и составленныя свв. славянскими первоучителями Кирилломъ и Меѳодіемъ и ихъ учениками и послѣдователями, уже въ первую эпоху государственнаго устройства Руси, по мѣрѣ возникавшихъ съ Болгаріею сношеній, стали проникать и къ намъ. Со времени же крещенія Руси равноапостольнымъ княземъ Владимиромъ Святымъ, эти книги становятся сокровищницею того духовнаго достоянія, которое легло въ основу всей религіозно-нравственной и культурной жизни русскаго народа. Уразумѣвая основы и истины православной вѣры изъ тѣхъ же книгъ, чрезъ посредство которыхъ озарилась Русь свѣтомъ христіанства, русскій народъ и теперь смотритъ на нихъ, какъ на главный источникъ своего просвѣщенія и образованія. Выработанный свв. первоучителями церковно-славянскій языкъ, который столько вѣковъ былъ нашимъ книжнымъ языкомъ, и понынѣ остался языкомъ нашей церкви. Составленная нашими свв. первоучителями славянская азбука, сохранившаяся теперь въ нашей церковной печати, служила средствомъ для увѣковѣченія тѣхъ памятниковъ древней письменности, религіозно-нравственной, исторической и литературной, путемъ которой и теперь утверждается въ русскомъ народѣ духъ православія и народности. Полученныя нами отъ западныхъ славянъ богослужебныя книги, кромѣ своего религіозно-нравственнаго значенія, сдѣлались въ то же время главнымъ источникомъ нашего древняго образованія, нашей древней книжной мудрости. Съ водвореніемъ на Руси грамотности и первой школы, эти же божественныя книги были единственными книгами, чрезъ посредство которыхъ учащіеся получали свое религіозно-нравственное развитіе и тѣ истинныя знанія, которыя составляютъ главную и существенную основу начальнаго народнаго образованія; онѣ опредѣлили характеръ и направленіе послѣдующаго образованія русскаго народа и вызвали въ немъ любовь ко всему божественному, къ чтенію, изученію и переписыванію божественныхъ книгъ, любимымъ занятіямъ грамотныхъ русскихъ людей.

Та цѣль, ради которой прибыли наши свв. первоучители къ призвавшимъ ихъ западнымъ славянамъ, какъ говоритъ преподобный Несторъ въ своей лѣтописи, чтобы „сказати книжныя словеса и разумъ ихъ“, чтобы „протолковати святыя книги“, сдѣлалась цѣлью и нашего древне-русскаго образованія. Первыя русскія школы, со временъ своего основателя великаго князя Владимира Святого, имѣвшія главною цѣлью приготовленіе священно и

церковно-служителей, наставляли учащихся уразумѣнію истинъ православной вѣры; всегда находясь въ тѣсной и неразрывной связи съ церковью и заимствуя свой свѣтъ отъ церкви, русская школа чрезъ посредство тѣхъ же книгъ усвоила себѣ характеръ церковности, и грамотность, съ перваго своего водворенія, получила для народа исключительное значеніе, какъ средство къ уразумѣнію слова Божія. Эта связь православной церкви со школою всегда поддерживалась какъ самимъ русскимъ народомъ и его учителями — православнымъ духовенствомъ, такъ и правителями государства, зорко ограждавшими ее отъ всего иноземнаго и чуждаго православію.

Получая, какъ свою незыблемую основу, слово Божіе, переданное на родномъ, понятномъ для всѣхъ церковно-славянскомъ языкѣ, будучи доступною для народа и имѣя своими учителями православное русское духовенство, тоже вышедшее изъ среды народа, русская школа вмѣстѣ съ тѣмъ, съ перваго своего водворенія усвоила себѣ духъ народности. На этихъ началахъ —православіи и народности, наша школа незыблемо и стойко просуществовала во всѣ эпохи жизни русскаго государства, и въ наше время, одухотворяемая этими же неизмѣнными началами, продолжаетъ свою воспитательно-образовательную дѣятельность.

Такимъ образомъ, просвѣтительная дѣятельность свв. славянскихъ первоучителей Кирилла и Меѳодія отразилась своимъ благодатнымъ свѣтомъ и на внутренней духовной жизни русской школы, утвердившейся чрезъ посредство переведенныхъ ими божественныхъ книгъ, на основахъ православія и народности. Поэтому-то и исторія нашей народной школы должна считать своимъ началомъ труды свв. первоучителей по составленію ими церковно-славянской азбуки и переводу на церковно-славянскій языкъ божественныхъ и церковныхъ книгъ.

ГЛАВА II.

Училища въ эпоху великаго князя Владимира Святого и его преемниковъ.

Заботы великаго князя Владимира Святого и его преемниковъ объ образованіи. — Духовенство. — Монастыри. — Міряне. — Устное поученіе. — Училища. — Обученіе чтенію. -- Обученіе письму. — Обученіе пѣнію. — Дисциплинарныя средства. — Характеръ училищъ. — Книги. — Распространеніе образованія.

Заботы великаго князя Владимира Святого и его преемниковъ объ образованіи. Чтобы ознакомить свой народъ съ истинами христіанской вѣры и приготовить священно-служителей, великій князь Владимиръ Святой заимствовалъ изъ Греціи тѣ образовательныя средства, которыя соотвѣтствовали предстоявшему для русскаго народа великому подвигу, принятію св. крещенія — обученіе грамотѣ и изученіе божественныхъ и церковныхъ книгъ. По своемъ возвращеніи въ Кіевъ изъ похода на Корсунь, вмѣстѣ съ повелѣніемъ крестить народъ (988) по всѣмъ городамъ и селамъ и вездѣ строить церкви, Владимиръ Святой повелѣваетъ и обучать дѣтей ученію книжному, для чего и заводитъ школы по образцу греческихъ. Первыя школы возникаютъ въ Кіевѣ; первыми учителями служатъ греки, привезенные великимъ княземъ изъ Греціи, и болгарскіе славяне, съ которыми русскіе были въ сношеніяхъ еще до своего крещенія, когда у болгарскихъ славянъ уже значительно процвѣтали и христіанская вѣра, и христіанское просвѣщеніе. Первыми книгами, посредствомъ которыхъ началось и распространялось образованіе на Руси, были перешедшія изъ Болгаріи и привезенныя изъ Греціи книги священнаго писанія и богослужебныя, переведенныя съ греческаго на славянскій языкъ свв. славянскими первоучителями Кирилломъ и Меѳодіемъ и ихъ учениками. Обученіе началось съ дѣтей и членовъ великокняжеской семьи, а также, по повелѣнію великаго князя, должны были обучаться и дѣти бояръ и лицъ высшаго сословія, приближенныхъ къ великому князю. Такъ какъ въ это время, для распространенія и утвержденія христіанства, была существенная потребность въ священникахъ, то въ школахъ обучались, главнымъ образомъ, тѣ изъ народа, которые подготовляли себя къ священству. Обучившіеся книжному знанію священники, въ свою очередь, должны были открывать школы при своихъ домахъ и обучать дѣтей гра-

мотѣ и этимъ содѣйствовать распространенію образованія. Такимъ образомъ, съ перваго водворенія на Руси грамотности и школы, въ основу русскаго образованія было положено слово Божіе, изученіе котораго чрезъ посредство божественныхъ книгъ, переданныхъ намъ на родномъ церковно-славянскомъ языкѣ, сдѣлалось главнымъ и единственнымъ воспитательно-образовательнымъ средствомъ для русскаго народа.

Слѣдуя примѣру великаго князя Владимира Святого, преемники его и приближенныя къ нимъ лица высшихъ сословій, а также и православное духовенство, въ томъ же духѣ продолжаютъ распространеніе и утвержденіе на Руси образованія и содѣйствуютъ возникновенію училищъ. Великій князь Ярославъ (1019—1054), по примѣру своего родителя, ревностно заботился о книжномъ образованіи своей семьи и своего народа. Будучи самъ образованнымъ человѣкомъ, онъ любилъ читать книги, самъ дѣлалъ переводы съ греческаго языка на славянскій и окружалъ себя учеными, которые по его приказанію переводили многія книги съ греческаго на славянскій и дѣлали списки съ нихъ. Собравъ много книгъ и положивъ ихъ при Кіево-Софійскомъ соборѣ, Ярославъ далъ начало первой русской библіотекѣ, черезъ что грамотные люди получили новое средство для своего просвѣщенія. Поставляя по городамъ и селеніямъ церковно-служителей, онъ опредѣлялъ имъ изъ своего имѣнія жалованье, а посѣтивъ въ 1030 г. Новгородъ, основалъ въ немъ большое училище, въ которомъ съ перваго раза начали обучаться триста дѣтей старостъ и пресвитеровъ. Объ его ревностномъ усердіи къ дѣлу образованія лѣтописецъ говоритъ, что „онъ насѣялъ книжными словесы сердца вѣрныхъ людей“. Сынъ Ярослава Всеволодъ († 1093), отличаясь образованіемъ и знаніемъ пяти языковъ, также давалъ подаянія на училища. Внукъ Ярослава, Владимиръ Мономахъ (1113—1125), въ составленномъ имъ и дошедшемъ до насъ „Поученіи“ даетъ своимъ дѣтямъ, а также и „инымъ“ людямъ, кто прочтетъ и „приметъ въ сердце свое“ его „грамотицю“, тѣ мудрые совѣты, которые, свидѣтельствуя объ его благочестіи, начитанности и умѣ, вполнѣ приложимы и въ наше время; такъ, между прочимъ, онъ наставляетъ своихъ дѣтей имѣть болѣе всего страхъ Божій и не поддаваться лѣни, что знаютъ, того чтобы не позабывали, и чего не знаютъ, чтобы тому учились, при чемъ ставитъ въ примѣръ своего отца, говоря: „отецъ мой и дома сидя, научился пяти язы-

камъ, въ этомъ бываетъ честь отъ другихъ земель“. Смоленскій князь Романъ Ростиславовичъ († 1180), будучи самъ весьма ученымъ, истощалъ всѣ свои доходы на устройство училищъ и на содержаніе учителей. Галицкій князь Ярославъ Владимировичъ († 1188) вмѣнялъ черноризцамъ въ обязанность — обучать дѣтей и удѣлять на то часть монастырскихъ доходовъ. Великій князь владимирскій, Константинъ Всеволодовичъ († 1218), образованнѣйшій и благочестивѣйшій мужъ своего времени, зналъ многіе языки, собиралъ книги, держалъ при себѣ ученыхъ людей, дѣлавшихъ переводы съ греческаго языка на славянскій, устроилъ училище во Владимирѣ и по смерти своей отказалъ свой домъ и книги училищу. Имѣются свѣдѣнія, что въ концѣ XI столѣтія (1086) было основано въ Кіевѣ при Андреевскомъ монастырѣ княгинею Анною (Янкой), дочерью Всеволода Ярославича, училище на 300 дѣвицъ, гдѣ онѣ обучались не только грамотѣ, но и пѣнію, шитью и другимъ ремесламъ; слѣдовательно, въ это время водворяется на Руси и женское образованіе.

Такимъ образомъ, князья русскіе, вмѣстѣ съ своими приближенными изъ лицъ высшаго сословія, слѣдуя примѣру великаго князя Владимира Святого, ревностно заботятся о распространеніи грамотности какъ въ своихъ семьяхъ, такъ и въ своемъ государствѣ, являются первыми водворителями образованія на Руси и главными его двигателями: они повелѣваютъ открывать школы, собираютъ книги, покупаютъ ихъ дорогою цѣною, окружаютъ себя образованными людьми, дѣлаютъ переводы книгъ, составляютъ книгохранилища, удѣляютъ свои доходы на училища и пр.

Духовенство. Уже съ перваго водворенія образованія на Руси, православное духовенство является тѣмъ сословіемъ, на которое падаютъ по преимуществу всѣ заботы о народномъ воспитаніи и обученіи. Лица высшей духовной іерархіи, подкрѣпляя великихъ князей въ ихъ стремленіяхъ къ просвѣщенію своего народа, подаютъ имъ совѣты, дѣлаютъ указанія относительно постановки книжнаго дѣла, даютъ наставленія учителямъ, содѣйствуютъ открытію училищъ и своими поученіями и проповѣдями возбуждаютъ и развиваютъ духовныя силы народа для религіозно-нравственной и умственной жизни. Дошедшіе до насъ отъ этой эпохи литературные памятники переводной и оригинальной духовной письменности свидѣтельствуютъ о той высокой степени образованности, которой достигли многія изъ лицъ русскаго духовенства; къ та-

кимъ памятникамъ принадлежатъ сочиненія митрополита Иларіона, игумена печерскаго Ѳеодосія, епископа новгородскаго Луки Жидяты, перваго лѣтописца Нестора, св. Кирилла, епископа туровскаго и другихъ. Эти подвижники вѣры и пастыри церкви, обладая высокимъ умомъ, глубокими и обширными знаніями и мудростью, почерпнутою изъ св. писанія и святоотческихъ твореній, внесли тотъ цѣнный вкладъ въ нашу письменность, который продолжаетъ служитъ источникомъ и для нашего назиданія, и для научныхъ изслѣдованій.

Предпринимавшіяся съ давняго времени нѣкоторыми духовными лицами путешествія ко святымъ мѣстамъ, въ Іерусалимъ и на Аѳонъ, оказывали также свое образовательное вліяніе на народную массу: по возвращеніи на родину, они составляли описаніе своего паломничества и передавали разсказы о всемъ ими видѣнномъ, и, такимъ образомъ, знакомили своихъ соотечественниковъ съ чужими странами и народами. Изъ такихъ паломническихъ описаній извѣстны, напримѣръ, „Хожденіе" игумена Даніила, бывшаго въ Іерусалимѣ при крестоносцахъ, „Путешествіе“ паломника архіепископа Антонія, посѣтившаго въ свое путешествіе и Константинополь, и др.

Главными же проводниками образованія въ народную массу являются православные священники, которые, обучившись книжному знанію, по приказанію великихъ князей, должны были открывать при церквахъ школы и знакомить дѣтей съ ученіемъ книжнымъ. Такимъ образомъ, кромѣ своихъ непосредственныхъ обязанностей, какъ пастырей церкви, наставляющихъ народъ христіанской вѣрѣ, русскому духовенству, съ перваго его возникновенія, поручается учрежденіе школъ и учительство въ нихъ: приготовляя въ своихъ школахъ будущихъ служителей церкви, обучая также и всѣхъ желающихъ изъ народа грамотности и слову Божію, священно- и церковно-служители являются первыми русскими народными учителями.

Монастыри. Монастыри, получившіе свое начало въ эту же эпоху, вскорѣ становятся также главными разсадниками книжнаго образованія и письменности. Упражняясь въ подвижничествѣ и дѣлахъ благочестія, иноки наставляли и всѣхъ приходящихъ въ истинахъ вѣры и въ христіанской добродѣтели; для этой цѣли, между прочими средствами, они сами занимались книжнымъ дѣломъ и обучали другихъ грамотности. Такое образовательное зна-

ченіе монастыри получили со времени игумена Кіево-Печерскаго монастыря Ѳеодосія († 1074), который, устроивъ правильное монастырское общежитіе, вмѣнялъ инокамъ „быть бодрымъ на пѣніе церковное, на преданія отеческія и на почитаніе книжное“. Кіево-Печерскій монастырь какъ при своемъ возникновеніи, такъ и въ послѣдующее время всегда оставался средоточіемъ духовной и умственной народной жизни и всегда былъ „живымъ свѣтомъ знанія и науки.... живою душой просвѣщенія общественнаго“. По примѣру Кіево-Печерскаго, и прочіе древне-русскіе монастыри въ каждой области, гдѣ они существовали, составляли тѣ средоточія, изъ которыхъ по всему ея пространству и по всѣмъ направленіямъ распространялось религіозно-нравственное и книжное образованіе. При монастыряхъ устраивались школы, между монахами были книжные люди, занимавшіеся составленіемъ списковъ съ книгъ, переводами и оригинальными письменными трудами. Книги, составлявшія сначала частную собственность нѣкоторыхъ монаховъ, послѣ ихъ смерти отказывались монастырю, и такимъ образомъ полагалось основаніе монастырской библіотекѣ; постоянно пополняясь и увеличиваясь, многія изъ этихъ монастырскихъ книгохранилищъ становятся цѣнными сокровищницами и хранительницами памятниковъ духовной и исторической жизни русскаго народа. Такимъ же образовательнымъ направленіемъ отличались и нѣкоторые женскіе монастыри: такъ, св. Евфросинія Полоцкая († 1173), наученная книжному писанію, устроивъ монастырь, сдѣлала обученіе грамотѣ одною изъ главныхъ обязанностей инокинь.

Міряне. По крещеніи Руси, великій князь Владимиръ Святой, какъ говоритъ лѣтописецъ, „нача поймати у нарочитое чади дѣти и даяти нача на ученіе книжное“. Слѣдовательно, боярскія дѣти — нарочитое чади дѣти — были изъ первыхъ, съ которыхъ началось книжное обученіе, и бояре должны были представлять на Руси самое просвѣщенное сословіе, получающее высшее образованіе. Послѣ учителей изъ грековъ, начавшихъ обученіе боярскихъ дѣтей, эта обязанность пала на лицъ изъ русскаго духовенства, а изъ среды образованныхъ бояръ выбирались кормильцы или дядьки къ юнымъ княжичамъ. Такъ какъ въ школы, учреждаемыя какъ греками, такъ и русскимъ духовенствомъ, могли поступать всѣ, міряне и духовные, то, кромѣ высшаго сословія, вѣроятно, и многіе изъ гражданъ были также людьми грамотными; въ житіяхъ русскихъ святыхъ нерѣдки примѣры, что русскіе юноши, подъ вліяніемъ

чтенія духовныхъ книгъ, оставляютъ мірскую суету и уходятъ въ монастыри. Дошедшее до насъ „Слово Даніила Заточника“, (XII в.), написанное міряниномъ, свидѣтельствуетъ, что грамотность была доступна въ эту эпоху и простымъ людямъ мірского званія. Нѣкоторые изъ мірянъ, ознакомившись въ школѣ съ книжнымъ дѣломъ, сами становились учителями, открывали подобныя же школы, въ которыхъ обучали грамотности. Такіе учителя изъ мірянъ получили впослѣдствіи названіе „мастеровъ“; они учили преимущественно по селамъ и принимали къ себѣ на выучку даже дѣтей несвободнаго и рабскаго происхожденія.

Кромѣ церковнаго богослуженія, совершавшагося въ храмахъ на понятномъ для всѣхъ родномъ церковно-славянскомъ языкѣ, изъ другихъ средствъ, содѣйствовавшихъ духовно-нравственному образованію народа, первое мѣсто занимали — устное поученіе, училища и книги.

Устное поученіе, обыкновенно въ формѣ церковной проповѣди, было однимъ изъ главныхъ средствъ для проведенія въ народную массу тѣхъ истинъ православнаго вѣроученія и правилъ религіозной нравственности, которыя легли въ основу духовной жизни русскаго народа. Дошедшіе до насъ письменные памятники того времени свидѣтельствуютъ какъ о силѣ и красотѣ слова, такъ и о высокомъ образованіи нашихъ первыхъ проповѣдниковъ. Такъ, Кириллъ Туровскій (XII в.), названный современниками русскимъ Златоустомъ, кромѣ составленныхъ имъ многихъ пастырскихъ и обличительныхъ посланій, каноновъ и молитвъ, снискалъ себѣ славу своими проповѣдями, или поученіями, обращенными къ паствѣ въ большіе или Господскіе праздники. Своими поученіями и любовью къ книжному дѣлу не меньшею извѣстностью пользовался ростовскій епископъ Кириллъ II (1231—1262). По словамъ лѣтописи, князья, вельможи, жители Ростова и окружныхъ городовъ приходили въ соборную церковь Богородицы послушать поученія его „отъ святыхъ книгъ“. Дошедшія до насъ два сочиненія митрополита Иларіона: „Исповѣданіе вѣры“ и „Слово о благодати и истинѣ съ похвалою князю Владимиру“, которое онъ говорилъ передъ людьми „преизлиха насытившимися сладости книжныя“, свидѣтельствуютъ о высокой степени ораторскаго искусства нашихъ проповѣдниковъ того времени.

Училища. Главною цѣлью первыхъ училищъ было водвореніе между новообращенными христіанами слова Божія и приготовленіе

священниковъ и причетниковъ для приходскихъ церквей; затѣмъ дѣятельность школы расширяется, и она становится вообще мѣстомъ, въ которомъ всѣ желающіе получали религіозно-нравственное образованіе. Предметы обученія въ школахъ были немногочисленны и обнимали собою лишь тѣ знанія, которыя содѣйствуютъ религіозно-нравственному развитію учащихся, а именно: слово Божіе, славянская грамота и письмо, пѣніе и греческій языкъ, какъ необходимый для пастырей по дѣламъ вѣры.

Обученіе чтенію. Такъ какъ главнымъ предметомъ было чтеніе и изученіе слова Божія, то ученіе начиналось съ обученія чтенію. Обученіе это производилось тѣмъ же буквослагательнымъ способомъ, который, будучи единственнымъ и всеобщимъ въ нашемъ отечествѣ до конца прошлаго столѣтія, еще и теперь, съ появленіемъ новыхъ методовъ, не вездѣ считается отжившимъ. Способъ этотъ былъ заимствованъ нами также отъ грековъ, нашихъ первыхъ учителей, перенесшихъ его изъ Греціи. Обученіе начиналось съ азбуки и состояло въ затверживаніи на память названій буквъ и въ запоминаніи ихъ очертаній. Буквы повторялись сначала учителемъ въ алфавитномъ порядкѣ, при чемъ ученикъ слѣдилъ и повторялъ за нимъ, пока не затвердитъ на память названій ихъ и не освоится съ очертаніемъ каждой отдѣльной буквы. Затѣмъ переходили къ складыванію слоговъ, къ складамъ, и когда они были всѣ прочитаны, то слѣдовало складываніе слоговъ въ слова. Научившись этимъ способомъ чтенію, ученикъ получалъ книгу религіозно-нравственнаго содержанія, надъ которой и производилось дальнѣйшее его обученіе и усовершенствованіе въ чтеніи. Такою книгою съ древнѣйшихъ временъ былъ псалтырь, который и понынѣ принадлежитъ къ самымъ излюбленнымъ книгамъ русскаго народа. Псалтырь даже съ толкованіемъ былъ у насъ въ переводѣ въ самое отдаленное время, списки съ него сохранились отъ XI и XII вѣковъ. Это была любимая книга народа и князей, сопровождавшая ихъ повсюду, къ которой они обращались особенно. въ минуты горести и грусти. Лѣтописецъ говоритъ, что св. Борисъ, будучи окруженъ убійцами „вставъ, нача пѣти, глаголя: Господи! что ся умножиша стужающіи мнѣ“; когда братья угрожали Владимиру Мономаху, онъ „вземъ псалтырю въ печали“. Иноки знали даже наизусть весь псалтырь, такъ, св. Спиридонъ „изучи всю псалтырю изустъ". Въ одномъ изъ своихъ поученій преподобный Ѳеодосій игуменъ печерскій совѣтуетъ инокамъ „имѣть

въ устахъ псалтырь Давидову“. Быть можетъ, изученіе псалтыря было хоровое, такъ какъ псалмы обыкновенно пѣлись, или читались нараспѣвъ.

Обученіе письму. Относительно способа обученія письму можно заключить изъ словъ митрополита Петра: „елика написоваше ему учитель его, малымъ проученіемъ изучеваше“; слѣдовательно, первоначальный способъ обученія письму былъ показывательный. Прописныхъ буквъ въ то время еще не было, и письменность состояла въ копированіи буквъ оригинала. Извѣстно, что съ древнѣйшаго времени въ письмѣ обращала вниманіе на то, чтобы писали прямо, красиво и правильно; послѣднее условіе касалось, главнымъ образомъ, правильнаго употребленія буквъ, строчныхъ и надстрочныхъ знаковъ. Вообще видно, что письмо составляло отдѣльное искусство, которое усвоивалось съ большимъ трудомъ, особенно когда требовалась точность и тщательность. Поэтому многіе писцы на послѣднемъ листѣ, послѣсловіи, высказываютъ свою радость по случаю окончанія своей работы, сравнивая себя съ женихомъ, радующимся о своей невѣстѣ, или съ зайцемъ, избѣжавшимъ тенетъ и пр.

Обученіе пѣнію. Обученіе пѣнію имѣло мѣсто съ самаго перваго существованія училищъ на Руси. Еще въ XI вѣкѣ въ лѣтописи упоминается о званіи демественника, который былъ уставщикомъ пѣнія. Изъ лѣтописей же видно, что предки наши особенно любили церковное пѣніе, которымъ занимались не только приготовлявшіеся къ духовному званію, но и свѣтскія лица, а также и князья; еще въ XI вѣкѣ у насъ уже были свои пѣснопѣвцы и слагатели духовныхъ пѣсенъ (Георгій — творецъ каноновъ въ 1095 г., Кириллъ Туровскій и пр.). Учителями пѣнія или демественниками въ древнѣйшую пору у насъ были болгарскіе пѣвцы, и напѣвъ болгарскій извѣстенъ и доселѣ. Со времени Ярослава въ обученіи пѣнію принимаютъ участіе и греки, отъ которыхъ мы также приняли особый родъ пѣнія. Ноты назывались въ старину знаменіями и сначала изображались буквами, подобными греческимъ; потомъ ихъ замѣнили крюковыя ноты, употребляющіяся и до сихъ поръ у старообрядцевъ.

Дисциплинарныя средства. Въ наставленіи первосвятителя митрополита Михаила, бывшаго также совѣтникомъ и помощникомъ великаго князя Владимира Святого въ дѣлѣ распространенія образованія, ясно указывается на примѣнявшіяся въ первыхъ учили-

щахъ дисциплинарныя мѣры. Первосвятитель Михаилъ самъ призывалъ къ себѣ учителей и объяснялъ имъ ихъ обязанности и наставлялъ тѣмъ правиламъ, которыми они должны руководствоваться при обученіи и воспитаніи дѣтей. Онъ требовалъ, чтобы училищная дисциплина была основана на евангельской кротости и любви, съ положительнымъ запрещеніемъ дѣйствовать строгими мѣрами или жестокостью. Онъ повелѣвалъ не только учить, но и воспитывать дѣтей на началахъ религіозной нравственности, учить ихъ благонравію, правдѣ и любви и „зачялу премудрости — страху Божію, чистотѣ и смиреномудрію“; учителя должны предлагать дѣтямъ ученіе „отъ закона Господня на пользу души и тѣлу“ и благоразумно приспособляться въ своихъ урокахъ къ силамъ и понятіямъ каждаго.

Характеръ училищъ. Что касается устройства первыхъ школъ, то въ этомъ отношеніи, вѣроятно, онѣ представляли сходство съ греческими. Привезенные Владимиромъ Святымъ ученые греки организовали и русскія училища по образцу элементарныхъ греческихъ школъ, которыя въ это время были частными училищами; именно, приходскіе священники содержали при церквахъ частныя школы грамотности, въ которыя родители отдавали своихъ дѣтей за плату, смотря по своимъ средствамъ и усердію. Хотя первыя наши училища и открывались по повелѣнію великихъ князей и лицъ высшихъ сословій и иногда получали отъ нихъ содержаніе, но большинство училищъ возникало по частному почину и носило характеръ частныхъ учебно-воспитательныхъ заведеній, находившихся на полномъ попеченіи священниковъ, состоявшихъ въ нихъ и учителями. Такъ какъ въ это же время въ Греціи было много и благотворительныхъ заведеній (орфанотробіи и брефотробіи), то и въ учрежденныхъ на Руси училищахъ дѣти бѣдныхъ родителей содержались, вѣроятно, на церковный счетъ. Изъ словъ лѣтописца, что матери, отдавая дѣтей на ученіе „аки по мертвецы плакахуся“, можно заключить, что онѣ надолго разлучались съ своими дѣтьми, отдавая своихъ дѣтей въ училище, въ которомъ, можетъ быть, дѣти оставались постоянно. При этомъ преслѣдовалась та цѣль, чтобы дѣти, воспитываясь въ христіанской нравственности, не оставались въ средѣ своихъ семей, бывшихъ еще въ язычествѣ или еще не твердыхъ въ христіанскомъ вѣроученіи. Обученіе начиналось, вѣроятно, съ того возраста, который полагается для первой исповѣди, т. е. съ семи лѣтъ, на что указываетъ цѣлый

рядъ житій святыхъ. Занятія открывались съ 1-го ноября, въ день Косьмы и Даміана, считавшихся у грековъ ближайшими помощниками въ обученіи, или же съ 1-го декабря въ день пророка Наума. Передъ началомъ ученія уже искони заведенъ обычай — совершать молебенъ. Всѣ школы были одного типа и служили лишь для начальнаго образованія; болѣе же высшимъ образованіемъ, можно предположить, отличалась Новгородская школа, въ которой знакомили не только съ грамотою, но и „учили книгамъ“ дѣтей старостъ и поповыхъ, изъ которыхъ набирали „охочихъ къ ученью“.

Такъ какъ первыя русскія училища имѣли главною цѣлью— приготовлять пастырей и служителей церкви и наставлять слову Божію всѣхъ желающихъ изъ народа, то для достиженія этого школа должна была прежде всего воспитывать своихъ учениковъ въ правилахъ и согласно требованіямъ православной церкви; вмѣстѣ съ тѣмъ, она давала своимъ ученикамъ и соотвѣтствующее религіозно-нравственное образованіе; поэтому-то русская школа съ перваго своего возникновенія является учебно-воспитательнымъ заведеніемъ съ православно-церковнымъ характеромъ. Руководимая православнымъ русскимъ духовенствомъ, обучающимъ на родномъ церковно-славянскомъ языкѣ, преслѣдуя лишь цѣли, указываемыя требованіями русской жизни, русская школа, по своему духу и внутреннему строю, является учрежденіемъ вполнѣ народнымъ, національно-русскимъ; будучи же доступна для всѣхъ сословій и для каждаго, желавшаго получить книжное образованіе, она въ то же время получаетъ характеръ всесословности. Слѣдовательно, школы этой эпохи представляются начальными учебно-воспитательными заведеніями съ православно-церковнымъ и національно-русскимъ характеромъ, доступными для учащихся всѣхъ сословій.

Книги. Съ перваго водворенія христіанства появляются на Руси рукописныя книги священнаго писанія и богослужебныя, полученныя нами отъ южныхъ славянъ, болгаръ и сербовъ. Изученіе книгъ св. писанія и духовно-нравственныхъ, при первомъ ихъ появленіи въ Россію, сдѣлалось главнымъ двигателемъ умственнаго и нравственнаго развитія русскаго народа; въ нихъ находили подкрѣпленіе лица, принявшія христіанство, съ нихъ начинали учиться и по нимъ продолжали свое ученье какъ готовящіеся къ духовному званію, такъ и міряне; эти же книги были предметомъ изученія и изслѣдованія людей, стремящихся къ высшему образованію, и по степени знакомства съ ними измѣрялась и степень образованности —

человѣкъ книжный, книжникъ, философъ означало того, кто изучалъ книги священнаго писанія. Чтеніе священныхъ книгъ и переводъ ихъ были любимыми занятіями великихъ князей, ихъ семьи, лицъ приближенныхъ къ нимъ и народа. Изученіе книгъ божественныхъ и составленіе съ нихъ списковъ было главнымъ занятіемъ грамотныхъ монаховъ. Все что было книжнаго у болгаръ, то было заимствовано у нихъ при Владимирѣ Святомъ, особенно же при Ярославѣ, и въ послѣдующее время все вновь появляющееся переходило и въ Русь. Такъ появились и распространились духовныя книги, которыя состояли исключительно изъ переводовъ съ греческаго, сдѣланныхъ въ Болгаріи, а затѣмъ число ихъ увеличилось переводами, сдѣланными уже самостоятельно на Руси. Въ эту эпоху уже имѣлись у насъ: переводъ Библіи, сочиненія Іоанна Дамаскина, Кирилла Іерусалимскаго, Григорія Богослова, Іоанна Златоустаго, житія святыхъ и пр. Дошедшія до насъ отъ этой эпохи оригинальныя, самостоятельныя сочиненія свидѣтельствуютъ о томъ, что и въ самый ранній періодъ нашего образованія были просвѣщенные книжные люди, творенія которыхъ имѣютъ высокую цѣнность и въ наше время; таковы: „Сказанія“ лѣтописца монаха Іакова, лѣтописца преподобнаго Нестора, „Слово“ Кирилла Туровскаго, „Путешествіе“ паломника игумена Даніила, паломника архіепископа Антонія и пр. Такъ какъ въ этотъ періодъ установились на Руси свои праздники въ честь своихъ явившихся святыхъ и новыя молитвы, то у насъ уже были и свои писатели по отдѣлу богослужебному, каковы митрополитъ Іоаннъ, Григорій, монахъ печерскій, Кириллъ Туровскій, митрополитъ Иларіонъ и др. Изъ свѣтской литературы этой эпохи общеизвѣстны—„Слово о полку Игоревѣ“ и „Слово Даніила Заточника“. Въ этотъ періодъ были также распространены рукописные сборники (изборники), содержавшіе въ себѣ статьи различнаго характера: богословскаго, философскаго, повѣствовательнаго и пр., переведенные на славянскій съ греческаго. Смотря по содержанію, такіе сборники носили разныя названія „Златоструй“ составленъ въ IX вѣкѣ болгарскимъ царемъ Симеономъ. Это сборникъ, состоящій изъ словъ, выбранныхъ изъ разныхъ бесѣдъ Златоуста на книгу Бытія, на посланія ап. Павла и другихъ его твореній. „Шестодневъ“ Іоанна, экзарха болгарскаго, содержитъ въ себѣ объясненіе первыхъ главъ книги Бытія. Главнымъ пособіемъ при составленіи его служили бесѣды Василія Великаго о шестидневномъ твореніи міра, а потомъ сочиненія Се-

веріана Гевальскаго, Іоанна Дамаскина и другихъ отцовъ и писателей. Кромѣ того, въ немъ приводятся мѣста изъ греческихъ философовъ. „Златоустъ“ представляетъ собраніе поучительныхъ словъ и бесѣдъ, преимущественно св. Златоуста, расположенное по недѣлямъ. „Маргаритъ“—другой особый сборникъ словъ Златоуста, напечатанный въ первый разъ въ Острогѣ въ 1596 году. „Измарагдомъ“ называется сборникъ разныхъ словъ и поученій, помѣщаемыхъ подъ именами св. Златоуста, Василія Великаго, Григорія Двоеслова и др.; но многія изъ нихъ не принадлежатъ этимъ писателямъ и, судя по складу и содержанію, могутъ быть приписаны русскимъ сочинителямъ. На этомъ основаніи думаютъ, что и самый сборникъ этотъ славянскаго происхожденія. „Златая цѣпь“ есть сборникъ разныхъ словъ и нравственныхъ поученій, наставленій о молитвѣ, милостынѣ, послушаніи и другихъ добродѣтеляхъ, составленный изъ сочиненій разныхъ отцовъ и учителей Церкви. Основаніемъ сборниковъ, извѣстныхъ подъ именемъ „Пчелъ“, послужили сочиненія Максима Исповѣдника и инока Антонія. Сборникъ этотъ состоитъ изъ разныхъ, большею частью краткихъ, мѣстъ и изреченій св. писанія, отцовъ и учителей Церкви, древнихъ мудрецовъ, историковъ, поэтовъ, философовъ и ораторовъ о предметахъ преимущественно нравственной, а иногда и обыденной жизни. „Патериками“ назывались сборники, заключавшіе въ себѣ житія святыхъ. „Прологи“—сборники краткихъ житій святыхъ. Первый „Изборникъ Святослава“ относится къ 1073 году; онъ переведенъ съ греческаго сборника въ Болгаріи для царя Симеона, а съ болгарской рукописи онъ уже переписанъ для русскаго великаго князя черниговскаго Святослава Ярославича. Въ этомъ сборникѣ встрѣчаются разнообразныя статьи и отрывки изъ отцовъ Церкви и другихъ писателей. Къ сборнику приложены изображенія кн. Святослава съ супругой и сыновьями,—памятникѣ древней нашей книжной живописи. Второй „Изборникъ Святослава“ списанъ въ 1076 году; всѣ статьи въ немъ религіозно-нравоучительнаго содержанія. Въ составъ его вошли два „Поученія дѣтямъ“ — Ксенофонта и Ѳеодоры, послужившія, быть можетъ, образцами для оригинальнаго сочиненія нашего великаго князя Владимира Мономаха. „Палея“ заключала въ себѣ ветхозавѣтныя сказанія, къ которымъ часто присоединялись апокрифическія статьи. „Хронографы“ представляли сборъ отрывочныхъ историческихъ свѣдѣній, подведенныхъ въ возможный хронологическій порядокъ; послѣ библейскихъ событій

шли отдѣльныя повѣствованія о древнихъ народахъ, а затѣмъ слѣдовало описаніе событій изъ византійской и русской исторіи, съ приложеніемъ свѣдѣній о южныхъ славянахъ. „Апокрифы“ содержали въ себѣ повѣствованія, не утвержденныя Церковью и дѣйствовавшія на воображеніе, которыми какъ бы старались дополнить свѣдѣнія изъ книгъ ветхаго и новаго завѣта.

Такимъ образомъ, съ перваго водворенія образованія на Руси, появляются у насъ книги различнаго содержанія, но всѣ съ направленіемъ исключительно религіозно-нравственнымъ, чѣмъ отчасти также опредѣляется и устанавливается характеръ и направленіе самого образованія. Даже книги свѣтскаго содержанія имѣли религіозно-нравственный отпечатокъ, и самый слогъ, какъ напр., лѣтописца Нестора, походилъ на библейскій. Изученіемъ книгъ св. писанія занимались безъ различія сословій, положенія и пола. Такъ какъ книги въ то время составляли цѣнный предметъ, то онѣ и находились по преимуществу у великихъ князей, ихъ приближенныхъ и вообще у людей богатыхъ и достаточныхъ, а также и у тѣхъ, которые посвящали себя книжному дѣлу; особенно усердно занимались книжнымъ дѣломъ въ монастыряхъ; такъ, по словамъ Нестора, иноки Кіево-Печерскаго монастыря днемъ и ночью читали книги и списывали ихъ. Благодаря новымъ переводамъ и самостоятельнымъ сочиненіямъ, число книгъ со временемъ увеличивается; составляемыя князьями и въ монастыряхъ собранія книгъ, первыя библіотеки, доставляютъ книжнымъ людямъ возможность научнаго обогащенія и самообразованія. Въ Кіевѣ же полагается начало лѣтописному дѣлу, и въ Выдубецкомъ монастырѣ составляется при Владимирѣ Мономахѣ первая полная лѣтопись: „Повѣсть временныхъ лѣтъ“. Несмотря на то, что письмо того времени было дѣломъ не легкимъ и требовало особаго искусства, нѣкоторыя изъ дошедшихъ до насъ древнихъ рукописей отличаются изяществомъ своего письма („Остромирово Евангеліе“, „Святославовъ сборникъ“); писцы гордились своимъ дѣломъ и нерѣдко подписывали свое имя подъ своимъ трудомъ, обозначая и срокъ написанія книги. По цѣнности матеріала (пергаменъ), на которомъ писали книги, и по трудности самой работы, книги были очень дороги, часто украшались дорогими переплетами и составляли цѣнную собственность, переходившую отъ отца къ дѣтямъ.

Распространеніе образованія. Первымъ русскимъ городомъ, съ котораго началось образованіе, былъ Кіевъ, откуда оно стало

распространяться и по другимъ столичнымъ княжескимъ городамъ, гдѣ находились епископскія каѳедры, или гдѣ имѣли свое мѣстопребываніе удѣльные князья. Уже при Владимирѣ Святомъ образованіе стало распространяться и по другимъ мѣстамъ русскаго государства, такъ какъ онъ повелѣлъ, чтобы священники по всѣмъ городамъ и селамъ приводили людей къ крещенію и дѣтей учили грамотѣ. Вслѣдствіе этого повелѣнія, поддерживаемаго и послѣдующими князьями, распространяются частныя школы, открываемыя священниками при ихъ приходахъ какъ въ городахъ, такъ и въ селахъ. Уже въ XI вѣкѣ въ Курскѣ были учителя, принимавшіе къ себѣ дѣтей на ученіе, и у одного изъ нихъ обучался отрокъ Ѳеодосій, впослѣдствіи знаменитый игуменъ кіево-печерскій. Въ Новгородѣ также очень рано явилось почитаніе книжное, и первая школа здѣсь извѣстна съ XI вѣка. О новгородскомъ архіепископѣ Моисеѣ (1360) говорится, что онъ собралъ много писцовъ и списалъ много книгъ. Многіе изъ удѣльныхъ князей, будучи сами преданы книжному дѣлу, заботились о распространеніи образованія въ своихъ областяхъ, и черезъ ихъ содѣйствіе возникаютъ школы въ Смоленскѣ, Владимирѣ и другихъ городахъ, гдѣ, хотя и не въ такихъ размѣрахъ, существовала также письменность. Начавшись въ Кіевѣ, который сталъ средоточіемъ древняго русскаго образованія, послѣднее постепенно распространялось по другимъ главнѣйшимъ городамъ, изъ которыхъ, какъ изъ центровъ книжнаго ученія, грамотность стала проникать и по второстепеннымъ городамъ и по селамъ русскаго государства. Уже въ эту эпоху число школъ было настолько значительно, что отцы собора 1551 года, обсуждая мѣры къ поднятію упавшаго въ ихъ время школьнаго образованія, указывая на эту эпоху, свидѣтельствовали: „прежде сего въ Россійскомъ царствѣ, на Москвѣ и въ Великомъ Новгородѣ и по инымъ городамъ, многія училища бывали, грамотѣ и писать, и пѣть, и читать учили“.

ГЛАВА III.

Состояніе образованія на Руси во время владычества монголовъ и по его сверженіи до XVII вѣка.

Упадокъ образованія во время владычества монголовъ. — Монастыри. — Заботы объ образованіи. — Архіепископъ Геннадій. — Стоглавый соборъ. — Переписываніе книгъ. — Первая типографія. — Способы обученія. — Борисъ Годуновъ. — Попытки къ водворенію иностранной культуры. — Главнѣйшіе памятники письменности. — Образованность Московской Руси въ XV—XVII столѣтіяхъ.

Послѣдовавшія историческія событія — владычество монголовъ, а затѣмъ раздѣленіе Руси на сѣверо-восточную и юго-западную— существенно повліяли на дальнѣйшій ходъ русскаго образованія, столь успѣшно начавшагося при великомъ князѣ Владимирѣ Святомъ и такъ быстро распространявшагося при его преемникахъ. Монгольское иго надолго задержало успѣхи народнаго образованія на Руси и во многихъ мѣстахъ нашего отечества ослабило и даже остановило развитіе школъ и грамотности. Раздѣленіе же Руси на сѣверо-восточную и юго-западную вызвало и обусловило два различныхъ направленія, отразившихся на характерѣ послѣдующаго образованія, когда, по сверженіи ига, умственныя силы народа снова стали проявлять свою жизненность. Сѣверо-восточная Русь, средоточіемъ которой сдѣлалась Москва, хотя и была вынуждена остановиться въ своемъ умственномъ движеніи и не имѣла возможности продолжать своей культурной жизни, тѣмъ не менѣе, несмотря на всѣ испытанія и бѣдствія, удержала прежнія начала, положенныя въ основу русскаго образованія — православіе и народность; стойко отстраняя все чуждое и иноземное, она тщательно оберегала и сохраняла эти начала во всей ихъ силѣ и чистотѣ, и впослѣдствіи, при измѣнившихся историческихъ условіяхъ, снова возсоздала на нихъ свое образованіе и свою школу; юго-западная же Русь, подчинившись западно-европейскому вліянію, проложившему путь и въ школы, отразила это вліяніе и на характерѣ народнаго образованія.

Упадокъ образованія на Руси во время владычества монголовъ. То угнетенное положеніе нашего отечества, въ которомъ оно находилось въ эпоху владычества монголовъ, направило всѣ

силы русскаго народа къ одной главной цѣли — освобожденію отъ рабскаго ига. Но эта цѣль, поглотившая собою всѣ другія, была достигнута лишь черезъ три столѣтія, въ теченіе которыхъ умственныя силы народа, возбужденныя къ жизни лишь такъ недавно, оставались бездѣятельными, безъ пищи и безъ развитія, постепенно утрачивались сдѣланныя прежде умственныя пріобрѣтенія, погасалъ тотъ свѣтъ образованія, который такъ ярко озарилъ русскую землю въ предыдущую эпоху. Всѣ условія, благопріятствовавшія умственному движенію, и образовательныя средства, которыя установились въ предыдущую эпоху, теперь, уже не имѣя своего прежняго значенія, постепенно утрачивали свою примѣнимость въ жизни народа, порабощеннаго дикими варварами. Князья и приближенныя къ нимъ лица, поглощенные государственными заботами, не имѣли возможности преслѣдовать свои образовательныя намѣренія, и уже въ началѣ XIII столѣтія лѣтописи не свидѣтельствуютъ о дѣятельности князей на пользу народнаго образованія; впослѣдствіи на нѣкоторыхъ даже указываютъ какъ на людей „некнижныхъ и неграмотныхъ“. Хотя лица высшей духовной іерархіи и сподвижники вѣры (святитель Алексій, преподобный Сергій, святитель Іона и др.) представляютъ и въ эту эпоху рядъ просвѣщенныхъ божественною мудростью и высокимъ книжнымъ образованіемъ святителей и пастырей, свято чтимыхъ русскою Церковью и русскимъ народомъ, но и они въ силу условій, должны были направлять свою дѣятельность преимущественно на государственную сторону жизни своего отечества. На нихъ лежала болѣе высокая забота, чѣмъ заботы объ образованіи, это — сохраненіе въ русскомъ народѣ священнѣйшаго его достоянія — православной вѣры, которая и „исторгла Россію изъ-подъ ига“. Что же касается тѣхъ слоевъ духовенства, которые въ предшествующую эпоху были проводниками образованія въ народную массу, священниковъ и церковно-служителей, то, подъ гнетомъ бѣдствій, они не могли съ прежнимъ успѣхомъ исполнять свои обязанности по школѣ и книжному обученію; вліяніе общаго бѣдствія въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ съ такою силой отразилось на духовенствѣ, что оно было вынуждено оставить заботы о своемъ собственномъ книжномъ образованіи и не могло даже получить требуемой для своего пастырскаго дѣла подготовки. Точно также въ лѣтописяхъ этого періода ничего не говорится объ училищахъ. Во время опустошительныхъ разгромовъ и пожаровъ,

сопровождавшихъ вторженіе монголовъ въ русскіе города, были сожжены многія драгоцѣнныя книгохранилища, и многія изъ существовавшихъ школъ, очевидно, пали сами собой. Прежнія сношенія съ образованными государствами, наприм., съ Византіею, прекратились; греки и западные иноземцы, пріѣзжавшіе въ русскіе города въ качествѣ купцовъ, ремесленниковъ и художниковъ, удалились изъ Россіи; міряне и монахи уже прекратили свои паломническіе подвиги, во время которыхъ они сближались съ культурною жизнью Константинополя; Русь разобщилась отъ всего культурнаго, и, имѣя передъ собою грубое варварство своихъ поработителей, отступила назадъ въ своемъ образованіи. Безграмотность и умственный застой проникли во всѣ слои общества, никто не побуждалъ учиться; „намъ было не до просвѣщенія“ — такъ говоритъ про это время нашъ исторіографъ. Въ болѣе благопріятныхъ условіяхъ находились въ эту эпоху только немногія области, которыя не подвергались монгольскому опустошенію, какъ наприм., Новгородъ, Галичъ съ Волынью и пр., въ нихъ сохранились въ прежнемъ видѣ и школы и библіотеки, и продолжалась грамотность. Такъ, лѣтописецъ говоритъ о новгородскомъ святителѣ Моисеѣ († 1360), что онъ „многи писцы изыскавъ и книгы многы исписавъ.... много писаніе оставилъ“; Владимиръ же Галичскій († 1289) „повѣстивъ со епископомъ много отъ книгъ, зане бысть книжникъ и философъ, яко же не бысть по всей земли“. Но эта грамотность была только мѣстная, не выходившая далѣе предѣловъ своей области и оставалась безъ всякаго вліянія на порабощенную Русь.

Монастыри. Среди такого общаго упадка грамотности одни только монастыри въ тѣхъ мѣстностяхъ, гдѣ они уцѣлѣли и не подверглись разрушенію, сохраняли и поддерживали любовь къ книжному дѣлу и къ ученью. Кромѣ того, что при такихъ монастыряхъ продолжали существовать школы, чтеніе и переписываніе книгъ составляло любимое занятіе монаховъ, и XV и XVI столѣтія особенно отличаются многочисленными письменными памятниками, вышедшими изъ монастырей. Наши просвѣщенные архипастыри въ своихъ заботахъ о возмѣщеніи недостатка въ книгахъ священнаго писанія, который явился послѣдствіемъ монгольскаго разгрома, когда цѣлыя библіотеки были истреблены пожарами — сами усиленно списываютъ св. книги, даютъ списывать другимъ, переводятъ вновь или исправляютъ переводы по греческому подлин-

нику. Такъ, въ бытность московскаго святителя Алексѣя въ 1355 г. въ Константинополѣ, имъ собственноручно списанъ Новый Завѣтъ, хранящійся въ Москвѣ въ Чудовомъ монастырѣ. Святой Кириллъ, основатель и игуменъ Бѣлозерскаго монастыря, заставляетъ своихъ иноковъ списывать книги св. писанія, изъ коихъ доселѣ хранятся въ его монастырѣ семь Евангелій, Апостолъ и Псалтырь; митрополитъ св. Кипріянъ († 1406) „много святая книгы съ греческаго на русскій преложи“. Московскій святитель Іона († 1461) собственноручно списываетъ „Евангеліе Келейное“, хранящееся нынѣ въ Московскомъ Успенскомъ Соборѣ, и др.

Вмѣстѣ съ тѣмъ въ монастыряхъ же вводится трудъ книжнаго собиранія, которое съ конца XV вѣка принимаетъ особенно усиленные размѣры, выразившіеся потомъ предпріятіемъ митрополита Макарія „собрать всѣ книги въ русской землѣ чтомыя“. Такимъ образомъ, въ монастыряхъ составляются библіотеки, изъ которыхъ многія отличаются богатствомъ собранныхъ книгъ и памятниковъ древне-русской письменности. Такъ, наприм., изъ описи библіотеки Іосифова Волоколамскаго монастыря, составленной въ 1573 г., видно, что въ ней находилось 1150 книгъ, между которыми печатныхъ было только 15; великокняжеская же библіотека содержала въ себѣ такія сокровища, которымъ изумлялись и иностранцы: такъ, когда она была показана Максиму Греку, прибывшему въ Россію, то онъ съ изумленіемъ сказалъ государю: „такого книжнаго богатства нѣтъ ни въ Греціи, ни въ Италіи“.

Въ монастыряхъ же получали свое образованіе и тѣ лица изъ духовной іерархіи, которыя извѣстны, какъ замѣчательные дѣятели въ исторіи нашего древняго просвѣщенія. Въ монастыряхъ, какъ о томъ свидѣтельствуютъ иностранцы, были и низшія школы, даже, по ихъ словамъ „въ Московіи нѣтъ другихъ способовъ къ изученію наукъ, кромѣ того, чему можно научиться въ монастыряхъ“. Такимъ образомъ, центромъ просвѣщенія, особенно же религіозно-нравственной письменности, этой эпохи были монастыри. Но и это монастырское образованіе было не высоко и по большей части состояло въ одной только начитанности, въ умѣньи только читать и переписывать книги; и тѣ ученые монахи, которые достигали большого умственнаго превосходства путемъ самообразованія, являются, какъ замѣчательныя и рѣдкія исключенія.

Хотя изъ сдѣланнаго очерка видно, что во время владычества монголовъ всѣ средства, содѣйствовавшія культурнымъ успѣхамъ

предшествовавшаго времени, значительно ослабѣли, но тѣмъ не менѣе нельзя утверждать, чтобы русскіе въ это время не имѣли никакихъ школъ, ни другихъ какихъ-либо образовательныхъ средствъ. Митр. Макарій, описывая состояніе духовнаго просвѣщенія и училища въ древней Россіи до XVII в., между прочимъ, говоритъ слѣдующее: „Во время своихъ нашествій, такъ часто повторявшихся, монголы, истребляя города и села, церкви и монастыри, неизбѣжно истребляли и школы, какія гдѣ встрѣчались, и истребляли множество книгъ. Но въ мирное время монголы не препятствовали русскимъ учиться грамотѣ и поддерживать или вновь открывать школы, какъ не препятствовали строить и возобновлять церкви и монастыри, какъ не вмѣшивались вообще во внутренніе порядки нашей общественной и особенно церковной жизни. А ограждая духовенство отъ всякихъ притѣсненій, подтверждая его права и льготы, они предоставляли ему полную возможность попрежнему заниматься науками и распространеніемъ грамотности въ народѣ. И мы не видимъ никакого основанія утверждать, чтобы просвѣщеніе угасло въ русской Церкви при монголахъ или даже ослабѣло; напротивъ, кажется, что оно оставалось все на той же степени, правда, очень невысокой, на какой было и до монголовъ, хотя, быть можетъ, находило менѣе сочувствія со стороны народа, постоянно бѣдствовавшаго подъ тяжелымъ игомъ. И теперь, какъ и прежде, въ Россіи существовали по мѣстамъ училища, разумѣется, первоначальныя. Напримѣръ, во второй половинѣ XIII в. была школа на Волыни, гдѣ обучался святитель Петръ; въ XIV в. были школы: въ Кіевѣ, гдѣ обучался преп. Стефанъ Махрицкій; въ Москвѣ, гдѣ обучался святитель Алексій; въ Твери, гдѣ обучался св. Арсеній Тверской; въ Ростовѣ, гдѣ обучался преп. Сергій Радонежскій со своими братьями; въ Устюгѣ, гдѣ учился св. Стефанъ Пермскій; въ первой половинѣ XV в. были школы въ Кашинѣ, гдѣ учился грамотѣ преп. Макарій Калязинскій, и въ Новгородѣ, гдѣ учились свв. Евѳимій и Іона, впослѣдствіи новгородскіе архіепископы. Въ Ростовѣ какъ при соборной церкви Пресв. Богородицы, такъ и въ епископскомъ монастырѣ св. Георгія существовали даже библіотеки, заключавшія въ себѣ много книгъ“. Что касается духовной литературы монгольскаго періода, то она, по словамъ митрополита Макарія, нисколько не ниже прежней. Самые роды письменныхъ произведеній оставались тѣ же, какъ и прежде, а именно: проповѣди, посланія, житія, повѣсти и описанія путешествій. Что же касается

до литературы переводной, то она оказывается теперь даже богаче, чѣмъ прежде.... Сохранились также свѣдѣнія о нѣкоторыхъ нашихъ библіотекахъ, изъ которыхъ важнѣйшая — великокняжеская — оставалась безъ всякаго употребленія. Были извѣстны и многія библіотеки монастырскія, наприм., библіотека Корельскаго Николаевскаго монастыря, Троицко-Сергіева и Кирилло-Бѣлозерскаго монастырей, Іосифова Волоколамскаго монастыря, въ которой, кромѣ богослужебныхъ и церковныхъ книгъ и житій святыхъ, были многіе безыменные сборники, содержавшіе въ себѣ разныя статьи, переводныя и русскія, и извѣстные подъ именами: „Пчелы“, „Златой Чепи“, „Зерцала“ и пр. Нельзя не сознаться, что если и въ другихъ сосѣднихъ монастыряхъ были такія же или подобныя библіотеки, то наши иноки не могли жаловаться на недостатокъ книгъ для чтенія и нравственнаго назиданія. Слѣдовательно, съ половины XV вѣка и въ теченіе всего XVI русскіе не имѣли другихъ средствъ къ своему просвѣщенію, кромѣ тѣхъ, которыми пользовались и въ прежнее время. Въ школахъ они могли научиться только чтенію и письму, но не получали никакого разсудочнаго образованія, никакого развитія мыслительныхъ силъ. Изъ рукописныхъ книгъ, хотя и весьма умножившихся по числу, но зато и болѣе повредившихся, могли пріобрѣтать разнородныя познанія, но смѣшанныя съ заблужденіями, къ которымъ не въ состояніи были относиться критически.

Заботы объ образованіи. Архіепископъ Геннадій. Мысль о крайнемъ вредѣ невѣжества въ отношеніи къ различнымъ сторонамъ народной жизни и о необходимости школъ давно уже была сознаваема на Руси тѣми ея просвѣщенными дѣятелями, которые, понимая важность образованія, изыскивали средства для его распространенія въ массѣ; таковы были: архіепископъ новгородскій Геннадій, царь Іоаннъ Грозный, кн. Курбскій и другіе.

Архіепископъ новгородскій Геннадій особенно негодуетъ на вольнонаемныхъ „мастеровъ“, которые за извѣстную плату брались за выучку чтенію божественныхъ книгъ, и жалуется, что эти мастера учатъ небрежно и только заботятся о поборахъ съ учениковъ, что ученикъ, „какъ отойдетъ отъ мастера, то ничего не умѣетъ, только по книгѣ бредетъ, а церковнаго устава ничего не знаетъ“. Въ 1500 г. архіепископъ Геннадій бьетъ челомъ великому князю, чтобы онъ велѣлъ завести училища, и проситъ митрополита Симеона, чтобы онъ „печаловался о томъ предъ Государемъ“.

Главною его заботой при этомъ было удовлетвореніе насущной потребности — имѣть грамотныхъ священно-служителей, во избѣжаніе крайности ставить на священно-служительскія должности неучей. Въ предполагаемыхъ новыхъ училищахъ онъ предлагаетъ учить: сначала азбукѣ сполна и потомъ слѣдованной псалтири „накрѣпко“, и когда дѣти изучатъ все это, то уже будутъ въ состояніи и канонархать и читать всякія книги.

Стоглавый соборъ. Царь Иванъ Васильевичъ Грозный, при своей умственной даровитости, отличавшійся книжнымъ образованіемъ и начитанностью, писавшій посланія изъ области духовной литературы, по своему краснорѣчію и витіеватости слога не уступавшій другимъ представителямъ краснорѣчія тогдашняго времени, принималъ также мѣры къ поднятію просвѣщенія, особенно въ средѣ духовенства. Такъ, на Стоглавомъ соборѣ было заявлено, что „ученики учатся грамотѣ небрегомо“, т. е. что ихъ обучаютъ небрежно. Отцы собора, въ свою очередь, засвидѣтельствовали, что „ставленники, хотящіе ставиться въ діаконы и попы, грамотѣ мало умѣютъ; когда же святители спрашиваютъ ставленниковъ —почему они мало умѣютъ грамотѣ, они даютъ отвѣтъ: мы учимся у своихъ отцовъ или у своихъ мастеровъ, а больше намъ негдѣ учиться: сколько они знаютъ, тому же учатъ и насъ. А отцы ихъ и мастера сами также мало умѣютъ и силы въ божественномъ писаніи не знаютъ, а учиться имъ негдѣ. А прежде въ Россійскомъ царствѣ, на Москвѣ и въ Великомъ Новгородѣ и по инымъ городамъ, многія училища бывали, грамотѣ и писать, и пѣть, и читать учили, и потому много было тогда гораздыхъ грамотѣ и писать, и пѣть, и читать, и были пѣвцы, чтецы, и добрые писцы, которые славились по всей землѣ и до днесь“. Вслѣдствіе сего соборъ постановилъ: „чтобы въ Москвѣ и другихъ городахъ мѣстное духовенство, съ благословенія своего святителя избрало достойныхъ священниковъ, діаконовъ и женатыхъ дьячковъ, способныхъ обучать грамотѣ и письму, и въ домахъ ихъ открыло училища; чтобы въ эти училища не только мѣстное духовенство, но и всѣ православные христіане въ каждомъ городѣ отдавали своихъ дѣтей для обученія грамотѣ, книжному письму, церковному пѣнію и чтенію налойному; чтобы избранные учители учили дѣтей страху Божію, соблюдали ихъ нравственную чистоту и цѣломудріе, пріучали ихъ въ церквахъ ко всякому пѣнію, чтенію и канонарханію, и вообще обучали ихъ грамотѣ, пѣнію и письму столько, сколько сами умѣ-

ютъ, ничего не скрывая и сказывая имъ силу писанія“. Но эти постановленія, несмотря на всю свою цѣлесоотвѣтственность, не получили полнаго осуществленія.

Переписываніе книгъ. Такъ какъ на Руси не было типографіи до половины XVI столѣтія, то всѣ наши книги, за исключеніемъ попадавшихъ изъ иноземныхъ государствъ, были рукописныя. Главными переписчиками были монахи; но и міряне, даже высшіе государственные люди, занимались этимъ „богоугоднымъ и святымъ дѣломъ“, какъ тогда смотрѣли на книжное дѣло. На многихъ рукописяхъ значатся не только подписи духовныхъ лицъ, но и свѣтскихъ, также царей, царицъ, бояръ, дьяковъ, ремесленниковъ. Прилежанію нашихъ предковъ въ переписываніи книгъ дивились и иностранцы, даже и тогда, когда уже явились типографіи. Особеннымъ же обиліемъ рукописей отличались XV и XVI столѣтія, при чемъ эти рукописи были самаго разнообразнаго содержанія — учительнаго, нравственнаго, историческаго и смѣшаннаго.

Когда, по сверженіи монгольскаго ига, стала чувствоваться потребность въ книгахъ, то на помощь монахамъ и книжнымъ людямъ явились наемные люди, занимавшіеся перепискою книгъ и писцы — промышленники, переписывавшіе по найму. На переписку смотрѣли, какъ на дѣло благое: „отъ своихъ трудовъ питаешися, празднаго бѣса изгониши и съ Богомъ бесѣдовати имаши“.

Переписываніе книгъ и по введеніи книгопечатанія продолжалось съ прежнею неутомимостью и служило средствомъ для распространенія книжнаго просвѣщенія. Но это средство представляло и свои невыгодныя стороны, вызывавшія печальныя послѣдствія: съ переписываніемъ религіозно-нравственныхъ и церковныхъ книгъ вкрадывались или даже намѣренно вставлялись неточности и погрѣшности, которыя вводили читателя въ заблужденіе, сообщали ему ложныя познанія и служили, такимъ образомъ, средствомъ къ распространенію и возникновенію еретическихъ, противоправославныхъ ученій.

Первая типографія. Въ царствованіе Іоанна Грознаго возникаетъ въ сѣверо-восточной Руси первая русская типографія, и такимъ образомъ у насъ водворяется книгопечатаніе, благодаря чему дѣло образованія пріобрѣтаетъ новое средство для своего распространенія.

Когда царь Иванъ Васильевичъ задумалъ ввести печатное дѣло въ Россіи, онъ обратился сначала къ посредству иностранцевъ; но

попытки эти оказались неудачными, и въ 1553 году, по его повелѣнію и благословенію митрополита Макарія, это дѣло было поручено дьякону церкви Николы Гостунскаго Ивану Ѳедорову и Петру Тимоѳееву Мстиславцу. Царь велѣлъ построить на свой счетъ домъ для типографіи и не щадилъ своихъ сокровищъ для этого дѣла. Но устройство типографіи подвигалось очень медленно и въ теченіе десяти лѣтъ состояло, главнымъ образомъ, въ подготовленіи и пріисканіи помощниковъ и въ вырѣзкѣ буквъ. Для ускоренія дѣла былъ выписанъ печатный станокъ и буквы изъ Польши, и 1-го марта 1564 года вышла изъ типографіи (друкарни) первая напечатанная въ ней книга — Апостолъ, затѣмъ Часословъ и Евангеліе. Несмотря на благоволеніе государя къ нашимъ первымъ типографщикамъ, имъ пришлось много терпѣть „отъ многихъ начальникъ и священноначальникъ, и учитель, которые, зависти ради, умышляли на нихъ многія ереси, хотячи благое въ зло превратити и Божіе дѣло въ конецъ погубити“. Вскорѣ печатный домъ былъ подожженъ, и станокъ съ буквами сгорѣлъ; тогда діаконъ Иванъ Ѳедоровъ и его товарищъ оставили Москву и удалились въ Вильну, гдѣ уже существовала типографія съ 1525 года. Черезъ три года, по волѣ государя, возобновилось книгопечатаніе въ Москвѣ, а потомъ оно было перенесено въ Александровскую слободу.

Способы обученія. Книгопечатаніе на Руси еще не скоро сдѣлалось тѣмъ средствомъ для распространенія образованія, какимъ оно оказалось въ западной Европѣ. Печатаніе книгъ производилось очень медленно или даже надолго прерывалось и останавливалось, при чемъ печатались только книги священнаго писанія, и то въ небольшомъ количествѣ; точно также и обученіе грамотѣ, за неимѣніемъ печатныхъ книгъ, производилось по рукописному. При этомъ для учащихся представляла большія затрудненія самая графика письма того времени, съ неровнымъ и неотчетливымъ почеркомъ подтительныхъ словъ и разныхъ надстрочныхъ и междустрочныхъ знаковъ, испещрявшихъ писаное. Обученіе чтенію велось буквослагательнымъ способомъ съ постояннымъ повтореніемъ нараспѣвъ того, что было прочитано или показано, при чемъ, ограничиваясь одною механическою стороной, при чтеніи постоянно повторяли зады, чтобы „потихоньку простираться въ предняя“. Въ курсъ обученія входила азбука граница, подтительныя слова и псалтырь съ послѣдованіемъ.

Еще болѣе трудностей представляло изученіе церковнаго пѣнія,

вслѣдствіе многихъ названій и терминовъ (громогласная, двоестрочная, перескоки, перевертки и пр.), мелочно затруднявшихъ учащихся. Изъ дошедшей до насъ статьи (XVI или начала XVII вѣка): „Откуда и отъ коего времени начася быти въ нашей Рустѣй земли осмогласное пѣніе, и отъ коего времени, и отъ кого пошло на оба лика пѣти въ церкви“, мы видимъ, что въ XVI вѣкѣ обученіемъ пѣнію занимались особые мастера „пѣти зѣло гораздые“, распѣвщики (т. е. перелагавшіе на ноты уже готовыя пѣсни) и творцы (т. е. сочинители самыхъ пѣсней съ нотами), которые смотрѣли на свое занятіе, какъ на ремесло, ходили по городамъ, собирали къ себѣ и обучали пѣнію учениковъ. Послѣдніе, достаточно научившись тогдашнему церковному пѣнію, сами, въ свою очередь, становились учителями и передавали свое искусство слѣдующему поколѣнію. Такъ сохранялась преемственность занятій этого рода.

Кромѣ духовно-религіозныхъ книгъ, въ концѣ этой эпохи распространяются также рукописныя книги разнообразнаго содержанія-хронографы, сборники, цвѣтники, космографіи, въ которыхъ хотя и встрѣчались нѣкоторыя научныя свѣдѣнія, но весьма скудныя, большею частью далекія отъ истины, вымышленныя; эти книги не только не содѣйствовали выясненію того или другого вопроса, но еще болѣе сбивали и спутывали читающаго и направляли его въ область суевѣрій, вымысловъ и предразсудковъ. Такія книги стали появляться преимущественно изъ западной Европы и Польши, особенно же число ихъ начинаетъ возрастать въ послѣдующую эпоху.

Борисъ Годуновъ. Еще до своего воцаренія Борисъ Годуновъ сознавалъ необходимость распространить просвѣщеніе въ народѣ; средствомъ къ этому онъ считалъ сближеніе съ Западомъ, и даже при Грозномъ и еще болѣе при Ѳеодорѣ Іоанновичѣ благопріятствовалъ иноземцамъ и привлекалъ ихъ въ Россію на разныя должности; такъ, онъ позволилъ нѣмцамъ, жившимъ въ Нѣмецкой слободѣ, построить свою церковь, приглашалъ изъ-за границы опытныхъ рудознатцевъ, часовщиковъ, врачей и пр. Имѣя въ виду открыть школы въ Московскомъ государствѣ—для изученія разныхъ языковъ, онъ намѣревался выписать изъ западной Европы учителей и наставниковъ для этихъ школъ. Когда же онъ сталъ совѣтоваться по этому дѣлу съ свѣтскими сановниками и съ духовенствомъ, то духовенство энергично воспротивилось этой мѣрѣ, и

Годуновъ долженъ былъ отказаться отъ своего намѣренія. Тогда онъ послалъ за границу 18 молодыхъ дворянъ для изученія наукъ и языковъ, но изъ нихъ возвратился только одинъ. Насколько высоко цѣнилъ Годуновъ просвѣщеніе, это видно изъ тѣхъ его попеченій, которыя онъ прилагалъ для образованія своихъ дѣтей; такъ, о сынѣ его Ѳеодорѣ говорится въ лѣтописи, что „хотя онъ и юнъ годами, но да смысломъ и разумомъ многихъ превзыде сѣдинами совершенныхъ, бѣ бо зѣло изученъ премудрости и всякаго философскаго естественнословія“. Памятникомъ образованія Ѳеодора осталась начертанная имъ карта Россіи, напечатанная въ Германіи въ 1614 году. О дочери Бориса Ксеніи, также говорится, что она „была научена писанію книжному и любила духовное пѣніе“.

Попытки къ водворенію иноземной культуры. Пользуясь возникшими уже въ это время сношеніями русскаго государства съ западною Европой, нѣкоторые изъ представителей иноземной культуры стремятся, ради своихъ политическихъ цѣлей, водворить на Руси иноземное западно-европейское образованіе. Такъ, при царѣ Іоаннѣ Грозномъ нунціемъ папы, іезуитомъ Поссевинымъ, былъ составленъ цѣлый планъ воспитанія русскихъ въ духѣ католичества, предполагалось устроить для русскихъ семинарію въ Римѣ, іезуитскія училища въ Вильнѣ и Полоцкѣ,—но всѣ старанія оказались безуспѣшными. Точно также, когда польскій король Сигизмундъ III, руководимый іезуитами, просилъ у Годунова позволенія завести въ Москвѣ, Псковѣ, Новгородѣ и другихъ городахъ костелы для поляковъ, все это осталось безъ выполненія, встрѣтивъ главный отпоръ въ русскомъ обществѣ и особенно въ православномъ духовенствѣ.

Такимъ образомъ, всѣ эти попытки водворенія иноземной культуры въ Москвѣ оказались неосуществимыми — и сѣверо-восточная Русь удержала свои прежнія черты и направленіе, свой православнонародный характеръ, при чемъ тщательно оберегала себя отъ всего иноземнаго и противнаго ея духу.

Главнѣйшіе памятники письменности. Многіе памятники письменности этого періода свидѣтельствуютъ о тѣхъ заботахъ и усиліяхъ русскихъ просвѣщенныхъ дѣятелей, которыя прилагались ими, главнымъ образомъ, съ цѣлію поднятія и поддержки религіозно-нравственной жизни русскаго народа. Такъ, по сверженіи монгольскаго ига, просвѣщенные святители и архипастыри, а также и обра-

зованные ревнители всего православнаго, въ своихъ письменныхъ трудахъ отстаиваютъ чистоту и неприкосновенность православной вѣры, ограждаютъ ее отъ всего иноземнаго, отстраняютъ возникающія противоправославныя лжеученія, заботятся объ очищеніи нравовъ и уничтоженіи невѣжества. Многочисленныя посланія нашихъ святителей, имѣютъ цѣлью предохранить православныхъ отъ совращенія къ папизму и наставляютъ покоряться своимъ архипастырямъ; появленіе ереси жидовствующихъ вызвало въ духовной литературѣ новые труды, имѣвшіе цѣлью опроверженіе ереси (Архіепископа новгородскаго Геннадія, Преподобнаго Іосифа Волоколамскаго). Творенія Максима Грека (1480—1556), бывшаго аѳонскаго инока, получившаго образованіе въ Италіи, которая считалась въ то время центромъ умственнаго движенія, внесли въ нашу духовную литературу новый элементъ научнаго и многосторонняго образованія. Въ его сочиненіяхъ, отражающихъ современную Русь, преслѣдуются ересь, латинство, апокрифы, суевѣріе, грубые нравы, пороки народа и духовенства. Самое почетное мѣсто въ исторіи духовной литературы этой эпохи принадлежитъ Макарію, сперва новгородскому архіепископу, а потомъ митрополиту всероссійскому (1542—1564); онъ потрудился собрать воедино, по возможности, всѣ памятники нашей прежней письменности переводной и оригинальной, а также сумѣлъ возбудить вокругъ себя литературное движеніе и чрезъ то способствовалъ къ обогащенію нашей словесности множествомъ новыхъ произведеній. Кромѣ многихъ сочиненій, имъ же составлены „Минеи-Четіи“, надъ которыми онъ трудился около 20 лѣтъ. Во времена же Макарія явилось и сочиненіе, извѣстное подъ именемъ „Домостроя“, приписываемое благовѣщенскому попу Сильвестру. Правила, изложенныя въ „Домостроѣ“, были господствующими у насъ въ XVI вѣкѣ и представляли собою какъ бы идеалъ, которому старались слѣдовать тогда лучшіе люди, а нѣкоторыя взяты цѣликомъ изъ тогдашняго строя русской жизни и касаются всѣхъ ея сторонъ: религіозной, семейной и экономической (о домовомъ строеніи). Хотя въ этомъ сочиненіи ничего не говорится объ обязанностяхъ родителей заботиться о грамотности своихъ дѣтей, но вмѣняется, чтобы отецъ и мать имѣли попеченіе о дѣтяхъ, — „они должны снабдѣвать ихъ и воспитывать въ добромъ попеченіи, учить ихъ страху Божію, вѣжеству и всякому благочинію, а въ свое время, смотря по возрасту, учить и рукодѣлію, кто къ чему способенъ, кому какой далъ Богъ смыслъ;

любить ихъ, и беречь, и спасать страхомъ, и возлагать на нихъ раны: наказывай сына въ юности его, да возрадуешься о немъ въ мужествѣ его; если бьешь его лозою, онъ не умретъ, а будетъ здоровѣе“.

Образованность Московской Руси XV—XVII в. Лица, занимавшіяся изслѣдованіемъ вопроса о состояніи образованія и школъ въ эпоху владычества монголовъ и въ послѣдующее время, ссылаясь на грамоту новгородскаго архіепископа Геннадія (самаго конца XV вѣка), на постановленія Стоглаваго собора, на сочиненія Посошкова и особенно на разсказы иностранцевъ, установили мнѣніе, что среди русскихъ этого времени было очень немного грамотныхъ, что духовенство было отчасти малограмотно, отчасти безграмотно, что въ высшемъ свѣтскомъ сословіи грамотность была слабо распространена, что низшій классъ представлялъ безграмотную массу. Но, благодаря новѣйшимъ трудамъ русскихъ ученыхъ по этому вопросу, оказывается, что состояніе образованія въ Московскомъ государствѣ въ XV—XVII в. далеко не было въ такомъ неудовлетворительномъ положеніи, и проф. Соболевскій говоритъ, что мы должны принимать указанныя ссылки на жалобы арх. Геннадія, на постановленія Стоглаваго собора и т. д. съ большими ограниченіями. Въ доказательство своего взгляда, онъ приводитъ рядъ изслѣдованій, представляемыхъ нами въ извлеченіи. „Взглянемъ“, говоритъ проф. Соболевскій, „на количество дошедшихъ до насъ всякаго рода книгъ и документовъ XV, XVI, XVII вв., сохраняющихся въ нашихъ библіотекахъ и архивахъ. Число ихъ (особенно за XVI и XVII вѣка) такъ велико, несмотря на пожары и разныя невзгоды, постигавшіе наши города и села, что мы затрудняемся даже приблизительно опредѣлить ихъ число въ тысячахъ. Они написаны въ разныхъ мѣстностяхъ Московскаго государства, начиная съ его столицы Москвы и кончая пустынными окраинами нашего сѣвера и Сибири. Надъ ними должны были трудиться цѣлыя тысячи писцовъ и подьячихъ. Нѣкоторые изъ нихъ содержатъ въ себѣ такія данныя, при помощи которыхъ можно составить нѣкоторое понятіе о числѣ грамотныхъ среди разныхъ классовъ московскаго общества. Это, съ одной стороны, документы разнаго наименованія, по преимуществу XVI и XVII вѣковъ, на которыхъ находятся душеприкладства челобитчиковъ, поручителей, свидѣтелей, съ другой — житія русскихъ святыхъ, подвизавшихся въ Московской Руси въ XV, XVI, XVII вѣкахъ“.

Изъ сдѣланныхъ изысканій слѣдуетъ, что „бѣлые священники въ Московскомъ государствѣ XVI и XVII вѣковъ были поголовно грамотны. Священники всегда расписывались, какъ „отцы духовные“, за посадскихъ и крестьянъ, если они оказывались не грамотными. Также мы не имѣемъ вовсе указаній на существованіе неграмотныхъ бѣлыхъ дьяконовъ и дьячковъ; черное духовенство хотя и представляло нѣкоторый процентъ неграмотныхъ, который, по скудости данныхъ, мы не въ состояніи точно опредѣлить, но процентъ старшей братіи Кириллова Бѣлозерскаго монастыря, на основаніи челобитной 1582—1583 года, превышалъ 70, а процентъ грамотныхъ изъ числа монаховъ-священниковъ превышалъ 75. Житія русскихъ угодниковъ въ XV, XVI, XVII вѣкахъ свидѣтельствуютъ объ очень значительномъ процентѣ грамотныхъ въ средѣ монастырской братіи.

Если мы обратимся къ высшему свѣтскому классу, къ боярамъ и дѣтямъ боярскимъ, то и въ немъ для XVI и XVII вѣковъ найдемъ грамотныхъ, и правительство требовало, чтобы разныя выборныя должности занимались грамотными. Многіе документы подписаны князьями и другими именитыми личностями, и процентъ грамотныхъ между помѣщиками сѣвера этого времени выше 65. Грамота объ избраніи на царство Бориса Годунова показываетъ, что процентъ грамотныхъ при дворѣ въ концѣ XVI вѣка былъ выше 78. Изъ житій святыхъ XVI вѣка видно, что среди бояръ этого времени было въ обычаѣ учить дѣтей грамотѣ: свв. Филиппъ, митрополитъ, и Гурій, епископъ казанскій, были еще въ дѣтствѣ обучены грамотѣ. Переходя къ купечеству и обосновывая свои воззрѣнія на точномъ вычисленіи процента грамотныхъ купцовъ, должно признать, что между торговыми людьми XV—XVII вѣковъ, грамотность была обычнымъ явленіемъ. Среди посадскихъ и крестьянъ, низшаго свѣтскаго сословія, въ XV—XVII вѣкахъ также часть была грамотною. Правительство постоянно предполагаетъ между ними существованіе грамотныхъ, какая бы мѣстность ни имѣлась въ виду. Въ документѣ 1561 года оно велитъ въ извѣстныхъ случаяхъ „прикладывать руки“ „лучшимъ“ крестьянамъ, „которые грамотѣ умѣютъ“. Въ документѣ 1606 года оно предписываетъ посадскимъ людямъ прислать въ Москву „выборы“ „за своими и за отцовъ ихъ духовныхъ руками“. Въ общемъ процентъ грамотныхъ между посадскими конца XVI и XVII вѣка едва ли можетъ быть опредѣленъ ниже 20. Грамотные крестьяне въ XV—

XVII вѣкахъ не могли быть исключительнымъ явленіемъ: ихъ процентъ въ XVII вѣкѣ едва ли былъ ниже 15.

То количество грамотныхъ, какое было въ Московскомъ государствѣ въ XV—XVII вѣкахъ, казалось людямъ того времени вполнѣ достаточнымъ, и совершенно не слышно ни отъ правительства, ни отъ частныхъ лицъ жалобъ на недостатокъ въ нихъ, даже можно сказать, что въ Москвѣ этого времени людей просто „грамотѣ гораздыхъ“, такихъ, которые отлично читали и писали, не высоко цѣнили, и значеніе придавалось тогда лишь людямъ, вполнѣ изучившимъ священное писаніе и святоотеческія творенія и свободно владѣвшимъ церковно-славянскимъ языкомъ. Такъ, изъ дѣятелей XVI вѣка Максимъ Грекъ былъ хвалимъ за то, что былъ „словенскаго любомудрія зѣло преисполненъ, священныя же философіи до конца навыклъ“; одинъ изъ его современниковъ митрополитъ Спиридонъ, — за то, что былъ „мудръ“ и „добрѣ умѣлъ писанія ветхая и новая“. Особенно сильно начало расти число ученыхъ съ конца XV вѣка, съ эпохи свв. Іосифа Волоцкаго и Нила Сорскаго. Рядомъ съ учеными изъ духовныхъ является немало ученыхъ изъ свѣтскихъ, пользующихся большимъ уваженіемъ и славою у современниковъ. Это — царь Иванъ Грозный, его старшій сынъ Иванъ, князь Курбскій, бояринъ Тучковъ, князь Токмаковъ (XVI вѣкъ), князь Шаховской, князь Катыревъ-Ростовскій, муромскій губной староста Дружина Осорьинъ (начало XVII вѣка).

Москва этого времени не имѣла никакихъ ни правительственныхъ, ни общественныхъ школъ. Но зато въ пей было много мелкихъ частныхъ училищъ, такъ много, что желавшему обучить своего сына грамотѣ не нужно было ихъ разыскивать. Въ XV вѣкѣ св. Серапіонъ, потомъ архіепископъ новгородскій, научился грамотѣ, повидимому, въ своей родной деревнѣ близъ Москвы; для св. Александра Свирскаго нашлось училище въ родной деревнѣ въ Обонежьѣ, для св. Зосимы Соловецкаго — въ родномъ селѣ тоже въ Обонежьѣ, для св. Антонія Сійскаго — въ селѣ близъ Бѣлаго моря, для св. Александра Ошевенскаго — въ деревнѣ близъ Бѣлаго озера; св. Мартиніанъ Бѣлозерскій былъ отданъ въ училище, находившееся „близъ“ Кириллова монастыря. Слѣдовательно, въ этомъ вѣкѣ не только подъ Москвою, но даже въ такихъ глухихъ мѣстностяхъ, какъ поселенія нашего далекаго сѣвера, не было недостатка въ училищахъ. Въ XVI и XVII вѣкахъ, особенно послѣ

предписаній Стоглаваго собора, число училищъ должно было значительно увеличиться. Эти училища содержались „учителями“ (житія) или „мастерами“ (Геннадій) изъ среды духовенства. Стоглавъ предписываетъ открывать въ городахъ училища священникамъ, дьяконамъ и дьячкамъ. Сверхъ учителей духовныхъ, кажется, были учителя и изъ свѣтскихъ людей. По крайней мѣрѣ дьякъ, учитель св. Мартиніана Бѣлозерскаго, въ житіи его называется „мірскимъ“, и архіепископъ Геннадій упоминаетъ объ учителяхъ „мужикахъ“.

Число учениковъ въ училищахъ было, конечно, разнообразно. По возрасту главная часть учениковъ были дѣти, и обычный возрастъ начинающихъ учиться грамотѣ указывается въ житіяхъ, безъ различія сословій, семилѣтній. Время обученія грамотѣ въ массѣ случаевъ не могло быть продолжительнымъ. Способные мальчики, вѣроятно, выучивались ей скоро, приблизительно въ два года.

Относительно предметовъ обученія житія святыхъ XV—XVII вѣковъ говорятъ въ самыхъ общихъ выраженіяхъ: святой „наученъ бысть грамотѣ и всякому благочестивому обычаю“, „извыче книжное ученіе“, „извыче божественное писаніе“. Стоглавъ опредѣляетъ тоже очень обще: по Стоглаву ученики должны были учиться чтенію, письму и церковному пѣнію. Несомнѣнно, что большинство училищъ были простыми школами грамотности, въ которыхъ учили только читать и писать. Въ нихъ сначала преподавалась азбука, потомъ читались часословъ или псалтырь, а иногда, сверхъ того, апостолъ. Въ XV—XVI вѣкахъ пользовались рукописными тетрадями и книгами, а въ XVII обыкновенно обращались уже къ печатнымъ изданіямъ. Въ какомъ количествѣ экземпляровъ азбуки, часослова и псалтыря требовалось для училищъ, можно видѣть, изъ того, что св. Гурій Казанскій (въ началѣ XVI вѣка) добывалъ себѣ пропитаніе тѣмъ, что „писаше книжицы малыя, иже въ наученіе бываютъ малымъ дѣтемъ“, т. е. азбуки. По книгамъ Московскаго печатнаго двора видно, что въ половинѣ XVII вѣка азбука — въ теченіе четырехъ лѣтъ — была отпечатана трижды въ количествѣ 9600 экземпляровъ, учебный часословъ — въ теченіе семи лѣтъ — восемь разъ, учебная псалтырь—въ теченіе шести лѣтъ —девять разъ. Со второй половины XVI вѣка, благодаря Максиму Греку и его ученикамъ, въ нѣкоторыхъ училищахъ стала проходиться „книга философская“, или общая грамматика (будто бы) Іоанна Дамаскина, а

съ половины XVII вѣка вошла въ употребленіе славянская грамматика Мелетія Смотрицкаго, а также орѳографія и статьи разнаго рода, помѣщавшіяся въ азбуковникахъ. Кромѣ училищъ грамотности, вѣроятно, всегда въ соединеніи съ ними, Московская Русь XV—XVII вѣковъ имѣла еще особыя училища, спеціально для тѣхъ, которые предназначались въ священники и въ дьяконы. Другихъ школъ, которыя бы были высшими, Московская Русь до второй половины XVII вѣка не знала. Ученость въ то время могла быть пріобрѣтена исключительно при помощи личнаго, самостоятельнаго труда и при внимательномъ и продолжительномъ изученіи книгъ. Такъ, Стефанъ Пермскій сдѣлался ученымъ благодаря тому, что „прилежно имяше обычай почитати почитаніе кнжное“.

Эти данныя показываютъ, что въ Московской Руси XV—XVII вѣковъ образованность для всѣхъ сословій во всѣхъ отношеніяхъ была одна и та же: и княжескій сынъ, и поповскій, и крестьянскій учились въ одни и тѣ же годы одному и тому же по однѣмъ и тѣмъ же книгамъ, часто у однихъ и тѣхъ же учителей, и достигали въ школьномъ образованіи приблизительно одного и того же — умѣнья читать и писать. Точно также и княжескій сынъ, и поповичъ, и крестьянскій сынъ могли сами, каждый отдѣльно, набираться учености, изучая книги“.

ГЛАВА IV.

Училища въ юго-западной Руси въ XV—XVII столѣтіяхъ.

Стремленія іезуитовъ. — Острожское училище. — Братства. — Братскія школы, ихъ организація. — Обученіе въ братскихъ школахъ и связь ихъ съ приходскими. — Типографіи. — Учебники. — Кіевское братство. — Кіево- братская школа. — Кіево-могилянская коллегія, ея организація. Состояніе коллегіи по смерти Петра Могилы. — Школы для элементарнаго образованія въ Малороссіи. — Мандрованные дяки.

Стремленія іезуитовъ. Первое время по присоединеніи юго-западной Руси къ Литвѣ (при Гедиминѣ, 1315—1340), русское вліяніе было преобладающимъ, и ему подчинялись литовскіе элементы; русскіе обычаи, языкъ, вѣра были господствующими, и въ православныхъ храмахъ богослуженіе совершалось на церковно-

славянскомъ языкѣ. По мѣрѣ же болѣе тѣснаго соединенія Литвы съ Польшею, которое особенно стало выступать съ тѣхъ поръ, какъ Ягайло (1377—1434), принявъ католическую вѣру, женился на польской королевѣ Ядвигѣ и крестилъ по католическому обряду большую часть ливонскаго народа, русское вліяніе начинаетъ ослабѣвать; когда же на Люблинскомъ сеймѣ въ 1569 году польскій король Сигизмундъ II Августъ окончательно соединилъ великое княжество Литовско-Русское въ одно государство съ Польшею, тогда совершенно вытѣсняется русское вліяніе, и западно-русскія области подчиняются полонизаціи: поляки начинаютъ занимать высшія должности, пріобрѣтать земли, распространяются польскій языкъ, польскіе нравы и католическая вѣра; вмѣстѣ съ тѣмъ и западное католическое просвѣщеніе, проникшее въ юго-западную Русь, дѣлается могучимъ средствомъ какъ для распространенія польскаго вліянія, такъ и для разрушенія и подавленія національности въ западно-русскомъ обществѣ, и это достигается тѣмъ успѣшнѣе, что орудіемъ латинства являются іезуиты, которые пользуются воспитаніемъ юношества, какъ вѣрнѣйшимъ средствомъ для достижеженія своихъ цѣлей — подчинить русскую Церковь папскому престолу. Съ этою цѣлью они всюду заводятъ свои школы, семинаріи, коллегіи, вводятъ въ нихъ тотъ языкъ и тотъ методъ воспитанія и обученія, который, отчуждая юношество отъ всего родного, православнаго, легче всего подчинялъ его католичеству. Мѣсто того простого, сроднаго православному человѣку, книжнаго ученія божественныхъ книгъ на своемъ родномъ церковно-славянскомъ языкѣ, заступила латинская схоластика, церковно-славянскій языкъ подвергается изгнанію, а латинскій, знаніе котораго считалось признакомъ европейской образованности, сталъ центромъ обученія, весь интересъ котораго былъ только во внѣшней сторонѣ дѣла: заучиваніе наизусть огромной латинской грамматики, заучиваніе типическихъ и риторическихъ правилъ, составленіе хвалебныхъ рѣчей вельможнымъ особамъ, словопренія о предметахъ вѣры, составляли сущность образованія. Молодое просвѣщенное поколѣніе, воспитывавшееся въ такихъ школахъ, отчуждалось отъ всего близкаго и родного для него, пропитывалось любовью къ католичеству и даже пріучалось смотрѣть на униженное православіе, какъ на холопскую, недостойную дворянства вѣру. Со времени же введенія церковной уніи и быстраго окатоличенія дворянства — православію и русской національности нанесенъ былъ рѣшительный ударъ, и

русская школа стала утрачивать тѣ свои труды и тѣ основы, на которыхъ она была создана.

Острожское училище. Когда многіе лучшіе русскіе люди, проникнутые любовью къ своей родинѣ и соблюдавшіе интересы своей народности, убѣдились, что для противодѣйствія господствованію латинства, для поддержки своей религіи и національности единственнымъ орудіемъ является усиленіе въ народѣ образованія, тогда богатые князья К. Острожскій и Юр. Слуцкій откликнулись на призывъ къ удовлетворенію этой необходимой потребности. Первоначально князь Острожскій ограничивался поддержкой и распространеніемъ элементарныхъ школъ въ своихъ владѣніяхъ. Но около 1580 года была основана имъ Острожская академія, въ чемъ видятъ намѣреніе князя создать высшее учебное заведеніе. Что во всякомъ случаѣ академія не имѣла уже характера элементарной школы, это видно и изъ другого ея названія: „школа грецкая (греческая) у Острогу“. О томъ же самомъ свидѣтельствуетъ и установленный для нея курсъ наукъ. Острожское училище было первою на Руси греко-славянскою школой для преподаванія „вызволеныхъ“, или вольныхъ наукъ; въ немъ съ самаго основанія преподавался языкъ греческій. Учителемъ и ректоромъ его былъ весьма образованный человѣкъ, посѣщавшій европейскіе университеты, экзархъ александрійскій Кириллъ Лукарь. По нѣкоторымъ основательнымъ догадкамъ въ Острожскомъ училищѣ преподавались и языки польскій и латинскій. Въ Острожскую школу стекалось во множествѣ юношество не только изъ низшихъ классовъ народа, но и изъ высшихъ.

Князь Острожскій завелъ при училищѣ типографію, въ которой было напечатано много книгъ богоугодныхъ и учительныхъ. При немъ же была издана (1581) первая полная славянская Библія. Кромѣ учрежденія училищъ и заведенія типографій, князь К. Острожскій „стяжалъ себѣ славу, какъ великій поборникъ православія, какъ защитникъ и утѣшитель православнаго западно-русскаго народа, когда настало гоненіе на православіе со стороны латинства“.

Подобно Острожскому училищу открылъ у себя школу и родственникъ его князь Юр. Слуцкій, при которой была также типографія.

Братства. Въ эту же пору поднялись на борьбу за вѣру и народность церковныя братства западной Руси, первоначальныя извѣстія о которыхъ восходятъ къ первой половинѣ XV столѣтія;

древнѣйшими изъ братствъ были — одно въ Галиціи, въ главномъ ея городѣ Львовѣ, а другое въ столицѣ литовскаго княжества, въ Вильнѣ; затѣмъ они возникали въ другихъ городахъ и въ XVII столѣтіи въ Кіевѣ. Особенными услугами для защиты православія и распространенія русской школы были братства: Виленское (1458), Львовское (1439) и Кіевское (1615). Эти братскіе союзы возникали прежде всего въ большихъ городахъ, имѣвшихъ развитое церковное устройство и значительное обиліе церквей, непосредственно подлежащихъ вѣдѣнію многочисленныхъ прихожанъ. Главною цѣлію братства была религіозно-благотворительная дѣятельность, которая выражалась въ заботахъ о благолѣпіи церквей, объ ихъ вещественныхъ потребностяхъ, о контролѣ надъ церковными дѣлами, вспоможеніи обѣднѣвшимъ членамъ, содержаніи „шпиталя“ для убогихъ, въ присутствованіи при торжественныхъ богослуженіяхъ, при погребеніи умершихъ братчиковъ и ихъ поминовеніи. Въ концѣ же XVI столѣтія братства становятся исключительно религіозно-нравственными союзами, имѣвшими главною цѣлью защищать и ограждать православную Церковь и свою народность отъ латинско-польской пропаганды. Эта исключительная цѣль братствъ была вызвана тѣмъ положеніемъ юго-западной русской Церкви, въ какомъ она очутилась въ концѣ XVI столѣтія. Въ это время религіозное движеніе, вызванное борьбою съ иновѣріемъ, преимущественно же съ католицизмомъ и уніею, достигаетъ самыхъ широкихъ размѣровъ, и вотъ на защиту своей вѣры и народности выступаютъ братства, избирающія главнымъ средствомъ для охраны православной вѣры и для борьбы противъ враговъ ея — школу, науку, просвѣщеніе: братствами заводятся школы для обученія дѣтей въ духѣ православія и типографіи для распространенія книгъ духовнаго и учебнаго содержанія, приглашаются извѣстныя своимъ просвѣщеніемъ лица, православные призываются къ единодушію и твердости въ вѣрѣ, заносятся передъ королями и сеймами прошенія объ охранѣ вѣры и православія.

Организація братскихъ школъ. Всѣ братскія школы имѣли цѣлью, кромѣ просвѣщенія русскихъ —юношества и дѣтей въ духѣ своей народности, возвысить религіозно-нравственное значеніе православной Церкви и служить твердою опорой противъ иновѣрной пропаганды. Къ этой цѣли были направлены всѣ воспитательныя и учебныя средства школъ. Изъ дошедшихъ свѣдѣній видно, что братства особенно прилагали большія старанія при выборѣ въ

своихъ школахъ главныхъ начальниковъ — ректоровъ и наставниковъ, которымъ ввѣрялась религіозно-нравственная жизнь воспитанниковъ; съ этою цѣлью братства нерѣдко обращались къ греческимъ іерархамъ, которые и оказывали имъ свое содѣйствіе присылкою знающихъ наставниковъ. Учебный годъ начинался съ осени, и доступъ въ школу былъ открытъ для всѣхъ сословій, свѣтскихъ и духовныхъ, знатныхъ и простыхъ, бѣдныхъ и богатыхъ. Прежде отдачи сына въ школу, родители должны были присмотрѣться къ школьнымъ порядкамъ, чтобы впослѣдствіи не раскаиваться и не отрывать ученика отъ науки. Плата за ученіе зависѣла отъ соглашенія. Ученики приходили въ школу и уходили изъ нея въ опредѣленное время, и предъ началомъ ученія читались положенныя молитвы. Каждое утро учитель дѣлалъ перекличку, а относительно отсутствовавшихъ немедленно же разслѣдовалъ причину ихъ неявки въ школу. Всѣ ученики по очереди должны были исполнять разныя обязанности по школѣ — мести, топить печи, записывать тѣхъ, которые не учились или шалили. Въ классахъ сначала спрашивались уроки, заданные съ вечера, а потомъ уже шло дальнѣйшее обученіе. Въ праздничные и воскресные дни объяснялось ученикамъ значеніе праздниковъ и положенныхъ на тѣ дни чтеній евангельскихъ и апостольскихъ. Въ субботу послѣ вечерни учили дѣтей страху Божію и строгой нравственности; именно, внушалось неопустительно посѣщать въ праздники и воскресные дни богослуженіе, стоять тамъ со страхомъ Божіимъ, съ всевозможною тишиной, слушать все читаемое и поемое; также вмѣнялось въ обязанность исполнять христіанскій долгъ исповѣди и св. причастія, питать уваженіе къ мѣстамъ посвященнымъ Богу, какъ-то: церквамъ, монастырямъ, училищамъ, оказывать родителямъ и учителямъ послушаніе и покорность и пр. По субботамъ же производилась повѣрка всего пройденнаго въ теченіе недѣли, и наказывались за лѣность нерадивые ученики, которымъ приходилось „и памятнаго по чашѣ школьной испити“. Вообще къ тѣлесному наказанію прибѣгали нерѣдко, какъ видно даже изъ того, что въ издававшихся въ то время букваряхъ помѣщались картины, на которыхъ представлены ученики, подвергаемые наказанію, да и въ самомъ текстѣ часто встрѣчались изреченія и стихи съ цѣлью вкоренить въ ушахъ родителей и дѣтей пользу, приносимую розгой: „иже щадитъ жезлъ свой, ненавидитъ сына своего, а любяй и, прилежно наказуетъ“.

Обученіе въ братскихъ школахъ и связь ихъ съ приходскими. Такъ какъ въ братскія школы принимались нерѣдко дѣти совершенно неподготовленныя, то обученіе начиналось съ азбуки, затѣмъ слѣдовало чтеніе часослова и псалтыря, въ связи съ изученіемъ церковныхъ службъ и пѣнія. По усвоеніи чтенія и письма, изучались книги св. писанія, (Евангеліе и книги апостольскія), творенія св. отцовъ, а также и грамматика, риторика, діалектика, музыка, пасхалія и церковное пѣніе. Изъ языковъ первенствующее мѣсто занималъ славянскій языкъ, такъ какъ ревнители православія ясно понимали, что сохраненіе своей вѣры и народности стоитъ въ тѣсной связи съ храненіемъ родного славяно-русскаго языка, и что пренебреженіе имъ можетъ повлечь печальныя послѣдствія. Греческій языкъ занималъ также въ братскихъ школахъ видное мѣсто, какъ языкъ, на которомъ написаны творенія свв. отцовъ Церкви; къ тому же многіе изъ наставниковъ были греки, приглашенные братствами по указанію греческихъ іерарховъ. Насколько этотъ языкъ пользовался значеніемъ, свидѣтельствуютъ многіе дошедшіе до насъ памятники на греческомъ языкѣ, принадлежащіе перу наставниковъ и воспитанниковъ южно-русскихъ школъ. Самое названіе учителей—„дидаскалы“ и учениковъ — „спудеи“ свидѣтельствуетъ о преобладаніи въ школахъ греческаго элемента. Латинскій языкъ, противъ котораго возставали многіе ревнители православія, не пользовался особымъ значеніемъ и если включался въ школьную программу, то для того, чтобы юго-западныя русскія школы не принимали приниженнаго положенія сравнительно съ польскими учебными заведеніями, въ которыхъ этотъ языкъ занималъ первенствующее мѣсто. Включеніе же въ школьную программу польскаго языка было вызвано потребностями времени, когда онъ былъ господствующимъ языкомъ въ литовско-русскихъ областяхъ какъ въ обыденной жизни, такъ и въ литературѣ того времени. Вмѣстѣ съ польскимъ языкомъ впослѣдствіи проникло отчасти въ нѣкоторыя школы схоластическое направленіе при обученіи, особенно въ риторическихъ предметахъ: напыщенность и витіеватость, безжизненность, составленіе хвалебныхъ виршей, имѣвшихъ въ виду только подборъ высокопарныхъ словъ и фразъ — характеризуютъ многія произведеніи наставниковъ и учениковъ этихъ школъ. Что же касается самаго духа преподаванія, то оно всецѣло оставалось всегда неприкосновеннымъ, на началахъ православія и русской національности.

Приведенныя братскія школы отличались характеромъ среднихъ учебныхъ заведеній. Изъ числа же братскихъ школъ, носившихъ характеръ элементарныхъ училищъ, упомянемъ о Луцкой школѣ XVII в. въ городѣ Луцкѣ (уставъ ея отчасти приведенъ нами въ гл. V послѣ азбуковниковъ), которая, начавъ съ элементарнаго курса, возвысилась до средняго учебнаго заведенія.

Элементарныя братскія школы, по словамъ г. Владимирскаго -Буданова, стоятъ въ самой тѣсной связи съ приходскими школами. Связь братскихъ школъ съ приходскими, по его мнѣнію, не подлежитъ никакому сомнѣнію; учебный ихъ курсъ различался, смотря по положенію братства, но въ каждой школѣ лежало въ основѣ его начальное обученіе — азбука, часословъ и псалтырь.

Судя по одному мѣсту Луцкаго устава, все образованіе въ школѣ, повидимому, ограничивается чтеніемъ и усвоеніемъ прочитаннаго: „дѣти въ школѣ должны быть раздѣлены на трое, —одни, которыя будутъ учиться распознавать буквы и складывать; другія, которыя будутъ учиться читать и выучивать наизусть разные уроки; третьи будутъ пріучаться объяснять читанное, разсуждать и понимать“. Но въ другомъ мѣстѣ того же устава учебный курсъ опредѣленъ совершенно иначе: „школы словенской ученіе начинается такъ: сперва научатся складывать буквы, потомъ обучаются грамматикѣ, чтенію и пѣнію. Также пріучаютъ ежедневно, чтобы дѣти одинъ другого спрашивали по-гречески, а отвѣчали бы по-словенски, а также, чтобы спрашивали по-словенски, а отвѣчали на греческомъ языкѣ. Но вообще они не должны между собою разговаривать на одномъ простомъ языкѣ, но на словенскомъ и греческомъ. И такимъ образомъ нынѣ тому учатся (т. е. во время составленія устава), приступая къ высшимъ паукамъ — къ діалектикѣ и риторикѣ, которыя переведены по-словенски. На русскомъ языкѣ написаны діалектика и риторика и другія философскія сочиненія, принадлежащія къ школѣ“. Эта статья, очевидно, прибавлена къ уставу уже позднѣе (самый уставъ составленъ еще въ то время, когда Луцкая школа была элементарною). Приписка, содержащая въ себѣ и отчетъ о тогдашнемъ состояніи школы, указываетъ, что школа эта возвысилась до средняго учебнаго заведенія, а въ будущемъ даже можетъ получить значеніе высшаго училища.

Такимъ образомъ, предъ читателемъ раскрывается постепенный ростъ заведенія изъ низшаго въ среднее, а изъ средняго въ

высшее... Изъ предыдущихъ замѣчаній видно, что не только среднее и высшее образованіе естественно развивалось изъ элементарнаго, но что братскія училища суть тѣ же самыя приходскія школы въ ихъ дальнѣйшемъ преуспѣяніи.

Дѣйствительно, братства не изобрѣтали новой учебной системы; вся дѣятельность ихъ состояла въ усовершенствованіи школъ приходскихъ. „Въ г. Луцкѣ устроилась греческая и русская школа по стародавнимъ обычаямъ и правиламъ св. отцовъ исповѣданія греческаго“. Кіевское братское училище было ничѣмъ инымъ, какъ приходскою Богоявленскою школою; братство „рѣшилось всѣми мѣрами содѣйствовать успѣхамъ и процвѣтанію лучшей изъ Кіевскихъ приходскихъ школъ, находившейся при Богоявленской церкви“. Оно „на обратномъ пути патріарха Іереміи II изъ Москвы въ Константинополь, испросило у него благословеніе преобразовать свою школу въ высшее православное училище“.

Такъ, по словамъ г. Владимирскаго-Буданова, возникаетъ среднее образованіе изъ національной системы приходскаго, а не заимствуется въ готовомъ видѣ извнѣ. Но само собою очевидно, что образованіе, выходя изъ элементарной формы, перестаетъ быть узко-національнымъ и получаетъ общечеловѣческія основы. Внѣшнимъ выраженіемъ этого, а вмѣстѣ и отличіемъ среднихъ школъ отъ низшихъ служитъ изученіе иностранныхъ языковъ въ среднихъ училищахъ. Изъ свѣдѣній объ учебномъ курсѣ въ братскихъ школахъ, продолжаетъ г. Владимирскій-Будановъ, оказывается, съ одной стороны, что внѣшнею отличительною чертой его служитъ преподаваніе иностранныхъ языковъ, именно классическихъ, что и составляетъ отличительный признакъ средняго образованія; съ другой, что братства держались слѣдующаго принципа: для пріобрѣтенія научныхъ знаній классическіе языки служатъ столь же необходимымъ средствомъ, какъ для пріобрѣтенія элементарныхъ знаній — грамотность; развитіе научныхъ знаній въ народѣ невозможно безъ общенія съ умственною жизнью другихъ народовъ, болѣе двинувшихся въ просвѣщеніи. Языкознаніе сдѣлалось единственною цѣлью братскихъ школъ уже тогда, когда братства утратили свое вліяніе на нихъ, при чемъ обнаружилось то же самое, что и въ элементарныхъ приходскихъ школахъ XVIII вѣка, когда въ этихъ послѣднихъ грамотность отошла на задній планъ. Что въ братскихъ школахъ подъ изученіемъ классическихъ языковъ подразумѣвалось именно изученіе наукъ, это видно изъ той

осторожности, съ которою допускали онѣ латинскій языкъ. Въ большинствѣ школъ основой образованія былъ лишь языкъ греческій. Учебный курсъ въ братскихъ школахъ, безспорно классическій, имѣлъ цѣлью освободить народное образованіе отъ его вѣковой замкнутости; но не меньшая важность придавалась въ упомянутомъ курсѣ и изученію родного языка, которое считалось главнымъ средствомъ для возбужденія національнаго сознанія въ борьбѣ съ чуждыми народностями. Братскія школы оказали славянской филологіи до сихъ поръ незабвенныя услуги (первыя грамматики, лексиконъ Памвы Берынды и проч.). Такъ въ образованіи братскихъ школъ отразились обѣ его стороны—общечеловѣческая и національная.

Типографіи. Одновременно съ этимъ возникаетъ какъ русская литература на пользу родной Церкви, такъ и учебная на пользу русской школы, и появляются печатные учебники по разнымъ предметамъ; этому много содѣйствовали открывшіяся при братствахъ типографіи и тѣ русскіе люди, которые, понимая пользу истиннаго просвѣщенія, не щадили ни средствъ, ни трудовъ для изданія такихъ книгъ, въ какихъ наиболѣе нуждалась мѣстная православная церковь и школа. Такою первою книгой было „Евангеліе учительное“ напечатанное (1569) въ Заблудовѣ, имѣніи гетмана Ходкевича, тѣми же московскими печатниками, діакономъ Иваномъ Ѳедоровымъ и Петромъ Мстиславцемъ, которые, по удаленіи изъ Москвы, водворились у этого литовско-русскаго православнаго вельможи. Послѣ того Иванъ Ѳедоровъ перешелъ во Львовъ, гдѣ открылъ типографію и напечаталъ книгу: „Апостолъ“ (1574); его типографія черезъ нѣсколько лѣтъ перешла во Львовское братство и послужила впослѣдствіи основаніемъ для знаменитой „типографіи Львовскаго братства“. Сотрудникъ же его Петръ Мстиславецъ перешелъ въ Вильну, гдѣ, открывъ типографію, напечаталъ двѣ книги: „Евангеліе напрестольное“ и „Псалтырь“. Когда Иванъ Ѳедоровъ лишился своей типографіи во Львовѣ, то, по приглашенію князя Острожскаго, онъ перешелъ въ Острогъ, гдѣ князь завелъ собственную типографію; благочестивый князь, знаменитый защитникъ національности и „столпъ православія“, какъ его называли современники, задумалъ издать для своихъ единовѣрцевъ полную славянскую Библію. Въ 1581 году появились первые труды его типографіи — отпечатанная на славянскомъ языкѣ Библія. По отпечатаніи еще нѣсколькихъ книгъ, Иванъ Ѳедоровъ умеръ въ

1583 году и погребенъ во Львовѣ, гдѣ на могилѣ его лежитъ простая плита съ надписями: „упокоенья и воскресенья изъ мертвыхъ чаю“, а внизу—„друкарь книгъ предтымъ невиданныхъ“. Въ 1883 году вся образованная Русь праздновала трехсотлѣтіе русскаго первопечатника, такъ много потрудившагося и пострадавшаго для пользы русскаго просвѣщенія.

Учебники. Въ это же время стали распространяться и учебники, составленные учителями братскихъ школъ, иногда при содѣйствіи лучшихъ учениковъ; братства, находясь въ тѣсномъ общеніи другъ съ другомъ, обмѣнивались и своими изданіями. Такъ, появляются буквари, представлявшіе родъ дѣтскихъ энциклопедій, которыя имѣли въ виду, кромѣ обученія, сообщать и первоначальныя религіозныя истины. Они начинались славянскою азбукой, затѣмъ слѣдовали склады, отдѣльныя слова и изреченія для упражненія въ чтеніи, при чемъ слова и фразы были приспособлены къ тому, чтобы дать элементарныя свѣдѣнія о грамматическихъ формахъ и орѳографіи (напр., буки, буди онъ, будеши ты, будетъ той, будива мы два; будимо со много мнози). Далѣе слѣдовали общеупотребительныя молитвы, исповѣданіе вѣры и нравственныя изреченія, преимущественно изъ притчей Соломона. Въ концѣ помѣщались статьи болѣе обширныя; такъ, наприм., въ азбукѣ 1596 года, изданной въ Вильнѣ, находятся изложенія о православной вѣрѣ, о вочеловѣченіи Господа, о значеніи крестномъ. Въ этихъ трактатахъ, изложенныхъ въ формѣ вопросовъ и отвѣтовъ, сообщаются основныя понятія объ истинахъ христіанской религіи, при чемъ обращалось преимущественно вниманіе, чтобы вкоренить въ умы питомцевъ убѣжденіе въ истинности православія сравнительно съ другими вѣроисповѣданіями и научить ихъ пріемамъ религіозной полемики.

Греческая грамматика, изданная въ 1591 году во Львовѣ, напечатана на двухъ языкахъ — греческомъ и, параллельно съ нимъ, славянскомъ, вслѣдствіе того, что изученіе обоихъ языковъ велось въ школѣ одновременно. Учебникъ содержитъ въ себѣ о раздѣленіи писемъ (гласныя, долгія, краткія, двое-временныя), о слогѣ, о реченіи и словѣ. Затѣмъ слѣдуетъ дѣленіе слова на восемь частей: различіе (членъ), имя, мѣстоимя, глаголъ, причастіе, предлогъ, нарѣчіе и союзъ; далѣе идетъ рѣчь о каждой части въ отдѣльности. Въ концѣ приложенъ длинный списокъ строптивыхъ глаголовъ, т. е. не подходящихъ подъ вышеизложенныя правила, и

сдѣланы краткія замѣчанія о просодіи. На послѣднемъ листкѣ помѣщенъ Символъ Вѣры.

Славянская грамматика Лаврентія Зизанія 1596 г., изданная въ Вильнѣ, представляетъ сходство съ греческою Львовскою грамматикой, но изложеніе полнѣе и представлено въ видѣ вопросовъ и отвѣтовъ. Грамматика раздѣляется на четыре части: орѳографію, просодію, этимологію и синтаксисъ; также даются краткія указанія относительно сложенія стиховъ, примѣнительно къ греческому стихосложенію. Въ концѣ учебника приложены: толкованіе молитвы, которой научилъ Господь Іисусъ Христосъ своихъ учениковъ и „Лексисъ“ — славянскія изреченія, истолкованныя простымъ русскимъ языкомъ.

Грамматика славянская Мелетія Смотрицкаго 1619 г.,—болѣе полная, чѣмъ учебникъ Зизанія, и ближе стоящая къ духу славянскаго языка, имѣетъ еще ту особенность, что здѣсь впервые сдѣлана попытка ко введенію тоническаго стопосложенія.

Кіевское братство. Самое важное значеніе какъ средство для огражденія отъ иновѣрія, такъ и по своему вліянію на послѣдующую культурную жизнь русскаго народа, оказало Кіевское братство. Кіевъ, бывшій религіознымъ центромъ въ древній періодъ русской исторіи, со времени Батыева разгрома утратилъ свое прежнее церковное значеніе. Хотя главная святыня города, Кіево-Печерская обитель, привлекая къ себѣ богомольцевъ и щедрыхъ дателей, быстро поправлялась отъ постигшихъ ее въ XV столѣтіи непріятельскихъ разореній, но тѣмъ не менѣе она долго не могла пользоваться надлежащимъ образомъ своими громадными средствами вслѣдствіе многочисленныхъ неурядицъ, происходившихъ почти въ теченіе всего XVI столѣтія. Поэтому, несмотря на свои громадныя матеріальныя средства, эта обитель даже къ концу XVI столѣтія не имѣла еще ни типографіи, ни школы, ни хорошей библіотеки, ни больницы, ни богадѣльни, и во всемъ Кіевѣ не было въ это время никакихъ религіозно-нравственныхъ учрежденій. Съ начала же XVII столѣтія въ исторіи Кіева и его святыни Кіево-Печерской обители происходитъ переворотъ, и Кіевъ съ своею обителью примыкаетъ къ религіозному движенію въ юго-западной Руси, вызванному усилившеюся пропагандой иновѣрія; тогда и въ Кіевѣ принимаются мѣры для борьбы съ враждебными православію католическими началами и для защиты своей праотцевской вѣры, а вмѣстѣ съ тѣмъ выдвигаются и тѣ религіозно-нравственныя

средства, которыя оказываются необходимыми для этой цѣли — благотворительныя учрежденія, школы, типографіи, изданія книгъ, ученыя корпораціи и пр. Результатомъ такого пробудившагося направленія является возникшее въ 1615 году Кіевское братство, уставъ котораго однороденъ съ уставами другихъ церковныхъ братствъ, существовавшихъ до того времени въ юго-западной Руси; при этомъ также главною цѣлью его было возвысить религіозно-нравственное значеніе православія и оградить его отъ враждебнаго натиска проповѣдниковъ иновѣрія.

Кіево-братская школа. Для достиженія этой цѣли Кіевское братство, подобно другимъ церковнымъ братствамъ, одновременно съ своимъ возникновеніемъ, учреждаетъ Кіево-братскую школу, которая почти сразу стала въ уровень съ другими братскими школами и уже на первыхъ порахъ своего существованія представляла надежный оплотъ для православія. Кіево-братская школа, называемая также по монастырю, при которомъ она находилась, Кіево-Богоявленскою, а по преподаваемымъ въ ней языкамъ —школою „еллино-словенскаго и латино-польскаго письма“, имѣла уставъ вполнѣ сходный со школами другихъ братствъ, вслѣдствіе чего школьные порядки, курсъ и методъ обученія были вполнѣ одинаковы. Всесторонне выполняя свое назначеніе — служить оплотомъ противъ иновѣрія, утверждать православіе и содѣйствовать распространенію образованія въ средѣ южно-русскаго населенія, Кіево-братская школа въ научномъ отношеніи все-таки уступала латино-польскимъ коллегіямъ; послѣднія, находясь въ умственномъ общеніи съ западною Европой, постоянно совершенствовали свое школьное дѣло, такъ что воспитанники братскихъ школъ иногда для завершенія своего образованія поступали въ латино-польскія коллегіи. Такъ какъ подобное явленіе — переходить въ чужую школу съ совершенно противоположнымъ направленіемъ, случавшееся хотя и рѣдко, противорѣчило дѣятельности братскихъ школъ и могло парализовать ихъ главную цѣль, то явленіе это не осталось незамѣченнымъ, а, напротивъ, побудило искать мѣры устранить это зло. Тогда пришли къ убѣжденію въ необходимости организаціи такого высшаго училища, которое, удовлетворяя требованіямъ братскихъ школъ, стояло бы на уровнѣ съ современнымъ образованіемъ и своимъ курсомъ было бы не ниже латино-польскихъ коллегій.

Кіево-Могилянская коллегія. Въ осуществленіи этого самое

дѣятельное участіе оказалъ архимандритъ Кіево-Печерской лавры, а впослѣдствіи утвержденный въ санѣ кіевскаго митрополита, Петръ Могила.

Петръ Могила, сынъ молдавскаго воеводы, былъ человѣкъ высокаго ума и образованія, посвятившій всѣ свои силы на борьбу за православіе и на распространеніе дѣла русскаго просвѣщенія. Озабочиваясь открытіемъ въ Кіевѣ новыхъ училищъ, которыя бы давали южно-русскому молодому поколѣнію полное научное удовлетвореніе и сдѣлали бы ненужными латино-польскія коллегіи, онъ посылаетъ за границу нѣсколько южно-русцевъ изъ мірянъ и монаховъ съ научною цѣлью и для приготовленія къ наставнической дѣятельности, а затѣмъ открываетъ въ лаврѣ школу. Кіево-Богоявленское братство, предвидя подрывъ своей школѣ, вслѣдствіе возникновенія новой, и считая болѣе цѣлесоотвѣтственнымъ соединить всѣ научныя силы въ одномъ мѣстѣ, заявило объ этомъ Петру Могилѣ и просило его помѣстить профессоровъ учрежденной имъ коллегіи въ лаврѣ въ братскую школу, расширивъ въ ней курсъ предметовъ. Петръ Могила былъ вынужденъ (1631) согласиться на соединеніе устроенной имъ въ лаврѣ высшей коллегіи съ Кіево-Богоявленскимъ братскимъ училищемъ, выговоривъ себѣ иниціативу въ этомъ дѣлѣ, главное опекунство и надзоръ надъ соединенными школами.

Учреждаемая Петромъ Могилою коллегія (1633) вскорѣ подъ его управленіемъ пришла въ цвѣтущее состояніе: щедро обезпечивая ее въ матеріальномъ отношеніи, онъ водворилъ въ ней науки и довелъ ихъ преподаваніе до той степени, которая вполнѣ соотвѣтствовала высшимъ училищамъ того времени; вмѣстѣ съ тѣмъ заведена была при коллегіи и библіотека. Хотя коллегія и получила устройство по образцу высшихъ польскихъ и западно-европейскихъ училищъ, такъ какъ основатель ея и избранные имъ наставники сами получили образованіе въ такихъ училищахъ, тѣмъ не менѣе главными предметами въ коллегіи были богословскія науки, а главною цѣлью было противодѣйствовать уніи, оградить и защищать православіе. Устроивши коллегію по образцу западныхъ высшихъ училищъ, Петръ Могила водворилъ въ ней тѣ порядки, науки, и тѣ схоластическіе пріемы, которые въ это время были господствующими на Западѣ. Коллегія состояла изъ восьми классовъ, и ученики старшихъ классовъ назывались студентами. Главное начальствующее лицо былъ ректоръ; ближайшее наблюде-

ніе за учениками и за ихъ содержаніемъ возлагалось на префекта и суперъ-интендента, которому поручался ближайшій надзоръ за благочиніемъ между питомцами, жившими въ бурсѣ, на квартирахъ и въ приходскихъ школахъ. Въ пособіе для присмотра за учениками назначались лучшіе изъ студентовъ и учениковъ, которые помогали учителямъ при повтореніи лекцій и объясненіи уроковъ ученикамъ низшихъ классовъ. Кромѣ обученія въ коллегіи, на наставникахъ лежала обязанность поучать народъ въ храмахъ и говорить поочередно проповѣди.

Ученики низшихъ классовъ, по приходѣ въ школу, давали отчетъ въ своихъ занятіяхъ своимъ товарищамъ — авдиторамъ, которые ставили имъ отмѣтки; затѣмъ учитель самъ повѣрялъ учениковъ, отмѣчалъ лѣнивыхъ и задавалъ новые уроки, по субботамъ требовалъ отчетъ за всю недѣлю, и тутъ же чинилась расправа. Кромѣ изученія уроковъ, ученики много практиковались въ письменныхъ упражненіяхъ и сочиненіяхъ, какъ въ классѣ (экзерциціи), такъ и во внѣклассное время (оккупаціи). Въ числѣ этихъ оккупацій были разборы и переводы съ латинскаго и греческаго на славянскій и русскій и обратно, а также сочиненіе рѣчей и стиховъ на латинскомъ, славянскомъ и польскомъ языкахъ. По окончаніи трети года въ низшихъ классахъ производились экзамены, а въ студенческихъ заведены были диспуты—частные, происходившіе по субботамъ, и публичные — въ концѣ каждаго года. Диспуты производились на латинскомъ языкѣ, имѣли главнымъ предметомъ обсужденіе какого-либо богословскаго или философскаго вопроса. Жители Кіева во множествѣ стекались на эти диспуты посмотрѣть на состязанія молодыхъ ученыхъ.

Такъ какъ основатель коллегіи и первые ея наставники воспитывались въ заграничныхъ академіяхъ и университетахъ, гдѣ въ это время господствовали схоластическіе методы и пріемы обученія, то естественно, что эти методы во всей полнотѣ были перенесены и въ Кіевскую коллегію, что вполнѣ отразилось и въ выборѣ предметовъ преподаванія и въ дошедшихъ до насъ, употреблявшихся въ то время въ коллегіи, учебникахъ. Предметами обученія были: законъ Божій, богословскія науки, риторика, піитика, діалектика, философія, нотное пѣніе, музыка и ариѳметика. Всѣ предметы, даже ариѳметика за исключеніемъ славянской грамматики и катехизиса, преподавались на латинскомъ языкѣ, на которомъ были составлены и учебники. Латинскій языкъ занималъ

первенствующее мѣсто — на немъ производилось обученіе, на немъ ученики и студенты писали сочиненія и вели диспуты, на немъ всѣ учащіеся были обязаны говорить между собою. Второе мѣсто занималъ славянскій языкъ,—на немъ изучалось священное писаніе, сочинялись учениками вирши и стихи силлабическимъ размѣромъ, на немъ же и произносили наставники проповѣди въ храмахъ Божіихъ. Польскій языкъ, хотя и не преподавался какъ особый предметъ вслѣдствіе своей общеизвѣстности, но и онъ употреблялся при письменныхъ упражненіяхъ и при произнесеніи рѣчей и хвалебныхъ стиховъ. Греческій же языкъ занималъ послѣднее мѣсто и преподавался въ очень ограниченныхъ размѣрахъ. Изъ наукъ особенно процвѣтало богословіе, а такъ какъ коллегія имѣла одною изъ главныхъ цѣлей противодѣйствовать уніи, то особенное вниманіе обращалось на спорные пункты вѣроученія. Катехизисъ изучался по изданному Петромъ Могилою сперва на польскомъ, а потомъ на славянскомъ языкѣ „Православному исповѣданію вѣры“. Риторика содержала, главнымъ образомъ, правила для расположенія и сочиненія рѣчей на разные случаи и похвальныхъ сочиненій разнымъ лицамъ; учебники по богословію были составлены по руководству Ѳомы Аквината, а всѣ руководства по философіи — по образцу Аристотеля; по славянскому языку употреблялись грамматики Зизанія и Смотрицкаго.

Благодаря высокому уму, образованію и энергіи основателя коллегіи, а также и ея наставниковъ, коллегія Петра Могилы при его жизни была главнымъ центромъ просвѣщенія не только для Кіева и Малороссіи, но и для всей Россіи — здѣсь была сосредоточена почти вся тогдашняя ученость, и многіе изъ воспитанниковъ коллегіи этого времени, получавшіе высшее современное образованіе, считались знаменитыми учеными; многіе изъ нихъ оставили дошедшіе до насъ свои труды и занимали впослѣдствіи въ ней должности учителей и начальствующихъ. Коллегія была приведена своимъ основателемъ въ такое цвѣтущее состояніе, что вскорѣ превзошла всѣ другія подобныя учебныя заведенія въ Польшѣ, сдѣлалась извѣстною за границей, и въ нее, какъ въ лучшую, приходили изъ всѣхъ окрестныхъ странъ получать и завершать свое высшее образованіе; ея питомцы уже не нуждались болѣе въ иностранныхъ университетахъ для довершенія своего образованія, а если и являлись въ иностранныя училища, то уже какъ опытные и просвѣщенные наставники.

Состояніе коллегіи по смерти Петра Могилы. Послѣ Петра Могилы († 1647) судьба его коллегіи начинаетъ мѣняться: хотя внутренняя научная жизнь коллегіи продолжаетъ итти попрежнему, благодаря тому, что начальствующими и учителями были питомцы той же коллегіи, получившіе свое образованіе при Петрѣ Могилѣ, но матеріальныя ея средства начинаютъ постепенно уменьшаться. Такъ, въ 1648 году, когда завязалась борьба запорожцевъ съ поляками, кіевское дворянство отказалось пособлять коллегіи, а нѣкоторыя, принадлежащія ей владѣнія опустошаются поляками; митрополиты, гонимые уніатами, уже не могли оказывать ей своего покровительства и пособія; наконецъ, бывшій въ 1658 году пожаръ истребилъ всѣ ея монастырскія и училищныя зданія. Хотя, благодаря содѣйствію царя Алексѣя Михайловича и лицъ, сочувствовавшихъ коллегіи, она была вскорѣ опять возстановлена, но во время войны съ царемъ московскимъ, когда Кіевъ нѣсколько разъ переходилъ то подъ русскую, то подъ польскую власть, она была окончательно разрушена въ 1665 году —не стало ни монастыря, ни коллегіи, погибли и всѣ привилегіи на ея вотчины. Монастырь и коллегія оставались четыре года въ развалинахъ и лишь съ 1669 г. они стали возрождаться, благодаря содѣйствію кіевскаго митрополита Іосифа и вспомоществованіямъ разныхъ лицъ (полковника Дворецкаго, гетмана Самойловича и пр.). Съ присоединеніемъ кіевской митрополіи подъ вѣдомство патріарха московскаго, коллегія снова вошла подъ покровительство и попеченіе кіевскихъ митрополитовъ. Въ 1690 годахъ гетманъ Мазепа подтверждаетъ за братскимъ монастыремъ многія изъ его прежнихъ вотчинъ, присоединяя еще отъ себя земельныя пожертвованія. Наконецъ, въ 1694 году братскій монастырь и коллегія были удостоены грамотою царей Іоанна и Петра Алексѣевичей. Эта грамота подтвердила за коллегіею всѣ имѣнія, пріобрѣтенныя ею отъ самаго начала ея существованія, ограждала наставниковъ и воспитанниковъ отъ обидъ и гражданской расправы, предоставивъ власть надъ ними духовному начальству; этою же грамотой былъ опредѣленъ на коллегію первый казенный окладъ, состоявшій въ 50 руб. денегъ и въ 50 четвертяхъ хлѣба на каждый годъ, отпускаемыхъ изъ кіевской казны и магазиновъ. Изъ этихъ денегъ временами стали давать вспомоществованіе наставникамъ, а до тѣхъ поръ профессора и учителя коллегіи, бывшіе и братьями монастыря, не получали никакого жалованья, ни доходовъ, довольствуясь лишь од-

нимъ полученнымъ изъ монастыря пропитаніемъ и одеждою; содержаніе же питомцевъ было еще бѣднѣе, и многіе изъ нихъ обезпечивали себя кондиціями и милостынями.

По мѣрѣ возстановленія коллегіи, въ ней возрождается и прежняя ея умственная и научная жизнь, она пріобрѣтаетъ прежнюю извѣстность даже за границею, въ нее снова стали стекаться для усовершенствованія ученики изъ Польши и изъ другихъ окрестныхъ странъ; ученики коллегіи этого періода не ограничиваютъ уже свою дѣятельность одною Малороссіей, а разносятъ свѣтъ просвѣщенія во всѣ страны русскаго царства, они служатъ защитниками православія не только на Западѣ противъ уніатовъ, но многіе являются столпами всей россійской Церкви, обуреваемой въ то время расколами. Петръ Великій въ грамотѣ, данной имъ коллегіи въ 1701 г., удостоилъ ее имени академіи, въ уваженіе къ оказываемымъ ею заслугамъ всей Россіи, а лучшіе изъ воспитанниковъ Кіевской коллегіи — св. Димитрій Ростовскій, Стефанъ Яворскій, Ѳеофилактъ Лопатинскій, Ѳеофанъ Прокоповичъ, Гавріилъ Бужинскій и др. своею многоразличною полезною дѣятельностью, украсили собою его царствованіе и содѣйствовали его правительственнымъ реформамъ.

Школы для элементарнаго обученія въ Малороссіи. Мандрованные дяки. Авторъ „Историко-статистическаго описанія Харьковской губерніи“, преосвященный Филаретъ, у котораго были подъ рукой всѣ мѣстные церковные архивы, говоритъ: „При обозрѣніи церквей мы видимъ, что въ Слободской Украйнѣ при многихъ церквахъ —въ 1732 году—были приходскія школы. По ставленническимъ дѣламъ видимъ, что здѣсь учились почти всѣ тѣ, которые послѣ исправляли должность причетниковъ при церквахъ, а потомъ иные поступали и въ священники. Понятно, что въ этихъ школахъ учили немногому—читать и писать“...

Въ томъ же упомянутомъ описаніи Харьковской губерніи о нѣкоторыхъ изъ перечисляемыхъ школахъ приводятся болѣе подробныя свѣдѣнія. Такъ, называя древнюю школу въ селѣ Боромлѣ, пр. Филаретъ говоритъ: „При Боромлянскомъ храмѣ соборномъ, Ахтырскаго уѣзда, существуютъ школы съ давнихъ временъ. Одинъ изъ уроженцевъ Боромли, сумскій іеродіаконъ Маркъ Мушенко, передъ посвященіемъ своимъ въ іеромонахи 1744 года, давалъ такое показаніе о себѣ: „по смерти отца своего остался онъ 5-ти лѣтъ и въ 1709 г. пошелъ въ училище въ городѣ Боромлѣ, церкви Рождество Богородицы въ школу, къ бывшему

въ то время дьячку Ивану Иванченко, своею волею“. Другой Черкашенинъ (казакъ изъ-за Днѣпра) уроженецъ села Криничнаго, монахъ сумскаго монастыря Дорофей въ 1749 г. показывалъ: „отъ роду ему 30 лѣтъ, книжному ученію и пѣнію обученъ онъ Ахтырскаго (слободско-украинскаго) полку села Тростинца дьячкомъ Петромъ, а по изученіи русской грамоты бывалъ онъ при церковныхъ школахъ дьячкомъ“. „Эти два показанія очень важны“, говоритъ пр. Филаретъ, собиравшій по крупицамъ изъ монастырскихъ и церковныхъ актовъ свѣдѣнія о старинныхъ школахъ харьковскихъ: „они говорятъ, что при церквахъ значительныхъ черкасскихъ (харьковскихъ) мѣстечекъ уже около 1700 года были школы, и учителями школъ были дьячки. Отсюда несомнѣнно, что выраженіе, такъ часто встрѣчающееся въ дѣлахъ о посвященіи діаконовъ и священниковъ черкасскихъ стараго времени „обученъ дьячкомъ“, означаетъ то же, что „обученъ въ церковной школѣ“. По справкѣ съ документами оказывается, что заведеніе школъ при церквахъ Слободской Украины (нынѣ Харьковской губерніи) современно самому ея населенію, и что это прекрасное учрежденіе принесено Черкассами изъ-за Днѣпра, гдѣ унія вынудила рано приняться за книги, чтобы быть въ состояніи бороться съ проповѣдниками уніи и іезуитами“.

Всеобщность существованія школъ въ Малороссіи утверждается несомнѣнными свидѣтельствами. Такъ, г. Крыжановскій въ своей замѣчательной статьѣ: „Очерки быта малороссійсскаго сельскаго духовенства въ XVIII вѣкѣ“, говоритъ: „На основаніи древняго обычая.., при каждой приходской церкви обучались по нѣскольку мальчиковъ, почти исключительно изъ безпріютныхъ сиротъ... Эти школяры обучались при домѣ дьячка, называвшемся поэтому школою, подъ руководствомъ самого же дьячка, носившаго поэтому титулъ бакаляря и директора“.

Статистическія описанія Малороссіи по восточную сторону Днѣпра, составленныя въ прошломъ столѣтіи, исчисляютъ школы, именно какъ принадлежность приходской церкви.

Благодаря г. Лазаревскому и автору статьи: „О старинныхъ школахъ....“, помѣщенной въ „Черниг. Епарх. Извѣст.“, которые свели эти статистическія данныя, мы видимъ, что въ Черниговскомъ полку (1748) были 144 школы, въ Нѣжинскомъ полку (1747) было 217 школъ, въ Лубенскомъ полку (1745) были 172 школы, въ Переяславскомъ (1741) было 98 школъ и проч.

По такимъ отрывочнымъ статистическимъ даннымъ, уцѣлѣвшимъ отъ прошлаго (XVIII) вѣка, можно судить о томъ, какъ широко были распространены народныя школы въ старинной Малороссіи, какъ, напр., въ Харьковѣ, Черниговѣ, Переяславлѣ, Изюмѣ, Бѣлгородѣ, Курскѣ, Старомъ Осколѣ и пр. Въ настоящемъ очеркѣ приводимъ краткія свѣдѣнія о малороссійскихъ школахъ XVII— XVIII вѣковъ.

„Распространено мнѣніе“, говоритъ Владимирскій-Будановъ, „что въ Малороссіи школы возникли поздно — вслѣдствіе давленія со стороны католической Церкви, или даже еще позднѣе — вслѣдствіе попытокъ ввести и распространить унію, т. е. въ самомъ концѣ XVI и началѣ XVII вѣка. Но люди, занимавшіеся исторіею братскихъ училищъ, давно уже открыли слѣды древняго существованія школъ. Уже митрополитъ Евгеній говоритъ объ этомъ исконномъ существованіи ихъ, какъ о фактѣ общеизвѣстномъ и не подлежащемъ спору. За нимъ о. Флеровъ пишетъ: „въ южной Россіи съ незапамятныхъ временъ существовала школы при церквахъ и монастыряхъ; но въ этихъ училищахъ обучали только чтенію и пѣнію“ Историкъ Кіевской академіи замѣчаетъ: „и прежде сего при знатнѣйшихъ церквахъ и монастыряхъ существовали школы; но, ограниченныя преподаваніемъ самыхъ первыхъ начатковъ ученія, онѣ мало отвѣчали современнымъ потребностямъ“.

Школу строили обыкновенно вмѣстѣ съ церковью, гдѣ жилъ панъ-дьякъ съ своими пѣвцами и церковными чтецами. Еще до сихъ поръ во многихъ мѣстахъ Малороссіи дома, гдѣ живутъ церковно-служители, называются школами. Дьякъ занималъ свое положеніе не по сословному своему происхожденію изъ духовнаго званія, а по должности, которая была доступна для всѣхъ сословій. При одной церкви могло быть два и даже три священника, но всегда былъ одинъ только дьякъ, избранный народомъ за хорошій голосъ, за надлежащее знаніе службъ церковныхъ и умѣнье вести ихъ благолѣпно и благочинно. Отъ дьяка же требовались таланты педагога, потому что онъ самъ занимался обученіемъ своихъ помощниковъ при исполненіи службъ церковныхъ и училъ какъ жившихъ въ школѣ, такъ и приходившихъ въ нее; онъ назывался также панъ-бакаляръ, а какъ начальникъ ея — панъ-дирехторъ. Въ школѣ жили безпріютныя сироты, приходящіе же въ школу были дѣти казаковъ и посполитыхъ, людей богатыхъ и бѣдныхъ. Въ школѣ житье было голодное, но у каждаго была надежда со временемъ

сдѣлаться дьякомъ, а потомъ выбраться и до священника. Нужно было только усвоить себѣ всю школьную премудрость, которая начиналась обыкновенно съ изученія букваря и расширялась по мѣрѣ изученія псалтыря и часослова, а также и всѣ напѣвы церковные. Многіе оставались на всю жизнь, исполняя низшія причетническія обязанности при церкви. Въ старинной малорусской школѣ ученіе сопровождалось нерѣдко наказаніями по тѣлу. Въ субботу обыкновенно отвѣчали бакаляру то, что было выучено въ теченіе недѣли, а виновный въ незнаніи выученнаго получалъ „субботника“. Слѣдовательно, и тогда исполнялись обычаи братскихъ школъ, и, хотя школа была суровая, но народъ предпочиталъ ее тѣмъ народнымъ училищамъ, которыя въ концѣ прошлаго столѣтія императрица Екатерина II начала заводить въ Малороссіи. Такое нерасположеніе народа къ этимъ училищамъ заключалось въ томъ, что они были разсадниками мелкаго чиновничества и всякаго рода канцелярскихъ сутягъ и ябедниковъ, а также народъ не находилъ въ нихъ удовлетворенія своимъ церковно-общественнымъ потребностямъ.

Такъ какъ въ народныя школы Малороссіи поступали также ученики Кіевской академіи и старинныхъ малорусскихъ школъ, то они, вынося съ собою характеръ воспитывавшихъ ихъ заведеній, удерживали и то направленіе, и тѣ привычки, которыя сообщала имъ школа, въ которой они воспитывались раньше. Извѣстно, что въ старину и Кіевская академія и братскія школы не были обезпечены отъ нужды и голоданія и нерѣдко пользовались сборомъ отъ доброхотныхъ подаяній, и большая часть бѣдняковъ должна была промышлять сама о себѣ. Многіе поступали на кондиціи въ дома шляхетныхъ людей въ качествѣ домашнихъ наставниковъ, другіе тѣснились по церковно-приходскимъ школамъ, получая отъ прихожанъ скудное вознагражденіе, и поневолѣ приходилось добывать средства къ жизни испрашиваніемъ подаянія. Нерѣдко они ходили по улицамъ города цѣлыми толпами, а въ праздники Рождества и Воскресенія Христова являлись въ дома обывателей съ поздравительными виршами и праздничными кантами. Когда же наступали лѣтнія каникулы, безпріютные бѣдняки расходились по всему краю, чтобы собрать какіе-нибудь денежные запасы на учебное время года. Многіе находили себѣ службу войсковыхъ писарей. Не мало было и такихъ, которые съ дерзновенною душой переступали черезъ порогъ панскаго дома въ качествѣ вольныхъ лю-

дей, а потомъ сами не знали, какъ вырваться на волю. Но главнымъ убѣжищемъ для всѣхъ странствующихъ школьниковъ была сельская школа: „школа всякимъ страннымъ домъ есть вольный“, гласитъ старинная народная пословица. Иные оставались въ приходѣ навсегда въ качествѣ дьяковъ или же помощниковъ мѣстнаго дьяка. Другіе постепенно усвоивали себѣ привычку къ бродячей жизни, особенно въ то время, когда и посполитый людъ пользовался правомъ вольнаго перехода отъ одного пана къ другому. Вмѣстѣ съ этимъ не представлялось страннымъ и кочеванье школьниковъ изъ одной школы въ другую. Изъ такихъ условій жизни выработалась въ старинной Малороссіи своего рода передвижная школа изъ бродячихъ школьниковъ, которые сами быстро превращались въ странствующихъ учителей. Въ Украйнѣ возникло даже весьма характерное названіе: „мандрованный дякъ“, т. е. странствующій учитель. Не ограничиваясь предѣлами Слободской Украйны, Гетманщины и Польши странствующіе дьяки ходили съ книжною сумою, разнося и собирая повсюду медъ книжной мудрости. Иногда на цѣлые годы оставался такой странникъ въ какомъ-нибудь селѣ въ качествѣ учителя, а потомъ опять идетъ дальше. „Онъ, Іоанникій“, читаемъ мы въ книгѣ преосвященнаго Филарета, „по изученіи славянскй грамоты, ходилъ по разнымъ мѣстамъ лѣтъ съ 27 въ дьяковскомъ званіи; русскаго письма, чтенію и пѣнію обученъ онъ мандрованнымъ дьякомъ Павломъ“. „Родился (Василій Жуковскій) Успенской церкви города Балаклеи, обучалъ школяровъ и крылосное пѣніе, и (сынъ его) жилъ при отцѣ своемъ въ школахъ въ томъ городѣ Балаклеѣ до возрасту своего и училъ, а по смерти отца своего живалъ въ томъ же Изюмскомъ полку, по разнымъ мѣстамъ въ школахъ“. „Въ селѣ Капустянцѣ былъ при Воздвиженской церкви, по черкасскому обыкновенію, дьякомъ, а онъ Алексѣй жительство имѣетъ въ селѣ Грункѣ (Полтавской губерніи) при церкви св. Михаила въ школѣ“. Эти истинные анахореты просвѣщенія, не имѣвшіе осѣдлости, лишь подъ конецъ жизни возвращались на родину, чтобы сложить на ней свои кости. Въ тѣ времена, когда книги считались рѣдкостью, было весьма важно, что ихъ знанія дѣлались общимъ достояніемъ Малороссіи.

Изъ сказаннаго выше видно, что уже самыя условія жизни могли выработать типъ „мандрованнаго дяка“. Въ „Украинской Старинѣ“ г. Данилевскимъ приводится такое объясненіе этого харак-

тернаго названія со словъ одного стариннѣйшаго жителя Харькова Т. И. Селиванова. „Учитель-дьякъ при школѣ, обучая будущаго такого же дьяка, обыкновенно говорилъ ему такую поговорку: „какъ станешь самъ учителемъ, учи такъ, чтобъ не отбилъ школы“, т. е. не открывай своему ученику всего, чтобъ ученикъ у тебя не отбилъ въ приходѣ школы и не сѣлъ бы на твое мѣсто. Вотъ этого-то всего, всей сути школьнаго познанія и добивались узнать разными хитростями у своихъ учителей поступающіе въ школы дьячки... Для этого-то, между прочимъ, они переходили изъ школы въ школу, бродили по селамъ, „мандровали“ по украински. Бродячій или „мандрованный дякъ“ являлся въ сельскую школу, притворялся ничего не знающимъ, узнавалъ часть нужныхъ свѣдѣній у одного учителя-дьяка, часть у другого, шелъ дальше и вскорѣ становился самъ знающимъ все, перехитривши своихъ учителей, изъ которыхъ каждый между тѣмъ выросъ на пресловутой поговоркѣ: учи такъ, чтобъ не отбилъ школы“... Владимирскій-Будановъ говоритъ, что странствующіе учителя имѣли и другое значеніе въ народномъ образованіи. „Хотя несомнѣнно, что при большей части церквей существовали свои школы, и что малороссійскія села весьма многочисленны, что деревень тамъ почти нѣтъ, и что въ каждомъ селѣ находится церковь, — но были однако церкви и безъ школъ, а также хуторныя поселенія безъ церквей. Для такихъ поселеній „мандрованный дякъ“ былъ тѣмъ, что мы теперь называемъ подвижною или переносною школою“.

Что касается предметовъ, преподававшихся въ школахъ Малороссіи, то это были: законъ Божій, чтеніе, письмо и пѣніе, а подъ конецъ и счисленіе; предполагаютъ также, что въ кругъ общаго обученія входила еще грамматика. Азбуковники показываютъ, что учитель XVII вѣка, подъ скрытою формою азбуки преподавалъ массу разнообразныхъ, но самыхъ необходимыхъ свѣдѣній, а педагогическая часть азбуковниковъ — нравственныя наставленія и религіозное образованіе даетъ истинное содержаніе элементарному образованію (о чемъ смотри гл. V, Азбуковники).

Школьная дисциплина была далека отъ форменныхъ, безсодержательныхъ требованій послѣдующихъ временъ; ея цѣль—пріученіе дѣтей къ опрятности и благопристойности, какъ относительно себя самихъ, такъ и относительно школы. Работы въ школьномъ домѣ возлагались на самихъ учениковъ и простирались на всѣхъ равно и всѣхъ равно пріучали къ физическому труду. Книги, по

которымъ учились въ школѣ, составляли предметъ особой заботливости: онѣ не брались учениками домой, но оставлялись по окончаніи урока въ школѣ, — сдавались школьному старостѣ. Школьные порядки того времени проникнуты религіозною обрядностью и отчасти монастырскою строгою важностью. Какъ дисциплина и нравственность, такъ рвеніе къ занятіямъ поддерживалось наказаніями, свойственными вѣку, при чемъ не одна угроза поддерживала школу, значительную роль играетъ въ этомъ стыдъ предъ товарищами.

Содержаніе школъ и помѣщаемыхъ въ нихъ школьниковъ извлекалось или изъ общихъ средствъ прихода, или изъ недвижимыхъ имуществъ, спеціально приписанныхъ къ школѣ. Собственно домашнее хозяйство обходилось недорого, потому что всѣ работы возлагались на школьниковъ.

Что касается до содержанія собственно учителей, то оно было двоякое: во-первыхъ, какъ должностного лица общины, во-вторыхъ, какъ вознагражденіе собственно за учительскую дѣятельность, состояло изъ платы за обученіе каждаго мальчика по частному условію съ родителями. Плата за обученіе въ XVIII вѣкѣ была самая ничтожная; слѣдующій учителямъ грамоты за школьные труды платежъ производился отъ родителей ихъ учениковъ, по старинному обыкновенію, покнижно, а не помѣсячно.

Переходъ отъ грамматики къ часослову и отъ часослова къ псалтырю былъ настоящимъ праздникомъ и для наставниковъ, и для ихъ питомцевъ: учитель получалъ горшокъ съ кашей, осыпанный сверху деньгами; ученикамъ дарили родители по пятаку или по гривнѣ мѣди. Обычай этотъ подъ именемъ „каша“ уцѣлѣлъ кое-гдѣ и теперь, какъ уцѣлѣли и старинные учебники, и народные наставники и наставницы. Жалованье учителю выдавалось также въ видѣ подарковъ, припасовъ натурою.

ГЛАВА V.

Училища въ сѣверо-восточной Руси въ XVII столѣтіи.

Школы для элементарнаго обученія. — Патріархъ Филаретъ Никитичъ. — Чудовское училище. — Епифаній Славинецкій. — Спасская школа. — Верхняя типографія. — Сочиненія Полоцкаго. — Типографское греческое училище. — Планъ высшаго училища. — Выборъ учителей для академіи. Братья Лихуды. — Открытіе славяно-греко-латинской академіи и дѣятельность братьевъ Лихудовъ. — Академія по удаленіи изъ нея Лихудовъ. — Дѣятельность Лихудовъ въ Новгородѣ. — Азбуковники. — Уставъ Луцкой школы. — Буквари.-Букварь Бурцева. — Букварь Полоцкаго. — Букварь Истомина. — Букварь Лихудовъ. — Свѣдѣнія изъ грамматики. — Математическія познанія. — Свѣдѣнія изъ географіи, космографіи и естествознанія. — Физіологъ. — Историческія свѣдѣнія. — Лѣтопись. — Степенныя книги. — Разрядныя записки. — Куранты. — Хроника Софоновича. — Синопсисъ. — Царственныя и Потѣшныя книги. — Языкознаніе. — Общій характеръ и направленіе русской школы въ допетровскую эпоху.

Школы для элементарнаго обученія. Относительно состоянія народнаго образованія въ нашемъ отечествѣ въ описываемую эпоху г. Владимирскій-Будановъ въ своемъ сочиненіи: „Государство и народное образованіе“, которымъ мы и воспользовались въ настоящемъ очеркѣ, говоритъ слѣдующее: „.... до всеобщаго оживленія элементарнаго образованія въ XVII вѣкѣ приходскія школы несомнѣнно продолжали свое бытіе, данное имъ еще въ X вѣкѣ. Постоянно повторяющаяся аксіома, что татарское иго пресѣкло естественный ходъ просвѣщенія на Руси, совершенно вѣрна, но вовсе не относительно элементарнаго образованія. Иго это прекратило существованіе большихъ городскихъ школъ, т. е. истребило зарождавшіеся начатки средняго и высшаго образованія. Именно въ этомъ смыслѣ говорятъ отцы собора 1551 года: „а прежде сего въ Россійскомъ царствѣ на Москвѣ и въ Великомъ Новгородѣ и по инымъ градомъ многія училища бывали“. Ни они, ни Геннадій никогда не утверждали, что грамотность прекратилась; всеобщія жалобы XVI и XVII вѣковъ имѣютъ другой смыслъ, именно тотъ, что элементарное образованіе недостаточно для правильнаго удовлетворенія потребностямъ Церкви и государства. Что общины не могли совсѣмъ забыть свою старую обязанность въ отношеніи къ народному образованію, это видно изъ того, что по требованію церковнаго права „приходскимъ священникамъ вмѣнялось въ обязан-

ность изъ полезныхъ книгъ почерпать знаніе вѣры и учить малыхъ дѣтей въ домѣ, а всѣхъ въ храмѣ“. И дѣйствительно, житія святыхъ, заключающія въ себѣ драгоцѣнныя черты для бытовой исторіи, не разъ рисуютъ намъ такую картину элементарной школы (въ татарскую эпоху): „вдану бывшу ему (св. Іонѣ, 1458—1470) нѣкоему діакону наказатися св. книгамъ... аще когда отъ учителя исхождаше со множествомъ учениковъ, улица града къ дому ему приходити бываше и тогда всѣмъ яко дѣтемъ игранію радующимся, той (Іона) вдалѣ отъ нихъ стояти обычай имяше“. Число духовенства не только не сокращалось съ эпохи татаръ, но постепенно возрастало и дошло ко временамъ Петра Великаго до едва вѣроятной степени. Но они были, по крайней мѣрѣ, люди грамотные, и по свидѣтельству Кормчей XVI вѣка (въ посланіи патріарха Германа къ русскому митрополиту Киръ-Леонтію, октября 1228 года, о непосвященіи рабовъ въ духовный санъ), всѣ эти лица обыкновенно отдавались „учителемъ... учити священной грамоты“, хотя, какъ мы знаемъ, это ученіе было плохо и недостаточно.

До XVII вѣка въ Московской Руси сохранились элементарныя школы (и только онѣ), при чемъ элементарное образованіе, благодаря отсутствію средняго и высшаго, понизилось до сообщенія безжизненной грамотности, и притомъ неполной и неточной. Высокая цѣль всякаго образованія — возбужденіе умственнаго и нравственнаго развитія — забывалась. Въ XVII вѣкѣ, при тѣснѣйшемъ сближеніи восточной Руси съ западною (въ смутное время, въ эпоху войнъ Михаила Ѳеодоровича съ Польшею, особенно со времени присоединенія Малороссіи), элементарныя школы оживились внутренно и распространились въ своей численности. Вліяніе западной Руси въ этомъ случаѣ не можетъ подлежать никакому сомнѣнію“.

Судя по значительному числу грамотныхъ людей въ описываемое время въ Москвѣ и разныхъ мѣстахъ Московскаго государства (см. гл. III, извлеченіе изъ статьи проф. Соболевскаго: „Образованность Московской Руси XV—XVII вѣковъ), а также заключая по большому количеству азбуковниковъ и букварей и множеству азбукъ, особенныхъ въ каждой мѣстности Россіи, равно какъ и основываясь на изысканіяхъ объ элементарныхъ школахъ этого періода, обнародованныхъ въ послѣднее время, какъ-то: проф. Соболевскаго, Мордовцева, Извѣкова, Владимирскаго-Буданова, Крестинина, Борисова, пр. Филарета, Данилевскаго и др., должно заключить, что въ Россіи въ описываемую эпоху было достаточное число элементар-

ныхъ частныхъ школъ. Азбуковники же даютъ указанія на способъ обученія, объемъ и методъ преподаванія предметовъ, изучавшихся въ школахъ, и знакомятъ съ тѣми нравственными наставленіями, которыми руководствовалась допетровская школа.

Часословы и псалтыри, говоритъ г. Владимирскій-Будановъ, открывали собою ту область знаній, въ которой такъ сильна была допетровская Русь. Конечно, основная часть первоначальнаго обученія заключалась и въ XVII вѣкѣ въ азбукѣ, часовникѣ, псалтырѣ, письмѣ и пѣніи, а подъ конецъ въ счисленіи. Это мы могли бы изучать на живыхъ примѣрахъ недавней дѣйствительности во всѣхъ углахъ Россіи. Но вопросъ состоитъ въ томъ, признавались ли эти предметы обученія конечными цѣлями его, или только средствомъ для пріобрѣтенія знаній и нравственнаго развитія. Только въ послѣднемъ случаѣ элементарное образованіе заслуживаетъ имени образованія. И, дѣйствительно, только невѣжественные преподаватели могли ограничиваться голою азбукою, а потомъ неосмысленнымъ чтеніемъ псалтыря и часослова (какъ это сдѣлалось обычнымъ послѣ, когда лучшія педагогическія силы уже отвлечены были къ среднимъ училищамъ). Азбуковники показываютъ, что учитель XVII вѣка, подъ скрытою формою азбуки, преподавалъ массу разнообразныхъ, но самыхъ необходимыхъ свѣдѣній. Сверхъ того, педагогическая часть азбуковниковъ — нравственныя наставленія и религіозное образованіе, для котораго часословъ и псалтырь первоначально служили средствомъ, а не цѣлью,—даютъ истинное содержаніе элементарному образованію.

Переходя къ вопросу объ устройствѣ школъ описываемаго времени, приводимъ слова г. Мордовцева, который изъ разсмотрѣнія допетровскихъ учебниковъ пришелъ, между прочимъ, къ слѣдующему выводу: „самое первое, что мы видимъ при чтеніи азбуковниковъ, это существованіе отдѣльныхъ училищъ, особыхъ домовъ, гдѣ собиралось русское юношество для наученія книжному дѣлу. Были ли для этого построены особыя зданія на общественный счетъ или на частное иждивеніе, или мѣстомъ обученія были дома и квартиры самихъ наставниковъ, положительно этого мы рѣшить не можемъ; но что дѣти собирались въ извѣстномъ домѣ, въ училищѣ, и занимались тамъ ученіемъ до вечера или до вечеренъ, потомъ расходились по домамъ, — это достовѣрно и доказывается очень многими мѣстами азбуковниковъ... Не рѣшаемся утверждать также и того, чтобы дѣти во все время своего обуче-

нія находились безотлучно въ самихъ зданіяхъ училища: можетъ быть, это было прежде, но въ XVII вѣкѣ дѣти приходили изъ дому утромъ и послѣ обѣда, находясь въ остальное время при родителяхъ“. Дѣйствительно, слѣдующее наставленіе азбуковниковъ не оставляетъ никакого сомнѣнія въ существованіи открытыхъ училищъ:

„Въ дому своемъ, возставъ отъ сна, умыйся,

Прилунившимся плата краемъ добрѣ утрися,

Въ поклоненіи св. образомъ продолжися,

Отцу и матери низко поклонися,

Въ школу тщательно иди

И товарища своего веди.

Въ школу съ молитвою входи,

Такоже и вонъ исходи“.

Это же указываетъ вмѣстѣ и на то, что училища, о которыхъ идетъ рѣчь, были училищами приходскими. Все дневное распредѣленіе времени школьниковъ подтверждаетъ связь училищъ съ приходомъ и приходскою церковью:

„Звонъ къ церковному пѣнію егда слышите,

Ученіе оставите, усердно тамо поспѣшите;

Знаеми всѣмъ тамо кроткимъ стояніемъ бывайте,

Понеже вси знаютъ, яко въ школѣ пребываете“.

Противорѣчія указаній азбуковниковъ, съ одной стороны, на пансіонскій бытъ училищъ (есть указанія на общественные столы и на возможность наблюденій за учениками во время сна), съ другой стороны—на открытый способъ устройства училищъ, служатъ новымъ подтвержденіемъ приходскаго ихъ характера.

Училище въ одно и то же время было и открытымъ для всѣхъ желающихъ, и закрытымъ для сиротъ, призрѣваемыхъ общиною. Тѣснѣйшая связь школы съ церковью, богослужебное распредѣленіе времени учениковъ, не оставляетъ никакого сомнѣнія, что школы были приходскими: въ дни праздничные ученики, идя въ церковь, заходятъ въ школу, гдѣ, отвѣтивъ заданный урокъ и проговоривши новый лишь трижды, выслушивали „разныя поученія и объясненія праздниковъ, затѣмъ отходили въ церковь“.

Хотя предполагать всеобщее распространеніе элементарнаго образованія въ древней Руси по словамъ г. Владимирскаго-Буданова было бы странно, но нельзя сомнѣваться, что люди всѣхъ состоя-

ній имѣли совершенно одинаковый доступъ къ общественному образованію, не исключая и рабовъ, которыхъ, можетъ быть, учили даже съ особеннымъ усердіемъ, потому что рабовладѣльцы обыкновенно обращали холоповъ въ домашнихъ учителей для собственныхъ дѣтей, для замѣщенія мѣстъ священническихъ въ церквахъ, отъ нихъ зависимыхъ, для управленія имѣніями и для веденія исковъ въ судахъ по своимъ дѣламъ; даже сословіе наемныхъ адвокатовъ обыкновенно состояло изъ холоповъ и домашней прислуги полусвободнаго состоянія. Замѣнять общее элементарное образованіе домашнимъ могли лишь немногія лица, и притомъ уже позднѣе, когда вообще домашнее образованіе въ сѣверной Руси отодвинуло на второй планъ общинно-приходское. Хотя по Стоглаву цѣлью школьнаго обученія должно быть замѣщеніе священническихъ и вообще церковническихъ мѣстъ, но эта цѣль не есть единственная, а лишь высшая, по сознанію того времени. Замѣщеніе церковно-служебныхъ мѣстъ остается цѣлыо элементарнаго обученія только въ томъ смыслѣ, что потребность въ священникахъ, и церковномъ причтѣ была для общинъ того времени самою настоятельною. Тогдашнія школы нельзя назвать духовными, потому что въ священники поступали лица всѣхъ классовъ, живущихъ въ приходѣ, а причетники нанимались общиною. Разумѣется, что для дѣтей изъ духовнаго званія представлялось болѣе побужденій учиться грамотѣ, чѣмъ для дѣтей прочихъ сословій, потому что по стариннымъ представленіямъ „поповъ сынъ, грамотѣ не ученый, есть изгой, т. е. лицо, лишенное правъ въ общинѣ“. Этимъ объясняется и постепенное возникновеніе наслѣдственной передачи священническихъ мѣстъ, сначала существовавшей фактически, а потомъ признанной какъ бы обычнымъ правомъ. По общему правилу о выборахъ, дѣйствовавшему до самыхъ узаконеній Петра о духовныхъ мѣстахъ, всякое лицо, обладавшее свѣдѣніями, которыя составляли тогда область элементарнаго образованія, имѣло одинаковыя права на посвященіе въ духовный санъ.

Букварныя великорусскія училища XVII вѣка отнюдь не были духовными по составу учениковъ, а напротивъ, всесословными. Г. Мордовцевъ говоритъ: „важное свидѣтельство читаемъ мы въ азбуковникахъ относительно того, въ какихъ слояхъ русскаго общества было распространено если не образованіе, приличное тому времени, то по крайней мѣрѣ грамотность“. Въ одномъ азбуковникѣ сама мудрость, поучая юношество и совѣтуя родителямъ

всѣхъ состояній и званій, даже землевладѣльцамъ, отдавать своихъ дѣтей въ наученіе къ ней и прехитрой словесницѣ, говоритъ между прочимъ: „сего ради присно глаголю и глаголя не престану людямъ благочестивымъ во слышаніе, всякаго чина же и сана, славнымъ и худороднымъ, богатымъ и убогимъ, даже и до послѣднихъ земледѣльцевъ, да своя неискусозлобныя дѣти на... благоразумное ученіе вдаютъ; не оскорбляйся убо, ниже печаль си имѣютъ о невѣжествующихъ и грубородныхъ отроковъ, но и сихъ удобь отдавайте“. „Конечно“, прибавляетъ авторъ, „по этимъ словамъ нельзя еще дѣлать заключеній о распространеніи грамотности между поселянами; но, что такое явленіе считалось уже возможнымъ въ то время въ нашей старой Руси, это неоспоримо. Впрочемъ, намъ довольно и того, если мы знаемъ, что въ школахъ допетровской Руси могло обучаться юношество всякаго состоянія и всѣхъ сословій, начиная отъ знати до послѣднихъ земледѣльцевъ“.

Въ документахъ того времени мы рѣдко находимъ извѣстія о числѣ обучавшихся; но азбуковники указываютъ не разъ на тѣсноту школьныхъ помѣщеній:

„Данное тебѣ учителемъ кое мѣсто,

Ту житіе твое да будетъ вмѣстно;

Дружняго мѣста не восхищай

И товарищевъ своихъ не утѣсняй“.

Общественный характеръ школъ въ XVIII вѣкѣ, когда высшіе и зажиточные классы (дворяне, купцы) получали образованіе вмѣстѣ съ низшими, послужилъ, какъ извѣстно, богатымъ матеріаломъ для издателей сатирическихъ журналовъ второй половины этого вѣка. Мысль о всеобщемъ распространеніи грамотности въ древней Руси можетъ оказаться вѣрною въ примѣненіи къ посадскому населенію, въ особенности относительно сѣверныхъ городовъ. Г. Борисовъ замѣчаетъ о грамотности посадскихъ городовъ Шуи въ XVII вѣкѣ: въ одной выборной записи шуянъ имѣются документы, въ которыхъ подписалось до сорока лицъ посадскихъ людей; въ челобитной шуянъ, поданной на имя царя Алексѣя Михайловича, изъ посадскихъ людей приложено 20 рукъ.

Изъ изысканій г. Владимирскаго-Буданова о народномъ образованіи въ Россіи, слѣдуетъ, что до Петра Великаго не существовало на Руси принудительнаго обязательства посѣщать школу, но, что обязательность образованія, начиная уже съ перваго возник-

новенія школъ, вытекала изъ историческихъ основъ отношенія общества къ семьѣ и не имѣетъ ничего общаго съ обязательностью, установляемою закономъ. Всѣ требованія относительно образованія дѣтей предъявлялись къ общинамъ и элементарному обученію, которое, разумѣется, не въ состояніи было удовлетворить имъ. Между семьею и общиною не стояло никакихъ принудительныхъ предписаній закона. Дѣятельность общины относительно народнаго образованія выражалась въ сообщеніи прихожанамъ условій, облегчающихъ доступъ къ элементарному образованію, а именно, прежде всего, въ пріобрѣтеніи учителей.

Должность учителя соединялась въ одномъ лицѣ съ другими должностями по приходу—общиннаго секретаря (дьяка) и церковнаго дьячка. Такъ какъ обѣ онѣ необходимо существовали въ каждой общинѣ, то присутствіе учителя въ приходѣ было явленіемъ нормальнымъ и постояннымъ. Г. Сухомлиновъ пишетъ: „испоконъ вѣка учительствомъ промышляли дьячки, и званіе дьячка до того слилось въ понятіи народа съ учительствомъ, что самыя крутыя мѣры не въ состояніи были подорвать довѣрія къ дьяковскимъ школамъ. Дома, гдѣ живутъ дьячки, народъ въ разныхъ мѣстахъ Малороссіи до сихъ поръ называетъ школами“. Въ школахъ учили дьячки, гдѣ они и жили.

Дьячки, по званію школьныхъ учителей, назывались „бакалярами“ и „дирехтурами“—какъ распорядители школы. Эти учители-дьяки избирались приходами, которые заключали съ каждымъ изъ нихъ словесный или формальный договоръ. Дьякъ —школьный учитель—занимаетъ обыкновенно второе мѣсто послѣ лица, облеченнаго общинною властью. Иногда, впрочемъ, учительство довѣрялось другимъ духовнымъ лицамъ, исправлявшимъ штатныя обязанности; такъ распоряжался Стоглавый соборъ, такъ существовало это и на дѣлѣ во многихъ случаяхъ. Жены заштатныхъ священниковъ и дьяконовъ обучали дѣвочекъ въ тѣхъ же школахъ.

Лицо, соединявшее земскую или церковную должность съ должностью учителя, не обязано было обучать дѣтей общины безплатно. Элементарное образованіе ни для кого не было мнимо даровымъ, т. е., общинная власть не собирала школьнаго налога и не платила учителямъ жалованья. Каждый родитель заключалъ съ учителемъ сдѣлку совершенно въ такихъ же формахъ, въ какихъ совершались прочія гражданскія сдѣлки въ эпоху господства обычнаго права, т. е. приглашалъ одного или двухъ свидѣтелей, въ присут-

ствіи коихъ и заключалъ условіе; затѣмъ, на окончательномъ экзаменѣ присутствуютъ тѣ же самые свидѣтели и рѣшаютъ —честно ли выполненъ договоръ со стороны наставника. Сами уставы приравниваютъ этотъ порядокъ одному изъ видовъ договора личнаго найма: „такой порядокъ соблюдаютъ и всѣ другіе ремесленники, ибо не только сына, но и слугу поручаютъ мастеру при людяхъ и порядкомъ...“ Содержаніемъ договора служили условія о томъ, чему учить, и въ какой срокъ; упоминалось о могарычѣ (договорная плата), поминкѣ (добавочная плата за исполненіе части условій). Общинная власть вовсе не оставалась чуждою этимъ сдѣлкамъ. Свидѣтелями при заключеніи упомянутыхъ договоровъ были „сосѣди“—вся мѣстная община. Когда приглашались они на окончательный экзаменъ, то и общество въ состояніи было судить—правильно ли поступаетъ наставникъ, находя безполезнымъ дальнѣйшее пребываніе ученика въ школѣ.

Въ значительной части случаевъ этотъ надзоръ общины за дѣятельностью школы проявлялся въ формахъ контроля общественнаго мнѣнія. Старинные учебники содержатъ множество образцовъ привѣтствій лицамъ, посѣщавшимъ школу. Это были „благодѣтели“, вліятельные люди общины. Азбуковникъ наставляетъ: когда входитъ постороннее лицо, всѣ должны встать при его появленіи, и одинъ изъ прилежнѣйшихъ учениковъ, поклонившись посѣтителю, говоритъ рѣчь, приличную мѣсту и времени. Не даромъ наставникъ, поощряя учениковъ къ чистоплотности и благонравію, постоянно ставитъ имъ на видъ: „что скажутъ о школьной чистотѣ посѣтившіе школу, что подумаютъ прихожане о школѣ, когда ученики въ церкви будутъ шалить и проч.“.

Впослѣдствіи, когда правительство стало преслѣдовать прямыми и косвенными мѣрами приходскія школы, всѣ учителя-мастера превратились просто въ мастеровъ, вольнонаемныхъ слугъ; но это явленіе позднѣйшее, оно принадлежитъ XVIII и XIX вѣкамъ.

Учителей приготовляла та же самая школа, въ которой впослѣдствіи они сами преподавали. Отсюда традиціонная передача свѣдѣній въ томъ же объемѣ, въ какомъ издавна укоренились они на Руси вліяніемъ греческихъ миссіонеровъ.

Старшимъ и болѣе практичнымъ, болѣе честнымъ изъ школяровъ давались названія подьячихъ, т. е. помощниковъ дьячка, другимъ —псаломщиковъ, клиросниковъ и т. п. Инымъ долго не счастливилось; они доживали до 30-лѣтняго и долѣе возраста въ

званіи школяровъ все въ качествѣ кандидата на должность дьячка-учителя.

Учитель-дьякъ при школѣ, обучая будущаго такого же дьяка, обыкновенно говорилъ ему такую поговорку: какъ станешь учителемъ, учи такъ, чтобы не отбилъ школы. „Учимся у мастеровъ“, говорятъ будущіе пастыри и учители: „намъ больше учиться негдѣ“, какъ свидѣтельствуетъ Стоглавъ. Вслѣдствіе этого: а) элементарное обученіе не растетъ вмѣстѣ съ историческимъ ростомъ общества; кромѣ элементарныхъ, не было другихъ учебныхъ заведеній, которыя постоянно распространяли бы новыя и высшія свѣдѣнія; б) существовала опасность постояннаго, хотя и медленнаго регрессивнаго движенія. „Учи такъ, чтобы не отбилъ школы“, т. е., не открывай своему ученику всего, чтобы ученикъ не сѣлъ на твое мѣсто. Вотъ этого-то всего и добивались ученики разными хитростями у своихъ учителей. Что такія именно стремленія замѣчались у наставниковъ-мастеровъ того времени, на это намекаетъ самъ Стоглавъ, настаивая съ особеннымъ удареніемъ на томъ: „такожъ бы учили своихъ учениковъ... сколько сами умѣютъ, ничтоже скрывающе, но отъ Бога мзды ожидающе“. Этимъ наиболѣе объясняется упадокъ элементарныхъ знаній въ Московской Руси, несомнѣнно замѣчаемый съ XVI вѣка.

При автономической разрозненности общинъ въ дѣлѣ народнаго образованія, единство его является лишь единствомъ задачъ, взглядовъ на него всего народа, а не единствомъ исполненія: школа, случайно попавшая въ хорошія руки стояла много выше сосѣднихъ, но не обнаруживала на нихъ никакого вліянія. Противъ этого зла существовало съ древнѣйшихъ временъ одно средство — это переходъ учителей съ мѣста на мѣсто. Мы знаемъ, что въ XVI вѣкѣ обученіемъ пѣнію занимались особые мастера, „пѣти зѣло гораздые“, распѣвщики и творцы, которые смотрѣли на свое занятіе, какъ на ремесло, ходили по городамъ, собирали къ себѣ учениковъ и обучали ихъ пѣнію. Въ Украйнѣ возникло даже весьма характерное названіе „мандрованный дякъ“, то-есть странствующій учитель (см. гл. IV, школы Малороссіи). Подобные странствующіе учителя были и въ Москвѣ въ XVII и XVIII вѣкахъ. „Въ 1745 г. вышелъ въ Москву и имѣлся праздно, питаясь ученіемъ господскимъ и прочихъ дѣтей“, показывалъ о себѣ въ 1755 году дьяконъ Василій Анисимовъ въ Московской консисторіи. Дьячокъ Петровъ на допросѣ показалъ, что ему отъ роду 38

лѣтъ, при той Воскресенской церкви находился по 1758 годъ и отъ церкви отошелъ для лучшаго пропитанія себя и дѣтей своихъ „въ разныхъ господскихъ домахъ обучая людей ихъ грамотѣ, писать и пѣть изъ подлежащей платы“.

Когда впослѣдствіи училища, основанныя корпораціями и частными лицами, возвысились до степени среднихъ и высшихъ учебныхъ заведеній, наступила другая эпоха для элементарныхъ школъ. Тогда эти послѣднія могли заимствовать, и дѣйствительно заимствовали, учителей изъ первыхъ. „Іовъ Борецкій — воспитанникъ и ректоръ Львовскаго училища, поступивъ во священники въ Кіевскую Воскресенскую церковь, преобразовалъ приходскую школу этой церкви такъ, что она вскорѣ заслужила уваженіе образованныхъ людей“.

Только этимъ же путемъ могли попасть въ села Московскаго государства попы, знающіе грамматику и риторику. Въ ноябрѣ 1616 года была выдана слѣдующая царская грамота: „По нашему указу взяты были къ намъ въ Москву изъ Троицкаго Сергіевскаго монастыря канонархистъ —старецъ Арсеній, да села Клементьева попъ Иванъ для исправленія книгъ печатныхъ и Потребника. И мы указали исправленіе Потребника поручить тебѣ архимандриту Діонисію, и съ тобою Арсенію и Ивану и другимъ духовнымъ разумнымъ старцамъ, которымъ подлинно извѣстно книжное ученіе, грамматику и риторику знаютъ“. Уже въ началѣ XVII вѣка были въ Москвѣ епископы изъ Малороссіи, которые старались назначать священниковъ своею властью, а не по выбору прихожанъ. Въ XVIII вѣкѣ, когда въ Харьковѣ существовалъ уже коллегіумъ, между нимъ и этими народными школами не могла не возникнуть нѣкоторая связь. Учителями въ нихъ иногда появляются воспитанники коллегіума. Но такая солидарность между низшими и высшими училищами существовала не вездѣ и недолго; солидарность господствовала лишь въ училищахъ, основанныхъ корпораціями и частными лицами; что же касается до основанныхъ правительствомъ, то они подчиняли своихъ воспитанниковъ такимъ условіямъ, которыя не позволяли имъ быть попрежнему единственными и сносными народными учителями. Учительство въ народной школѣ не было уже приготовленіемъ къ священству: лучшіе воспитанники семинарій прямо посвящались во священники; негодные вербовались въ военную службу или поступали въ дьячки, при чемъ, промышляя попрежнему учительствомъ, довели приходское образованіе до совер-

шейнаго упадка, а званіе учителя-мастера до заслуженнаго презрѣнія. Хотя по свѣдѣніямъ своимъ они все-таки были выше прежнихъ наставниковъ, учившихся лишь въ народныхъ школахъ, но свѣдѣнія эти оказывались совершенно непригодными.

Что касается до содержанія учителей, то оно было двоякое: во-первыхъ, оно было общественное, какъ должностного лица общины, во-вторыхъ, какъ вознагражденіе собственно за учительскую дѣятельность, состояло изъ платы за обученіе каждаго мальчика по частному условію съ родителями. Народъ, какъ извѣстно, предпочитаетъ до сихъ поръ платить за ученіе и мало цѣнитъ ученіе безплатное. Вознагражденіе это, въ своихъ формахъ, уцѣлѣло съ древнѣйшихъ временъ до сихъ поръ. Уже по словамъ Геннадія, „первое (учитель) изучитъ ему (ученику) вечерню; ино то мастеру принести каша, да гривна денегъ; а завтрени тоже, а и свыше того; а часы особно; да тѣ поминки опроче могарца, что рядилъ отъ него“. Въ такомъ же видѣ изображается эта плата и во второй половинѣ XVIII вѣка Крестининымъ: „слѣдующій учителямъ грамоты за школьные труды платежъ производится отъ родителей ихъ учениковъ, по старинному обыкновенію, покнижно, а не помѣсячно. Въ прежніе годы платили имъ за азбуку по 10 к. за часословъ по 60 к. и по 70 к., за псалтырь по 1 р., за письмо также по 1 р. Въ нынѣшнее время таковые платежи возвысились вдвое и больше за каждую книгу. Но симъ платежомъ въ здѣшнихъ мѣстахъ самый исправный и прилежный учитель грамоты содержать себя не можетъ, за дороговизною съѣстныхъ припасовъ и другихъ вещей, къ содержанію человѣческой жизни необходимыхъ“. Вслѣдствіе сего учительство и перешло въ руки полуграмотныхъ женщинъ. „Плата за обученіе въ XVIII вѣкѣ, по словамъ г. Воронова, была самая ничтожная: въ столицѣ брали по 1 руб. въ мѣсяцъ и менѣе, или за выучку, за чтеніе отъ 4 до 6 руб., а за правила ариѳметики 3 рубля“.

То же самое существовало и въ Малороссіи какъ въ старое время, такъ и въ концѣ XVIII вѣка. Жалованье учителю выдавалось также въ видѣ подарковъ, припасовъ натурою. Упомянутое явленіе отличалось одинаковымъ характеромъ какъ въ юго-западной, такъ и въ восточной Руси.

Содержаніе народныхъ учителей сдѣлалось со временемъ крайне недостаточнымъ, и самое обученіе совершенно неудовлетворительнымъ и даже уродливымъ (по свидѣтельству Крестинина), когда

народное учительство отдѣлилось отъ другихъ общественныхъ должностей, когда оно попало въ руки малограмотныхъ стариковъ и старицъ — частныхъ лицъ. Но этотъ переворотъ (хотя неповсемѣстный и неполный) совершился рядомъ правительственныхъ мѣръ въ XVIII вѣкѣ.

Въ центральныхъ областяхъ Московскаго государства общины перешли сначала въ полузависимое, а потомъ совершенно несвободное отношеніе къ землевладѣльцамъ. Въ XVII вѣкѣ и даже въ первой половинѣ XVIII мѣстные обыватели еще пользовались нѣкоторымъ самоуправленіемъ, но съ того времени, когда въ общинахъ водворяются частные землевладѣльцы, начинаютъ существенно измѣняться не только частныя, но и общественныя права общины. Съ переходомъ правъ общины къ землевладѣльцу переходятъ на него и всѣ тѣ обязанности по народному призрѣнію и образованію, которыя прежде лежали на общинѣ. Въ перечнѣ школъ Малороссіи не разъ упоминается о школахъ приходскихъ во владѣльческихъ имѣніяхъ. Владѣлецъ поддерживалъ общинныя учрежденія въ ихъ прежнемъ видѣ; онъ оставлялъ школы въ домахъ причетниковъ и даже лично пользовался этими школами, посылая въ нихъ своихъ дѣтей.

Учителя нанимаются для нихъ самимъ владѣльцемъ, школы помѣщаются въ его дворѣ, обученіе становится домашнимъ. На все это ясно указываютъ административные акты XVIII вѣка: „Отъ церкви отошелъ (говоритъ дьячекъ Петровъ) и пребывалъ въ разныхъ господскихъ домахъ, обучая людей ихъ грамотѣ, писать и пѣть изъ подлежащей платы“... Цѣль образованія при этомъ должна была существенно измѣниться: грамотные люди прежде всего нужны помѣщику для его собственныхъ потребностей. Онъ желаетъ имѣть грамотныхъ управляющихъ и конторщиковъ, искусныхъ ремесленниковъ и т. д. Къ этому присоединяется и необходимость дать образованіе своимъ дѣтямъ. Узко-утилитарныя цѣли стоятъ тутъ на первомъ планѣ. Школы этого рода, не будучи домашними въ точномъ смыслѣ слова, не могутъ считаться и общественными. Онѣ существуютъ преимущественно для дворовой прислуги, однако, болѣе благоразумные и состоятельные помѣщики допускаютъ въ нихъ и дѣтей своихъ крестьянъ. Для такихъ школъ владѣльцу выгоднѣе имѣть не вольнонаемнаго, а крѣпостного слугу въ качествѣ учителя. Однако, нерѣдко землевладѣльцы принуждены были обращаться и къ вольному найму учителей, какъ это видно

изъ актовъ Московскаго епархіальнаго управленія. Изъ отношеній землевладѣльца къ приходской школѣ возникъ принципъ, долго державшійся и въ обычаяхъ и въ законодательствѣ новыхъ европейскихъ народовъ, по которому въ бывшихъ частныхъ имѣніяхъ обязанность содержать школу дѣлится между землевладѣльцами и общинами.

Что касается воспитанія въ элементарныхъ школахъ въ описываемую эпоху, то г. Владимирскій-Будановъ говоритъ, что судя по школьнымъ уставамъ XVII в. воспитаніе съ элементарнымъ образованіемъ, какъ и семья со школою не прерывали тѣсной связи. Для приходскихъ школъ юго-западной Руси указаніями служатъ уставы низшихъ братскихъ школъ, которыя стоятъ въ самой тѣсной связи съ приходскими, и черты относительно воспитательныхъ мѣръ, находимыя въ братскихъ школахъ, должны быть въ высшей мѣрѣ приписаны и приходскимъ.

Общія воспитательныя требованія школы заключаются въ слѣдующемъ: внѣ училища ученикъ обязанъ „не ходить въ неприличныя собранія и пирушки, не имѣть обращенія и товарищества съ тѣми, которые тому преданы“, быть учтивыми при встрѣчѣ съ людьми достойными какъ духовнаго, такъ и свѣтскаго сословія, открывая предъ ними голову и отдавая поклонъ. Равно и къ мѣстамъ посвященнымъ Богу, какъ то: монастырямъ, кладбищамъ, училищамъ, преимущественно предъ другими мѣстами, должны имѣть почтеніе. Внутри школы требовалось отъ учителей такихъ отношеній къ ученикамъ, которыя бы напоминали отношенія родителей къ дѣтямъ,—„учитель долженъ учить и любить дѣтей всѣхъ одинаково какъ сыновей богатыхъ, такъ и сиротъ, убогихъ и тѣхъ, которые ходятъ по улицамъ, прося пропитанія, учить— сколько кто по силамъ научиться можетъ“.

При надлежащихъ отношеніяхъ учителя къ ученикамъ, школьный порядокъ возникаетъ самъ собою, ученикъ долженъ каждый день приходить въ школу, потому что если онъ перестаетъ ходитъ, то увольняется изъ школы, какъ тратящій понапрасну время. Ученики должны приходить во-время и вести себя тихо, потому что „должны слушать, уразумѣвать и замѣчать все, что будетъ читано, сказываемо и диктуемо учителемъ, стараясь всѣми силами, чтобы все слышанное могли выразить подобно учителю“. Ученики должны сидѣть на мѣстахъ, назначенныхъ учителемъ, по успѣху каждаго. „Кто будетъ больше знать долженъ сидѣть выше,

хотя бы и весьма былъ бѣденъ“. „Богатые предъ убогими въ школѣ ничѣмъ не могутъ быть выше, какъ только наукою, а по внѣшности равны всѣ, ибо всѣ мы братья о Христѣ“.

Къ надзору за соблюденіемъ педагогическихъ правилъ привлечены сами ученики. По уставу Луцкой школы для наблюденія избираются каждую недѣлю по два или по четыре мальчика, „отъ чего ни одинъ не можетъ отказываться, когда до него дойдетъ очередь“; они вовсе не привилегированныя лица; на ихъ обязанность возлагается „пораньше приходить въ школу, подмести ее, затопить въ печкѣ и сидѣть у дверей“. Это временные хозяева школы, сызмала пріучающіеся къ домоводству и чистоплотности; они, какъ хозяева, „должны знать обо всѣхъ кто выходитъ, они должны записывать и доносить о тѣхъ, которые не учились, шалили, или въ церкви безчинно стояли, или домой идучи вели себя непристойно“.

Конечно, ни духъ времени, ни цѣль школы не позволяли обойтись безъ наказанія. Мы не знаемъ характера и мѣры наказаній; уставъ говоритъ, однако, что учитель долженъ „за непослушаніе наказывать не тирански, а наставнически, не сверхъ мѣры, а по силамъ, не съ буйствомъ, а кротко и тихо, не только мірски, но и выше мірского“, т. е. не по формальному соотвѣтствію проступка съ наказаніемъ, а по нравственной мѣркѣ. Особенныя воспитательныя мѣры заключались въ обращеніи преподаванія въ орудіе воспитанія. Какъ книги для чтенія, такъ и отрывки для письма избирались съ цѣлями нравственнаго наставленія. Наконецъ, нравственныя наставленія составляли особый спеціальный предметъ въ кругѣ школьныхъ занятій: „послѣ обѣда въ субботу учитель обязанъ не мало время и гораздо больше, чѣмъ въ прочіе дни, бесѣдовать съ дѣтьми, поучая ихъ страху Божію и чистымъ юношескимъ нравамъ: какъ они должны быть въ церкви передъ Богомъ, въ домѣ передъ родными своими и какъ имъ вездѣ сохранять добродѣтель и цѣломудріе, т. е. передъ Богомъ и святыми его, почитаніе и страхъ передъ всѣми вообще, покорность и уваженіе, а сами въ себѣ чистоту и добродѣтель. И сіи наставленія должны быть заново внушаемы дѣтямъ, для чего не будетъ имъ мѣшать и памятнаго по школьной чашѣ испивать“. Изъ этого учрежденія, не имѣвшаго въ своемъ началѣ ничего нераціональнаго, впослѣдствіи въ великорусскихъ духовныхъ школахъ выработали возмутительные субботники, т. е. весьма не педаго-

гическую мѣру наказывать или за проступокъ, давно уже совершенный, о которомъ самъ шалунъ забылъ, или даже наказывать впередъ въ запасъ.

Утро воскресенья посвящалось также религіозно-нравственному наставленію. Предъ литургіею въ воскресенье и праздничные дни „учитель обязанъ со всѣми бесѣдовать и наставлять ихъ въ томъ праздникѣ или святомъ днѣ и учить ихъ волѣ Божіей, а послѣ обѣда должно всѣмъ изъяснить праздничное Евангеліе и Апостолъ“.

Руководясь тѣми же азбуковниками, которые послужили для опредѣленія круга элементарнаго' образованія, мы можемъ опредѣлить и связь его съ воспитаніемъ въ великорусскихъ приходскихъ школахъ.

Согласно съ постановленіями Стоглава, въ училищахъ того времени дѣло воспитанія сливалось съ дѣломъ обученія и даже преобладало надъ нимъ. Сами азбуковники — эти энциклопедіи школьнаго ученія — были столько же учебниками, сколько книгами нравственно-назидательнаго содержанія практически-житейскихъ наставленій. Школьная дисциплина была далека отъ форменныхъ, безсодержательныхъ требованій послѣдующихъ временъ; ея цѣль— пріученіе дѣтей къ опрятности и благопристойности, какъ относительно себя самихъ, такъ и относительно школы. Работы въ школьномъ домѣ возлагались на самихъ учениковъ и простирались на всѣхъ равно и всѣхъ пріучали къ физическому труду. Книги, по которымъ учились въ школѣ, составляли предметъ особой заботливости: онѣ не брались учениками домой, но оставлялись по окончаніи урока въ школѣ, — сдавались школьному старостѣ, который полагалъ ихъ на особомъ „столицѣ“ и на утро опять выдавалъ школьникамъ.

Школьные порядки того времени были проникнуты религіозною обрядностью и отчасти монастырскою строгою важностью. Тутъ ничто не считалось мелочнымъ. Если излишнее уваженіе къ мелочной обрядности въ жизни привело древнюю Русь къ извѣстнымъ, довольно грустнымъ послѣдствіямъ, то относительно школы этого сказать нельзя; здѣсь, дѣйствительно, слѣдовало принять за принципъ, что для воспитывающагося не должно быть мелочей; иначе дѣло воспитанія въ глазахъ дитяти теряетъ всякій авторитетъ.

Обращаясь къ нравственному воспитанію, мы находимъ въ азбуковникахъ свидѣтельство о томъ, что практика исполняла предписанія Стоглава, который обратилъ главное вниманіе на страш-

ный порокъ —недугъ, такъ, однако, нерѣдкій въ дѣтскомъ возрастѣ. Но и пороки болѣе тонкіе, свойственныя молодости, не ускользали отъ вниманія педагоговъ того времени. Г. Мордовцевъ выражается такъ: „по нѣкоторымъ отрывкамъ азбуковниковъ можно видѣть, что между юношествомъ училищъ допетровской Руси товарищество считалось дѣломъ похвальнымъ и благороднымъ, и возстановить противъ себя товарищей наушничествомъ и подлостію никто не осмѣливался. Зато былъ учрежденъ открытый надзоръ между товарищами. Цѣль его — не поддержаніе внѣшней тишины въ школѣ, а помощь учителю въ его нелегкой задачѣ блюсти учениковъ и „хранити ихъ, яко зѣницу ока“.

Болѣе подробное изложеніе правилъ школьнаго воспитанія и обученія смотри въ статьѣ объ „Азбуковникахъ“.

Патріархъ Филаретъ Никитичъ. Когда заботы объ образованіи начинаютъ проникать и въ народное сознаніе, а возникшія въ это время сношенія съ западною Европой наглядно показали выгоды и превосходство образованныхъ народовъ, тогда возникъ вопросъ объ учителяхъ и новыхъ школахъ.

Первыми сочувственно отозвались на эти стремленія лица высшей духовной іерархіи, и именно патріархъ Филаретъ Никитичъ, который около 1633 года учредилъ въ Москвѣ при Чудовскомъ монастырѣ школу со стариннымъ церковно-образовательнымъ характеромъ, вмѣстѣ съ языкознаніемъ.

Это училище называлось также школою Арсенія Грека, прибывшаго въ Россію вмѣстѣ съ іерусалимскимъ патріархомъ Паисіемъ. Въ это же время и епархіальные архіереи приглашаются къ устроенію училищъ при своихъ архіерейскихъ домахъ.

Чудовское училище. Епифаній Славинецкій. Болѣе же точныя и опредѣленныя свѣдѣнія имѣются о школѣ, открытой въ 1649 году, благодаря почину частнаго лица „милостиваго мужа", какъ его называли современники, любимца царя Алексѣя Михайловича, боярина Ртищева. Эта школа помѣщалась сначала въ построенномъ Ртищевымъ загородномъ Андреевскомъ монастырѣ, а затѣмъ была переведена въ Чудовъ монастырь и извѣстна подъ именемъ Чудовского училища. Учителями въ новоучрежденную школу, а также съ цѣлью перевода Библіи съ греческаго на славянскій языкъ, и вообще для книжнаго исправленія, были вызваны изъ Кіева ученые; изъ числа послѣднихъ особенно выдается, какъ философъ и ученѣйшій богословъ, Епифаній Славинецкій, бывшій

ученикъ Кіево-братской школы до ея преобразованія Петромъ Могилою, когда первенствующее мѣсто въ ней еще занимало изученіе греческаго и славянскаго языка. Изученіе греческаго языка, основанное на практическомъ знакомствѣ съ греческимъ текстомъ св. писанія и съ сочиненіями греческихъ отцовъ и учителей Церкви, легло въ основу образованія Епифанія и сдѣлало его поклонникомъ греческаго ученія и ревностнымъ защитникомъ православія. Такое же направленіе было придано имъ и обученію въ Чудовской школѣ, гдѣ все преподаваніе велось въ строго-православномъ духѣ, на греческомъ и славянскомъ языкахъ, и самая школа, какъ удовлетворяющая требованіямъ и духу русскаго народа, стала средоточіемъ умственной и литературной дѣятельности того времени. Кромѣ того, трудами Епифанія Славинецкаго и его соучастниковъ по школѣ, изъ которыхъ пользовался особенною извѣстностью Евѳимій, являются дѣятельность по типографіи, переводы священныхъ и духовныхъ книгъ, замѣтки въ книгахъ и рукописяхъ, составленіе библіотекъ и проч.

Симеонъ Полоцкій. Въ это время, когда съ учрежденіемъ поименованныхъ школъ, стало водворяться въ Москвѣ образованіе въ строго-православномъ русско-народномъ духѣ, начинаетъ прокладывать себѣ путь и другое ученіе, съ характеромъ иноземнымъ и отчасти чуждымъ исконному направленію нашей школы. Именно въ это время стали появляться въ Великороссіи кіевскіе ученые, рядъ которыхъ былъ открытъ Симеономъ Полоцкимъ (род. 1629), старавшимся и въ московскихъ училищахъ того времени ввести обученіе, порядки и вообще весь строй учебнаго заведенія по образцу юго-западной Руси, гдѣ во многомъ отразилось латинопольское вліяніе. Симеонъ Полоцкій воспитывался въ Кіево-Могилянской коллегіи. Полученное имъ блестящее образованіе, соединявшее въ себѣ западно-русскій и польскій элементы, вмѣстѣ съ современнымъ знаніемъ латинскаго и польскаго языковъ, положило на всю его умственную дѣятельность отпечатокъ того схоластическаго метода, которымъ было проникнуто на Западѣ въ это время все научное обученіе. По поступленіи въ монашество, Симеонъ Полоцкій служилъ дидаскаломъ въ братскомъ училищѣ Полоцкаго-Богоявленскаго монастыря, а по пріѣздѣ на жительство въ Москву (1664), поступилъ учителемъ въ открывшуюся въ то время Спасскую школу, за Иконнымъ рядомъ.

Спасская школа. Въ этой школѣ, имѣвшей, между прочимъ,

цѣлью приготовленіе людей грамотныхъ для дѣлъ гражданскихъ и для государственнаго управленія, Симеонъ Полоцкій вводитъ тѣ особенности схоластическаго образованія, которыя были имъ пріобрѣтены въ Кіевской коллегіи и въ польскихъ школахъ: латынь, риторика, піитика, составленіе виршей и орацій — были главными предметами въ школѣ, а латынь первенствующимъ языкомъ, тогда какъ греческій языкъ, совершенно незнакомый Полоцкому, не изучался. Такимъ образомъ, Спасская школа, своимъ схоластическимъ направленіемъ, своею первенствующею латынью, стала прокладывать путь новому направленію, совершенно отличному отъ Чудовской школы, гдѣ преимущественно учились по-гречески. Слѣдовательно, съ перваго же возникновенія училищъ этой эпохи, въ нихъ рѣзко выражаются два направленія: Чудовская школа, во главѣ Епифанія Славинецкаго и ученика его, инока Евѳимія, ведетъ свое дѣло на началахъ славяно-національныхъ съ первенствующимъ греческимъ и славянскимъ языкомъ; все же иноземное, особенно отличающееся латино-польскимъ характеромъ, считается дѣятелями Чудовской школы несогласнымъ, враждебнымъ и вреднымъ своей школѣ. Спасская же школа, во главѣ Симеона Полоцкаго, учреждается на основахъ западнаго ученія, съ преобладающимъ латинопольскимъ характеромъ, съ совершеннымъ исключеніемъ греческаго языка. Такое различіе характера этихъ школъ, бывшихъ въ это время главными и почти единственными просвѣтительными учрежденіями, вызвало вскорѣ рознь между ихъ представителями, при чемъ, какъ одна, такъ и другая сторона съ упорствомъ отстаивала свое направленіе. На сторонѣ Епифанія Славинецкаго было исконное довѣріе русскаго народа къ греческому ученью и полное удовлетвореніе его школы требованіямъ православной Церкви и русской народности. За школу же Симеона Полоцкаго говорило то новое западническое направленіе, которое въ это время стало распространяться какъ при дворѣ, такъ и въ высшихъ кругахъ московскаго общества, а также и то значеніе, которымъ пользовался Полоцкій, какъ ученый, заявившій себя разнообразною широкою дѣятельностью, и какъ лицо, близко стоявшее ко Двору. Хотя поименованныя школы—Арсенія Грека, Чудовская (о которыхъ съ 1650 г. уже нѣтъ опредѣленныхъ извѣстій) и Спасская (прекратившаяся около 1672 г.)—существовали недолго, но и съ закрытіемъ ихъ, потребность къ образованію, потребность въ просвѣтительныхъ учрежденіяхъ сознавались еще съ большею силою рус-

скими гражданами, особенно въ виду совершавшихся въ то время церковныхъ преобразованій и происходившихъ изъ-за нихъ смятеній (книжныя исправленія, осужденіе Никона, расколъ). Дѣло устройства въ Москвѣ училищъ, съ цѣлью противодѣйствовать невѣжеству, составляло заботу всего тогдашняго образованнаго общества, а главными дѣятелями въ этомъ отношеніи продолжаютъ быть Симеонъ Полоцкій и послѣдователи Епифанія Славинецкаго. Симеонъ Полоцкій стремился къ устройству въ Москвѣ высшаго образовательнаго центра, въ надеждѣ стать самому во главѣ его и осуществить свои педагогическія воззрѣнія; послѣдователи же Епифанія Славинецкаго, особенно же ученикъ его, инокъ Евѳимій, принимаютъ съ своей стороны всѣ мѣры, чтобы отстранить это латино-польское направленіе кіевской учености.

Верхняя типографія. Сочиненія Полоцкаго. Когда Симеонъ Полоцкій не имѣлъ средствъ удовлетворять своимъ педагогическимъ стремленіямъ путемъ школы, а задуманное имъ высшее училище не могло скоро осуществиться, то, пользуясь особою благосклонностью государя, онъ заводитъ въ 1678 году свою типографію и путемъ печати распространяетъ свои многочисленныя сочиненія. Его типографія, открытая въ „Государевомъ верху“, называлась „типографіей верхней“ и имѣла весьма важное значеніе въ общемъ просвѣтительномъ движеніи патріаршаго періода. До сего времени существовала въ Москвѣ лишь одна типографія, зависѣвшая отъ патріарха, которая была исключительно занята печатаніемъ священныхъ и богослужебныхъ книгъ. Съ открытіемъ же верхней типографіи, Полоцкій получилъ возможность вполнѣ удовлетворять своей педагогической дѣятельности. Изъ числа книгъ, изданныхъ Полоцкимъ, обращаетъ на себя вниманіе его „Букварь“, представляющій не просто азбуку, но родъ учебнаго руководства для первоначальнаго возраста. Характеризуя собою педагогическія воззрѣнія и пріемы Полоцкаго, этотъ букварь интересенъ еще и въ томъ отношеніи, что по немъ, вѣроятно, учился Петръ Великій, которому, при выходѣ букваря, было семь лѣтъ. Кромѣ букваря, Симеонъ Полоцкій издавалъ и другія сочиненія, имѣвшія цѣлью также начальное образованіе юношества; убѣждая путемъ печатнаго слова родителей и дѣтей въ необходимости стремиться къ ученію, онъ излагаетъ и свои идеи о первоначальномъ воспитаніи — о необходимости начинать его съ самаго ранняго возраста, и прежде всего въ духѣ православной Церкви, при чемъ

высшимъ идеаломъ должно быть пріобрѣтеніе чрезъ воспитаніе доброй нравственности (Часословъ, многія сочиненія, разсѣянныя въ изданномъ имъ „Вертоградѣ Многоцвѣтномъ“). Чтобы дать учащимся полезное и назидательное чтеніе, онъ готовитъ къ изданію соотвѣтствующія для этой цѣли книги (Тестаментъ, или Завѣтъ Василья, царя греческаго, и повѣсть объ Іосафѣ и Варлаамѣ).

Типографское греческое училище. Заботясь о распространеніи первоначальнаго образованія въ Москвѣ, Полоцкій прилагаетъ не меньшія попеченія и относительно образованія высшаго, и лишь только вступилъ на престолъ ученикъ его, царь Ѳеодоръ Алексѣевичъ, онъ усиливаетъ свои заботы объ устройствѣ въ Москвѣ высшаго училища и, по порученію царя, составляетъ планъ этого училища. Хотя въ первые годы царствованія Ѳеодора Алексѣевича вопросы внутренней жизни государства, въ томъ числѣ вопросъ и объ образованіи, по случаю войны съ турками, отошелъ на задній планъ, но лишь начались мирные переговоры, заботы о просвѣщеніи получаютъ постепенно опять свое значеніе. Когда государь узналъ, что православіе на Востокѣ находилось въ угнетенномъ состояніи, главнымъ образомъ, вслѣдствіе оскуднѣнія просвѣщенія, онъ обращается къ московскому патріарху, бывшему сторонникомъ греческаго образованія, объ учрежденіи въ Москвѣ училища съ цѣлью поддержать православіе на Востокѣ. Патріархъ съ особою ревностью взялся за это дѣло и въ 1679 году открываетъ въ трехъ верхнихъ палатахъ своей типографіи типографское греческое училище, въ которое собралъ для начала 30 учениковъ „изъ малыхъ дѣтей“ разныхъ сословій; обученіе имѣло церковный характеръ, и первенствующимъ языкомъ былъ греческій. Училище это пользовалось большимъ вниманіемъ царя и патріарха, которые еженедѣльно и вмѣстѣ и порознь посѣщали училище, „ чтобы утѣшаться новымъ и неслыханнымъ дѣломъ и дѣлали щедрыя приношенія для него и для учащихся.

Планъ высшаго училища. Но открытое типографское училище далеко еше не было высшимъ и въ этомъ отношеніи оно не удовлетворяло ни патріарха, ни государя, ни іерусалимскаго патріарха, желавшаго обновить и возвысить греческое просвѣщеніе на Руси, пришедшее въ упадокъ на его родинѣ. По приказанію государя, Симеонъ Полоцкій составилъ планъ этого высшаго училища, при чемъ онъ во многомъ руководился образцами подобныхъ учрежденій на Западѣ. Составленіемъ плана или привилегій бу-

дущаго высшаго училища, будущей академіи, завершилась многотрудная дѣятельность Симеона Полоцкаго, умершаго 25 августа 1680 года, въ Москвѣ. Насколько серьезно смотрѣли и правительство, и общество на дѣло открытія въ Москвѣ высшаго училища, видно уже изъ того, что оно осуществилось не вдругъ, но потребовалось значительное время для приготовленій къ его открытію, для выработки и изысканія лучшихъ средствъ для его осуществленія. Съ открытіемъ высшаго училища долженъ былъ рѣшиться и существенный вопросъ: какое направленіе образованія приметъ Москва — славяно-греческое или латино-польское, тѣмъ болѣе, что сторонники того и другого направленія и теперь съ особою настойчивостью и энергіею проводили свои взгляды и принимали всѣ мѣры, чтобы стать во главѣ этого новаго учрежденія. Рѣшеніе этого вопроса зависѣло какъ отъ устава, которымъ долженъ былъ опредѣлиться весь строй заведенія, такъ и отъ направленія тѣхъ лицъ, которыя будутъ выбраны въ качествѣ учителей.

Согласно заготовленной грамотѣ или привилегіи, которою царь Ѳеодоръ Алексѣевичъ былъ намѣренъ пожаловать устраиваемое будущее высшее училище „въ вѣчную онаго дѣла крѣпость и утвержденіе“, это высшее училище объявляется „общимъ“ училищемъ для людей всякаго чина, сана и возраста; всѣ требующіе ума, приглашались туда „ѣсть хлѣбъ слова Божія и пить вино разсужденія, безъ всякаго сребродаянія“. Въ академіи должны были преподаваться науки гражданскія и духовныя. Блюститель и учителя академіи могли быть только „духовнаго и мірского чина“, отъ благочестивыхъ родителей рожденные и воспитанные въ православной христіанской вѣрѣ изъ россійскаго и греческаго народа. Ученые изъ Малороссіи и Литвы могли быть допускаемы на службу въ академіи съ большою осторожностью и по предварительномъ строгомъ испытаніи ихъ; другихъ же вѣръ, а также новообращенные въ академію вовсе не допускаются. Будущему высшему училищу предоставляются обширныя права самостоятельнаго учрежденія, подлежащаго собственному управленію и суду во всѣхъ дѣлахъ, кромѣ уголовныхъ. Тѣ изъ служащихъ, которые заявили себя долговременными и полезными трудами, въ случаѣ ихъ увольненія, награждаются отъ государя особою пенсіей. Всѣ преступленія учениковъ, кромѣ уголовныхъ, также разсматриваются судомъ академическимъ. Наиболѣе прилежные и выдающіеся изъ учениковъ удостоиваются во время самаго ученія особыхъ поощритель-

ныхъ наградъ отъ государя, и по окончаніи курса жалуются „въ приличные ихъ разуму чины“. Въ этомъ случаѣ они по служебнымъ правамъ своимъ сравниваются съ лицами благороднаго сословія, — преимущество, котораго нельзя получить „ни за какія дѣла, кромѣ ученья“. Особенно обширныя права предоставлялись академіи по наблюденію за неприкосновенностью православія какъ во внутренней жизни академіи, такъ и въ современномъ русскомъ обществѣ. Представляя собою высшую носительницу православія, она должна явиться вмѣстѣ съ тѣмъ и его главною внѣшнею охранительницею. Академія строго наблюдаетъ, чтобы между православными русскими не было въ обращеніи какихъ-либо волшебныхъ, гадательныхъ и вообще богохульныхъ или еретическихъ книгъ; строгому преслѣдованію подвергаются тѣ изъ русскихъ и иностранцевъ, которые будутъ уличены въ хуленіи церковныхъ преданій, въ отрицаніи призыванія святыхъ, поклоненія святымъ и почитанія святыхъ мощей. Всѣ ученые иностранцы, пріѣзжавшіе въ Россію для поступленія на царскую службу, должны быть испытываемы въ академіи, которая и наблюдаетъ за тѣмъ, чтобы, живя въ Россіи, они не привозили никакихъ противностей въ вѣрѣ. Ни въ Москвѣ, ни въ другихъ городахъ, безъ вѣдома блюстителя и учителей академіи, не дозволяется имѣть частныхъ учителей, въ особенности изъ иностранцевъ, чтобы не было внесено въ православную вѣру что-либо чуждое ей. Для помѣщенія академіи было предположено соорудить въ Заиконоспасскомъ монастырѣ, въ Китай-городѣ, особыя приличныя зданія на счетъ государевой казны. Расходы по содержанію академіи принимало на себя государство и Церковь, съ каковою цѣлью приписывались къ академіи, кромѣ Спасскаго монастыря, шесть другихъ монастырей и одна пустынь со всѣми ихъ угодьями и вотчинами; кромѣ того, государь пожаловалъ отъ себя въ пользу академіи цѣлую дворцовую волость и восемь дворцовыхъ пустошей. Точно также и общество могло дѣлать свои приношенія и вклады на пропитаніе и одежду учениковъ. Но, вслѣдствіе сложившихся обстоятельствъ, привилегія эта не осуществилась и возникшая академія сохранила характеръ, приданный ей первыми учителями, братьями Лихудами.

Выборъ учителей для академіи. Такъ какъ въ то время нельзя было найти между русскими людьми настолько образованныхъ, чтобы они могли занять учительскія мѣста въ академіи, то, по составленіи привилегій для будущаго училища, правительство при-

нимаетъ мѣры для пріисканія людей, достойныхъ занять учительскія мѣста въ академіи. Посылать своихъ за границу считалось опаснымъ, „чтобы они, узнавъ тамошнихъ государствъ вѣру и обычай, (не) начали бы свою вѣру отмѣнять и приставать къ инымъ, и о возвращеніи къ домамъ своимъ и къ сродичамъ никакого бы попеченія не имѣли и не мыслили“. Точно также правительство не рѣшалось вызывать и иностранныхъ учителей, такъ какъ они могли ввести разноязычіе и разновѣріе, почему и были отвергнуты польскіе дѣятели, явившіеся было въ это время съ предложеніемъ своихъ услугъ, какъ, напримѣръ, Янъ Бѣлободскій. Также было поколеблено и довѣріе къ юго-западнымъ школамъ, какъ несвойственнымъ русскому духу. Вслѣдствіе такихъ соображеній и рѣшено было прибѣгнуть за помощью къ грекамъ, которые уже выказали себя въ этомъ дѣлѣ согласными съ направленіемъ русскаго народа и за которыхъ говорилъ авторитетъ восточныхъ патріарховъ. Царь Ѳеодоръ Алексѣевичъ, подписавшій грамоту для академіи (въ началѣ 1682 г.), скончался, не успѣвъ осуществить своей мысли; затѣмъ, открытію ея помѣшали бунтъ стрѣлецкій и волненія раскольниковъ, случившіеся тотчасъ послѣ смерти царя. Въ правленіе Софіи Алексѣевны ученики Епифанія ходатайствуютъ передъ нею объ осуществленіи проекта, утвержденнаго покойнымъ государемъ; въ свою очередь, и латино-польская партія, разсчитывая на сочувствіе царевны, какъ бывшей ученицы Симеона Полоцкаго, возобновляетъ свои притязанія на дѣло русскаго образованія; опять возобновляется у обѣихъ сторонъ стараніе, чтобы утвердить за собою академію и придать образованію тотъ или другой характеръ. Но, вѣроятно, вслѣдствіе вліянія тогдашняго патріарха Іоакима, который неблагосклонно смотрѣлъ на поборниковъ латинства и ограждалъ поэтому будущую академію отъ ихъ вліяній, привилегіи академіи не были утверждены.

Братья Лихуды. Когда царь Ѳеодоръ Алексѣевичъ, въ виду предполагаемой къ открытію академіи, обратился къ восточнымъ патріархамъ съ просьбою о присылкѣ въ Москву учителей, въ это время прибыли въ Константинополь два ученые брата, Іоанникій и Софроній Лихуды. Они происходили отъ древняго и знаменитаго рода; предки ихъ, князья Лихуды, (въ XI столѣтіи) были первыми сенаторами въ Константинополѣ, а одинъ изъ нихъ Константинъ Лихудъ былъ даже нѣкоторое время владѣтелемъ Болгаріи (1042 г.). У

одного изъ потомковъ Константина, жившаго въ Кефалоніи, родились 2 сына, Иванъ и Спиридонъ. Получивъ начальное образованіе въ Кефалоніи, они отправились въ Венецію, а затѣмъ въ Падуанскій университетъ, гдѣ, изучивъ философію, богословіе, греческій и латинскій языки, получили докторскіе дипломы. Возвратившись на родину, Лихуды были посвящены въ іерейскій санъ, затѣмъ Іоаннъ скоро постригся въ монашество подъ именемъ Іоанникія, а братъ его Спиридонъ принялъ монашество еще ранѣе, подъ именемъ Софронія. Отрѣшившись отъ міра, Лихуды посвятили себя наукѣ, и вскорѣ имъ было предоставлено завѣдываніе и начальство надъ училищами нѣкоторыхъ греческихъ городовъ. Въ бытность Лихудовъ въ Константинополѣ въ 1683 г., когда уже пришла просьба царя Ѳеодора Алексѣевича, патріархъ Діонисій, испытавъ ихъ въ ученіи православной вѣры и въ наукахъ, а также убѣдившись въ ихъ знаніи и опытности въ дѣлѣ учительства и проповѣди, рекомендовалъ ихъ русскому царю и патріарху. Въ 1683 году Лихуды отправились въ Россію и послѣ многихъ перенесенныхъ ими трудностей и задержекъ, особенно въ Польшѣ, гдѣ іезуиты пытались оставить ихъ у себя, они прибыли въ Москву въ 1685 году.

Открытіе славяно-греко-латинской академіи и дѣятельность братьевъ Лихудовъ. По указу царя были выстроены при Богоявленскомъ монастырѣ особыя деревянныя кельи, гдѣ Лихуды и открыли свое училище. Такъ какъ для осуществленія академіи, ради чего Лихуды и прибыли въ Москву, помѣщеніе ихъ училища было тѣсно, то требовалось его расширеніе. Одинъ изъ земляковъ Лихудовъ, іеродіаконъ Мелетій, завѣщалъ для этой цѣли двѣ тысячи рублей, на каковыя деньги, при поддержкѣ князя Голицына, Лихуды устроили для академіи каменное зданіе въ Заиконоспасскомъ монастырѣ. По окончаніи постройки въ 1686 году, самъ патріархъ Іоакимъ съ соборомъ присутствовалъ при открытіи славяно-греко-латинской академіи — перваго въ Москвѣ высшаго духовно-учебнаго заведенія — и благословилъ перейти туда Лихудамъ съ учениками изъ Богоявленскаго монастыря. Въ исторіи сѣверо-восточнаго образованія Московская славяно-греко-латинская академія получила такое же значеніе, какое въ исторіи юго-западной Руси имѣла Кіевская академія. Сперва это училище называлось еллино-греческимъ (1685—1700), потомъ славяно-латинскою академіей (1700—1775), наконецъ, славяно-греко-латинскою академіей (1775—1814). Сначала въ академію были переведены уче-

ники типографской школы, а затѣмъ стали поступать въ нее лица разнаго званія и возраста; открылся полный, но постепенный курсъ ученія на двухъ языкахъ —латинскомъ и греческомъ, при чемъ первенствующимъ значеніемъ пользовался греческій языкъ, на которомъ преподавались грамматика и піитика; риторика, логика и физика — на греческомъ и латинскомъ языкахъ. Во вновь учрежденной академіи братья Лихуды показали себя способными и полезными наставниками и старались согласовать свою дѣятельность съ общимъ направленіемъ умственнаго движенія Москвы,—строго поддерживая православіе и примѣняя преподаваніе къ національному характеру учениковъ академіи. Такъ какъ программа академіи была очень обширна, то осуществленіе ея въ виду неимѣнія книгъ и учебниковъ казалось весьма затруднительнымъ. Лихуды принялись за пополненіе этого недостатка и составили учебники почти по каждому предмету. Одни изъ этихъ учебныхъ руководствъ писаны на греческомъ языкѣ, другія на латинскомъ, а иныя на обоихъ языкахъ. Каждая книга начинается призываніемъ помощи Божіей и оканчивается славословіемъ —признаки глубокаго благочестія въ наставникахъ. При неутомимой ревности Лихудовъ, „мудрѣйшихъ учителей“, какъ ихъ называли современники, успѣхи учениковъ были такъ блистательны, что они въ три года изучили требуемыя науки, могли свободно говорить на греческомъ и латинскомъ языкахъ и даже перевели съ нихъ нѣсколько книгъ на славянскій языкъ. Труды Лихудовъ были оцѣнены правительствомъ, которое щедро наградило ихъ жалованьемъ и утвердило за ними титулъ князей болгарскихъ.

Изъ написанныхъ Лихудами многихъ учебниковъ видно, что методъ ихъ преподаванія отличался тѣмъ же схоластическимъ характеромъ, какой господствовалъ тогда въ Кіево-Могилянской коллегіи и въ западной Европѣ; какъ получившіе свое образованіе въ западно-европейскихъ университетахъ, Лихуды, естественно, освоились съ этимъ методомъ и перенесли его въ Москву. Такъ, они считали главнымъ авторитетомъ въ риторикѣ, логикѣ, психологіи, физикѣ—Аристотеля и передавали его ученіе со всѣми пріемами схоластическаго искусства; они излагали правила для діалектическихъ преній, назначали диспуты, которые велись по воскреснымъ и праздничнымъ днямъ. Слѣдуя въ общемъ схоластическимъ пріемамъ, тѣмъ не менѣе Лихуды стремились къ самостоятельной обработкѣ учебныхъ предметовъ и старались поставить

преподаваніе въ академіи иначе, чѣмъ какъ оно велось въ латинскихъ школахъ того времени. Такъ, изъ ихъ же учебниковъ видно, что они остерегались „всякаго мудрованія, несогласнаго съ нашею религіею и православіемъ“; обширные Аристотельскіе трактаты, для облегченія учениковъ, изложены кратко и сжато, избѣгались излишнія отвлеченности, при стремленіи выразить просто и удобопонятно; не обращаясь къ господствующей въ то время свѣтской мудрости древнихъ, для объясненія древнихъ писателей, они брали примѣры изъ св. писанія, отцовъ Церкви и церковной исторіи, стараясь при всякомъ случаѣ выставить на видъ высоту религіозныхъ и національныхъ потребностей русскаго человѣка — поучая благочестію, они въ то же время развивали въ питомцахъ преданность и любовь къ своему монарху и къ своему отечеству. Изъ обозрѣнія учебниковъ, написанныхъ Лихудами, видно, что они получили широкое многостороннее образованіе и сообщили этому образованію религіозное направленіе. Хотя и у нихъ наука была связана формами схоластики, но они уже стремятся освободить ее отъ послѣдней и дѣлаютъ въ этомъ отношеніи значительные успѣхи, опускаютъ множество вопросовъ, которые составляли предметъ безплодныхъ споровъ въ средніе вѣка и, приноровляясь къ потребностямъ православнаго русскаго народа, ведутъ обученіе на началахъ православія и русской національности.

Такимъ образомъ, академія получила то направленіе, которое болѣе всего соотвѣтствовало требованіямъ русской жизни и которое стремились придать ей послѣдователи Епифанія Славинецкаго.

Академія по удаленіи изъ нея Лихудовъ. Оставалось только поставить академію въ условія, предначертанныя ей царемъ Ѳеодоромъ Алексѣевичемъ, но новое „злоключеніе“ постигло академію — Лихуды нажили себѣ многихъ враговъ по поводу богословскихъ споровъ; они должны были удалиться изъ академіи въ 1694 году, оставивъ послѣ себя преподавателями своихъ слушателей, учениковъ академіи (Поликарповъ, Головинъ). Направленіе, сообщенное академіи Лихудами, продолжалось, къ сожалѣнію, недолго: непрестанная смѣна наставниковъ послѣ Лихудовъ, дошедшая до того, что некому было учить; смерть послѣдняго патріарха московскаго, стоявшаго за идеи царя Ѳеодора и заботившагося о вызовѣ ученыхъ изъ грековъ,—все это было причиною открытаго гоненія на греческій языкъ,—и съ начала XVIII столѣтія въ исторіи академіи происходитъ значительная перемѣна: греческое об-

разованіе стѣсняется латинскимъ, наставниковъ беретъ академія не изъ Греціи, но изъ юго-западной Руси, ученые которой наполняютъ собою академію.

Оставивъ академію, Лихуды получили приказъ выселиться изъ типографіи, и въ это время учили желающихъ латинскому и итальянскому языкамъ. Такъ какъ тогда предполагался союзъ Россіи съ Венеціей противъ турокъ, а для сношенія съ союзниками потребовалось знаніе итальянскаго языка, то Петръ I назначилъ Лихудамъ казенное жалованье и выдалъ указъ, чтобы бояре и другихъ чиновъ люди отдавали дѣтей своихъ къ нимъ для обученія итальянскому языку. Такимъ образомъ, здѣсь впервые является распоряженіе правительства объ обученіи русскихъ иностранному языку. Происками своихъ враговъ, въ числѣ которыхъ находился и іерусалимскій патріархъ Досиѳей, старавшихся ихъ выжить изъ Москвы, Лихуды были снова оклеветаны въ государственной измѣнѣ, за что и были сосланы около 1702 г. въ Костромской Ипатьевскій монастырь, гдѣ и оставались до 1706 года.

Дѣятельность Лихудовъ въ Новгородѣ. Когда митрополитъ новгородскій Іовъ задумалъ завести у себя училище, онъ, съ позволенія государя, вызвалъ Лихудовъ изъ Ипатьевскаго монастыря и при ихъ содѣйствіи учредилъ въ Новгородѣ училище славяно-греколатинское. Порядокъ и учебные предметы въ новоучрежденномъ училищѣ были ими введены тѣ же, что и въ академіи, съ языками славянскимъ, греческимъ, а впослѣдствіи и латинскимъ, при чемъ ученики одного класса помогали ученикамъ другого отдѣленія. И здѣсь Лихуды выказали свою дѣятельность съ полнымъ успѣхомъ, и митрополитъ Іовъ не могъ нахвалиться ими и ихъ учениками. Новгородская школа процвѣтала, и по ея примѣру и при ихъ содѣйствіи стали заводиться школы и въ другихъ мѣстахъ Новгородской епархіи, такъ что въ 20-хъ годахъ XVIII вѣка число учениковъ этихъ школъ простиралось до 1000 челов. Въ 1708 году Софроній былъ посланъ въ Москву съ порученіемъ пріобрѣсть типографскіе станки для учрежденія типографіи въ Новгородѣ. Распоряженіемъ правительства онъ былъ оставленъ въ Москвѣ для преподаванія въ школѣ, открытой на Казанскомъ подворьѣ, а черезъ нѣсколько времени былъ переведенъ въ Москву и братъ его Іоанникій, который по пріѣздѣ туда скоро скончался. Софронію же выпалъ жребій быть опять наставникомъ въ академіи. Въ 1723 году онъ былъ возведенъ въ санъ архимандрита и сдѣланъ

настоятелемъ Рязанскаго Солотчина монастыря, гдѣ и скончался въ 1730 году.

Азбуковники. Въ первоначальномъ своемъ видѣ азбуковникъ представляетъ списокъ иностранныхъ и славянскихъ словъ съ объясненіемъ ихъ. Такіе списки, безъ алфавитнаго порядка, извѣстны въ рукописяхъ XIII и XV столѣтій. Въ XVI вѣкѣ списки словъ увеличиваются въ количествѣ, располагаются по алфавиту и въ этомъ видѣ получаютъ названіе азбуковниковъ. Со временемъ къ объясненію словъ въ азбуковникѣ присоединяются объясненія понятій изъ разныхъ отдѣловъ знаній — языковѣдѣнія, исторіи, географіи, миѳологіи, естествовѣдѣнія, и пр., и, такимъ образомъ, азбуковникъ пріобрѣтаетъ характеръ энциклопедическаго словаря. Въ азбуковникахъ встрѣчаются выписки и указанія почти на всѣ сочиненія, какія находились въ обращеніи у нашихъ предковъ. Переводныхъ сочиненій, было много; сочиненія эти съ теченіемъ времени должны были представлять многія трудности; въ нихъ было много словъ еврейскихъ, греческихъ, сербскихъ, болгарскихъ и др., которыя требовали объясненія; кромѣ того, при переписываніи различныхъ сочиненій, рукописи часто наполнялись ошибками, которыя вредили ясному пониманію текста и бывали причиною произвольныхъ толкованій, —все это побуждало древнихъ учителей къ составленію объяснительныхъ словарей. Въ Новгородской Кормчей 1282 г. мы уже встрѣчаемъ словарь подъ названіемъ: „Рѣчь жидовствующаго языка, преложена на русскую“, заключающій объясненіе собственныхъ именъ и нѣкоторыхъ словъ, взятыхъ изъ разныхъ языковъ; въ спискѣ сочиненій Іоанна Лѣствичника 1431 г. находится также краткій словарь однихъ славяно-русскихъ словъ. На юго-западѣ, въ концѣ XVI и XVII в., составлены словари Лаврентія Зизанія и Памвы Берынды.

Подобные словари, составлявшіеся съ цѣлію объясненія темныхъ словъ въ древнихъ книгахъ, послужили основаніемъ для составленія азбуковниковъ, или алфавитовъ. Указаніе на эту связь азбуковниковъ съ словарями мы находимъ и въ самыхъ заглавіяхъ азбуковниковъ и въ предисловіяхъ къ нимъ. Въ заглавіи одного азбуковника XVI в. написано: „Сказаніе неудобь познаваемымъ рѣчамъ, иже обрѣтаются во святыхъ книгахъ русскаго языка, ихъ же древніе проводницы не удоволишася на русскій языкъ преложити, понеже ова обрѣтаются Еврейски, ова же Сирски, ина же Римски, ина же Еллински, ина Египетски, ина Сербски и инѣхъ

многихъ языкъ“. Въ предисловіи къ другому азбуковнику составитель говоритъ: „Въ книгахъ славянскихъ многи рѣчи неудобь разумѣваемы обрѣтаются, яко же се есть въ канонѣ покрову Пресвятыя Богородицы: свѣтяшеся, Владычице, омофоръ твой паче илектра; а невѣдущѣи силѣ слова тую рѣчь пишутъ сице: паче алектора, а не хотятъ разумѣти, яко ино есть илектръ, и ино алекторъ, алекторъ бо есть пѣтелъ“... Затѣмъ, сказавъ, что неискусные писцы пишутъ вмѣсто кедръ —китръ, вмѣсто ересь—ересива, онъ говоритъ: „Тако и ины многи рѣчи во святыхъ книзѣхъ обрѣтая написаны неискусно, вельми о семъ сжалихся; и того ради елика сила и елико мощно ми бысть понудихся таковыя рѣчи во святыхъ книгахъ обрѣтая толкованы изобрѣсти отъ многихъ различныхъ повѣстей и главъ толковыхъ, едино по единому собирая и собравъ во единое совокупивъ и вси книги по алфавиту написахъ“.

Въ началѣ XVI вѣка азбуковникъ еще черпаетъ свои свѣдѣнія изъ старо-русскаго, т. е. изъ византійскаго литературнаго запаса. Онъ ссылается на Толковую Палею и Козьму Индикоплова, на Шестодневъ Іоанна Болгарскаго, на Дамаскина и Григорія Богослова, — словомъ, на всѣ признанные авторитеты византійской науки. Изъ свободныхъ наукъ онъ содержитъ только грамматику. Высшій курсъ свободныхъ знаній (т. е. quadrivium): ариѳметику, музыку, геометрію и астрономію этотъ азбуковникъ безусловно считаетъ запрещенными („отреченными“) науками.

Во второй половинѣ XVII вѣка содержаніе азбуковника совершенно обновляется. Стремясь поспѣть за расширеніемъ научныхъ знаній, онъ начинаетъ черпать свои свѣдѣнія изъ польскихъ хроникъ, изъ космографій, лѣчебниковъ и ссылается на классическіе и средне-вѣковые авторитеты: на Плинія, на Авицену, на Альберта Великаго и т. д. Наиболѣе развитою частью азбуковника остаются и въ это время свѣдѣнія грамматическія: онъ обстоятельно знакомитъ своихъ читателей съ восемью частями рѣчи, съ „супружествами“ глаголовъ и „паденіями“ существительныхъ. Но, помимо грамматики, азбуковникъ старается дать общее понятіе и о другихъ „свободныхъ мудростяхъ“. Грамматика, діалектита, риторика, музыка, ариѳметика, географія, астрономія — всѣ эти науки поочередно выводятся въ лицахъ, разсказываютъ читателю свое содержаніе и восхваляютъ приносимую ими пользу. Кромѣ грамматики, отчасти риторики и діалектики, остальныя науки не идутъ въ азбуковникѣ дальше своихъ предисловій. Азбуковникъ второй поло-

вины XVII в. не только пропагандируетъ свободныя науки среди публики, онъ стремится провести ихъ и въ школу, и для этого принимаетъ форму школьной хрестоматіи для чтенія. Къ энциклопедіи свободныхъ знаній онъ присоединяетъ также и правила школьной дисциплины.

Нижеслѣдующій очеркъ объ азбуковникахъ представляетъ извлеченіе изъ статей г. Мордовцева, автора: „О русскихъ школьныхъ книгахъ XVII в.“.

„Благодаря азбуковникамъ“, говоритъ г. Мордовцевъ, „можно пользоваться въ настоящее время нѣсколькими драгоцѣнными памятниками нашей письменности XVII вѣка, объясняющими многія стороны древней русской педагогики. Матеріалы эти заключаются въ пространной рукописи, носящей названіе „Азбуковника“ и вмѣщающей въ себѣ нѣсколько разныхъ учебниковъ того времени, сочиненныхъ какимъ-то „первостранникомъ“, на самомъ дальнемъ сѣверѣ Великороссіи, въ Соловецкой обители (1660), и отчасти списанныхъ имъ съ другихъ тогдашнихъ изданій, которыя всѣ озаглавлены тѣмъ же именемъ, хотя и различны по содержанію и имѣютъ особенный счетъ листовъ. Въ нихъ нѣтъ собственно азбукъ, букварей, тѣхъ первоначальныхъ учебниковъ, въ которыхъ помѣщались — весь алфавитъ, потомъ склады и слова поучительныя съ чтеніемъ молитвъ; но азбуковники эти заключаютъ въ себѣ, повидимому, руководства къ чтенію для дѣтей, уже отчасти грамотныхъ, и руководства для самихъ учителей. Въ нихъ находятся даже правила для учащихъ и учащихся; затѣмъ въ нихъ помѣщены въ образцы сочиненія писемъ, посланій къ высшимъ лицамъ и благодѣтелямъ.

Одна половина этого азбуковника имѣетъ и свое предисловіе и оглавленіе статей, въ ней помѣщенныхъ. Предисловіе заключаетъ въ себѣ панегирикъ розгѣ, написанный стихами. Подобное обращеніе къ розгѣ очень обыкновенно въ нашихъ старинныхъ учебникахъ, чтобы, съ одной стороны, пріохотить дѣтей къ ученію, а съ другой — вложить въ сердце ихъ страхъ наказанія за лѣность и нерадѣніе, и рѣдкое предисловіе учебной книги оставалось безъ этой обыкновенной угрозы, хотя самое обученіе не было такъ сурово и жестоко, какъ нѣкоторые предполагаютъ, основываясь на однихъ этихъ увѣщаніяхъ. Затѣмъ слѣдуетъ обращеніе къ дѣтямъ, также въ видѣ стихотворнаго наставленія.

Содержаніе самихъ азбуковниковъ соотвѣтствуетъ характеру

тогдашняго образованія, нося на себѣ печать нравственно-религіознаго направленія ума нашихъ предковъ. Но это содержаніе само по себѣ драгоцѣнно для насъ многими указаніями на способъ обученія юношества, на школьную дисциплину, на порядки, какіе были заведены въ тогдашнихъ русскихъ училищахъ; въ немъ мы находимъ, хотя безъ системы и разбросанными по разнымъ учебникамъ, правила для учащихся, наставленія, какъ вести себя дома, въ училищѣ, въ церкви и на улицѣ, и, наконецъ, указанія на тѣ школьные обычаи, которые существовали у нашихъ предковъ, а нѣкоторые сохранились и до настоящаго времени. Въ этихъ азбуковникахъ разсѣяны указанія на тотъ порядокъ, которому слѣдовали педагоги тогдашняго времени въ наученіи дѣтей книжному разумѣнію, и на правила, которыми руководствовались они, слѣдуя больше принятому обычаю и примѣру своихъ предшественниковъ и не имѣя законныхъ постановленій, на которыхъ бы могли основать школьную дисциплину.

Самое первое, что мы видимъ при чтеніи азбуковниковъ, это существованіе отдѣльныхъ училищъ, особыхъ домовъ, гдѣ собиралось русское юношество для наученія „книжному дѣлу“. Многими мѣстами азбуковниковъ достовѣрно доказывается, что дѣти собирались въ извѣстномъ домѣ, въ училищѣ, и занимались тамъ ученіемъ до вечера или до вечеренъ, потомъ расходились по домамъ. Въ азбуковникахъ находятся подтвержденія того, что въ XVII вѣкѣ существовали и такія училища, въ которыхъ дѣти не жили постоянно, какъ въ пансіонахъ, а приходили изъ дома утромъ и послѣ обѣда, находясь въ остальное время при родителяхъ.

Весь день, по правиламъ азбуковниковъ, распредѣленъ былъ слѣдующимъ образомъ:

„Въ дому своемъ, отъ сна воставъ, умыйся,

Прилунившагося плата краемъ добрѣ утрися;

Въ поклоненіи святымъ образомъ продолжися,

Отцу и матери низко поклонися,

Въ школу тщательно иди,

И товарища своего веди,

Въ школу съ молитвою входи,

Тако же и вонъ исходи“.

Собравшись въ школу и сказавъ учителю прежде выученные уроки, юношество начинало учиться; при этомъ, конечно, произ-

носились всѣмъ классомъ молитвы за успѣхъ ученія, съ соблюденіемъ тѣхъ требованій, которыя помѣщены въ азбуковникахъ:

„Молитвы ваши со умѣреннымъ гласомъ купно да бываютъ,

Кричаніе же и вересканіе ползы и умиленія отнюдь не подаваютъ“.

Каждый ученикъ потомъ занималъ назначенное ему мѣсто, при чемъ, какъ видно, садились по достоинству, т. е. каждый занималъ мѣсто, указанное ему дидаскаломъ. Относительно поведенія во время классовъ въ азбуковникахъ находимъ слѣдующія правила и увѣщанія:

„Малій въ васъ и велицыи вси равни,

Ученій же ради вящшихъ мѣстомъ да будутъ знатни“.

Далѣе въ другомъ мѣстѣ:

„Не потѣсняй мѣстомъ ближняго твоего,

И не называй прозвищемъ товарища своего“.

Или:

„Тѣснотою другъ ко другу не согнѣтайтеся,

Колѣнями и лядвіями не присвояйтеся“.

По нѣкоторымъ отрывкамъ, разсѣяннымъ безъ всякой связи въ этихъ учебникахъ, можно видѣть, какъ строго наблюдалось, чтобы ученики вели себя благопристойно и въ школѣ и внѣ школы; правила благопристойности и простого приличія мѣшаются здѣсь съ правилами нравственности. Касательно поведенія учениковъ въ школѣ и вообще наблюденія за ихъ поступками и нравственностью находимъ слѣдующія увѣщанія:

„Въ школу съ молитвою входи,

Тако же и вонъ исходи;

Въ школу добрую рѣчь вноси,

Изъ нея же словеснаго сору не износи.

Въ домъ отходя, школьныхъ бытностей не кажи,

Сему и всякаго товарища своего накажи“.

Насчетъ обращенія съ книгами въ риѳмованномъ азбуковникѣ говорится къ ученикамъ, чтобы они, „замкнувъ“ книгу, всегда клали ее печатью кверху и не оставляли бы въ ней указки, которая называется здѣсь „указательнымъ древцомъ“; чтобъ книгъ не бросали на скамейкахъ, а отдавали бы ихъ „старостѣ“ (старшій), который долженъ класть ихъ въ назначенное мѣсто; чтобъ

ученики не очень разгибали книги и безъ дѣла не перелистывали бы ихъ; чтобъ не забавлялись книжными украшеніями „паволоками“, а старались бы понять написанное въ нихъ.

Азбуковники велятъ ученикамъ бережно обращаться съ школьной посудой; на ихъ обязанности возложено было попеченіе, чтобы приносить въ школу свѣжую воду и выносить вонъ лахань съ водою настоялой; они должны были мыть столъ и лавки своей школы и проч.

Строго запрещается шумъ и крикъ, чтобы, де, сосѣди не подумали о насъ дурно; шапки должно класть на грядку; велѣно мести школу и выносить „соръ“, только не „словесный“; на обязанности учениковъ лежало поочередно топить школу, и „школу кто нагрѣваетъ, той и все въ ней пристрояетъ“. Затѣмъ ученики предостерегаются отъ воровства, отъ неприличнаго обращенія съ „дружиной“, т. е. съ товарищами; запрещается класть руки на книгу; „ради нужды гдѣ кому отходити“—позволено только четырежды на день, и не иначе, какъ съ позволенія старосты; затѣмъ велѣно вымыть руки и садиться за ученіе. Пить позволялось три раза на день, и позволеніе это зависѣло также отъ старосты.

Наконецъ, относительно наказанія лѣнивыхъ въ древнихъ учебникахъ находимъ довольно много указаній, потому что лоза, розга и жезлъ были любимыми темами, надъ которыми изощряли свое остроуміе словоохотливые въ этомъ случаѣ предки; ни одна статья школьныхъ уставовъ допетровской Россіи не развита такъ подробно и не изукрашена всѣми хитрословесными вымыслами, какъ статья о наказаніяхъ. Въ числѣ наказаній, бывшихъ въ употребленіи у нашихъ предковъ, упоминается и обыкновенный въ настоящее время способъ оставлять лѣниваго безъ обѣда:

„Егда кто урока даннаго не изъучитъ,

Таковый изъ школы свободнаго отпуста не получитъ“.

Въ азбуковникахъ нѣтъ никакихъ доказательствъ на то, чтобы школьные фискалы пользовались почетомъ: но если товарищамъ и приходилось выдавать проступокъ одного какого-либо шалуна, то это дѣлалось сообща и такъ, что самъ учитель находилъ виновнаго. По нѣкоторымъ отрывкамъ азбуковниковъ можно видѣть, что между юношествомъ училищъ допетровской Руси товарищество считалось дѣломъ похвальнымъ и благороднымъ и возстановить противъ себя товарищей наушничествомъ и подлостью

никто не осмѣливался. Зато изъ числа самихъ учениковъ учитель избиралъ надсмотрщиковъ за нравственностью и поведеніемъ товарищей; надсмотрщики эти назывались старостами (старшій). Старосты избирались изъ воспитанниковъ прилежныхъ и самой безукоризненной нравственности. Правила требовали, чтобы старосты „не были къ яденію любосластны: таковіи бываютъ и къ воззрѣнію любострастни“. Учителю подобаетъ блюсти учениковъ и „хранити ихъ, яко зѣницу ока“: „имѣй у себе, въ остереганіе ихъ, добрѣйшихъ и искусныхъ учениковъ, могущихъ и безъ тебе оглашати ихъ пастырскимъ твоимъ словомъ...“ О количествѣ старостъ можно предполагать различно. Есть указанія на то, что староста былъ одинъ; но вѣроятнѣе всего, что ихъ избиралось трое, какъ говорятъ многія мѣста азбуковниковъ: „тріехъ старостъ вамъ устрояю, коемуждо особное приказаніе уставляю“. Касательно обязанности старостъ есть много указаній въ азбуковникахъ. Прежде всего и главнѣе всего обязанность ихъ была наблюдать за нравственностью товарищей во время отсутствія учителя, почему они имѣли право даже наказывать виновныхъ по своему усмотрѣнію; старосты должны были прослушивать уроки прочихъ учениковъ, слѣдовательно, исполняли должность нынѣшнихъ авдиторовъ; они должны были смотрѣть за книгами учащихся, отпускать учениковъ пить и для другихъ нуждъ, должны были наблюдать, есть ли въ школѣ вода для питья, вытоплена ли печь, подметена ли комната, для чего назначался одинъ изъ учениковъ поочередно.

Еще надо прибавить къ этому, что правила тогдашнихъ училищъ строго слѣдили за религіознымъ направленіемъ учащихся, и училищная дисциплина тѣсно была связана съ ученіемъ о вѣрѣ, съ уваженіемъ догматовъ православной религіи; хожденіе въ церковь для слушанія божественной литургіи вмѣнено было въ непремѣнную обязанность обучающемуся юношеству, и нерадѣніе къ догматамъ вѣры наказывалось въ юношахъ гораздо строже, чѣмъ въ другихъ возрастахъ. Можно думать, что ученики обязаны были непремѣнно ходить въ церковь не только въ воскресенье и въ праздничные дни, но и въ простые дни слушать вечернюю службу. Звонъ къ церковной службѣ былъ знакомъ окончанія классовъ; ученики должны были итти къ вечернѣ, и учитель въ этомъ случаѣ предостерегаетъ ихъ, чтобы они стояли въ церкви благопристойно, „потому что“, прибавляетъ онъ, „всѣ знаютъ, что вы учитесь въ школѣ!“. Не только въ церкви ученики должны были

вести себя пристойно своему званію, но училищныя правила требовали, чтобы и по улицамъ они ходили тихо и прилично: „Егда же учитель отпуститъ васъ въ подобное время, со всякимъ смиреніемъ до дому своего идите; шутокъ и кощунствъ, пханіа же другъ друга и біеніа, и рѣзваго бѣганіа, и каменоверженіа, и всякихъ неподобныхъ дѣтскихъ глумленій да не водворится въ васъ... И егда минуете святую церковь и узритъ кто образъ Христовъ, не мини, еже не помолитися со изреченіемъ симъ: „Пречистому Твоему образу поклоняемся, Благій“, и ту стоя, или идя, точію скончай... Такожде и Пресвятыя Богородицы образу помолишися со изреченіемъ: „Подъ Твое благоутробіе прибѣгаемъ, Богородице Дѣво“. Запрещено было также ученикамъ ходить безъ надобности по улицамъ, въ особенности же бѣгать туда, гдѣ по какому-либо случаю собирается народъ. Въ воскресные и праздничные дни ученики собирались утромъ въ школу, но уже не учились, а должны были „точію выученное изговорити и настоящій стихъ трижды“, и до начатія литургіи слушали разныя поученія и объясненія праздниковъ, затѣмъ отходили въ церковь.

Совѣтовалось учителю не возноситься борзоучащимися учениками и не оскорбляться грубоучащпмися; онъ долженъ заставлять тѣхъ и другихъ ежедневно прославлять мудрость, призывать на помощь Бога. Если который-нибудь изъ учениковъ лѣнится или, какъ говоритъ азбуковникъ, „болитъ грубоученіемъ и невниманіемъ учимаго“, то учитель долженъ призвать священника и прочитать молитвы, какія обыкновенно читаются надъ неудобоучащимися грамотѣ; но, кромѣ молитвы, онъ долженъ читать ему разныя полезныя наставленія „отъ писаній“, или разсказывать „просторѣчнымъ сказаніемъ“ о тѣхъ лѣнивыхъ, о которыхъ говорится въ житіяхъ святыхъ, какъ, напр., у Сергія Радонежскаго, Александра Свирскаго и другихъ; преимущественно же онъ долженъ разсказывать ему о томъ отрокѣ, который каждый день читалъ молитву Пресвятой Богородицѣ, прося ее о дарованіи ему памяти, вниманія и способностей къ ученію, и которому она явилась и сказала: „Не точію грамотѣ отсюда будеши умѣти, но и главу твою скорбную улѣчу“.

Святые, покровительствующіе книжному наученію, считались у насъ Косьма и Даміанъ, пророкъ Наумъ и тотъ святой, въ честь котораго дано имя учащемуся при крещеніи. Въ нашихъ азбуковникахъ прямо говорится, что „есть обычай многимъ (учащимся)

совершати любезная святымъ Безсребренникомъ Косьмѣ и Даміану, и святому пророку Науму, и ангелу своему, его же святаго тезоименитство имать“. Изъ азбуковника видно, что въ древней Россіи учащіеся призывали на помощь пророка Наума, какъ покровителя наукъ, чѣмъ и объясняется существующее даже до сихъ поръ обыкновеніе у нашего простонародія и въ среднихъ сословіяхъ передъ началомъ ученія молиться пророку Науму.

Наконецъ, одинъ изъ школьныхъ обычаевъ, это — обычай кормить учителя, показываетъ зависимость его въ матеріальномъ отношеніи отъ тѣхъ сословій, которыя вручали ему дѣтей своихъ для наученія книжному разумѣнію. Такъ, изъ азбуковниковъ мы видимъ, что учителя нуждались иногда въ самыхъ необходимыхъ предметахъ жизни, и ученики должны были по праздникамъ приносить своему дидаскалу съѣстныхъ припасовъ, кто что могъ, какъ говоритъ къ нимъ самъ учитель:

„Ко учителю въ день недѣльный на поклонъ приходите,

И отъ снѣдныхъ брашенъ и питіа ему приносите“.

Или:

„Честь достойную учителю воздавайте,

И отъ домовъ своихъ брашна и питіа ему приношайте“.

Эти приношенія натурой, впрочемъ, очень естественны въ такомъ обществѣ, которое еще не имѣло низшихъ учебныхъ заведеній, устроенныхъ на общественный счетъ, и потому между учителемъ и учениками, по необходимости, должны были дѣлаться договоры относительно платы за ученіе, и эта плата была отчасти натурой, отчасти деньгами; приношеніе же съѣстныхъ припасовъ въ праздничные дни было, вѣроятно, школьнымъ обычаемъ, который и записанъ въ правилахъ училищъ.

Такими правилами руководствовались педагоги допетровской Руси въ отношеніи нравственнаго наставленія своихъ питомцевъ и въ отношеніи школьныхъ обычаевъ.

Въ азбуковникѣ, который въ сборникѣ слѣдуетъ за вторымъ, имѣются статьи, относящіяся до обученія юношества каллиграфіи, что у насъ принято теперь называть прописями, и что въ азбуковникѣ названо „надписями“. Въ то время, конечно, прописи существовали рукописныя, за неимѣніемъ литографированныхъ, и состояли изъ краткихъ двустишій нравственно-религіознаго содержанія. Это руководство каллиграфіи носитъ особое названіе: „Аз-

буковника наказательнаго, и состоитъ изъ четырехъ отдѣловъ, или „наказаній“; въ каждомъ такомъ наказаніи заключается по четырнадцати сентенцій или двустишій, по два двустишія на каждую букву алфавита. Передъ началомъ этого алфавита помѣщенъ родъ предисловія, изъ котораго можно видѣть, что прописи писались для образца учителями, и что онѣ располагались въ алфавитномъ порядкѣ, и даже очень часто состояли изъ стихотворныхъ сентенцій (писались виршею), а ученики уже списывали съ нихъ, примѣняясь къ его почерку.

Въ общемъ сборникѣ есть одинъ полный азбуковникъ, благодаря которому проясняется нашъ взглядъ на объемъ и способъ обученія въ допетровскихъ школахъ. Этотъ азбуковникъ носитъ названіе: „Азбуковникъ полный, имущій въ себѣ увѣщанія ученія, наказанія ученикомъ отъ многихъ книгъ, множае же отъ грамматики“. Азбуковникъ полный называется еще иначе — на первомъ листѣ его значится: „Азбуковникъ его же должно есть добрымъ учителемъ повседневно прочитывати въ наказаніе ученикомъ“. Значитъ, учитель обязанъ былъ ежедневно читать этотъ азбуковникъ для своихъ учениковъ. Весь азбуковникъ состоитъ изъ главъ, число которыхъ соотвѣтствуетъ числу буквъ славянскаго алфавита, кромѣ тѣхъ, коими не можетъ начинаться слово, какъ ъ, ь, и др. Надъ каждой главой выставлена большая киноварская буква алфавита: надъ первой а, надъ второй б и т. д. Каждая глава снабжена чѣмъ-то въ родѣ стихотворнаго предисловія, состоящаго изъ четырехъ двустишій, въ которыхъ сокращенно излагается содержаніе главы; самыя же главы писаны прозою, изукрашенною всѣми риторическими хитростями и вычурною до крайности. Азбуковникъ написанъ такъ, что въ немъ говоритъ отъ своего лица сама мудрость, называя себя „Софіею“ и „Словесницею“.

Азбуковникъ начинается стихотворнымъ предисловіемъ къ тому содержанію, которое находится въ главѣ подъ буквою а. Рѣчь обращена здѣсь къ ученикамъ, собравшимся въ школу для ученія. Затѣмъ изображено большое А, а подъ нимъ начинается самый азбуковникъ. Вся глава представляетъ великолѣпный панегирикъ мудрости. Мудрость здѣсь на первомъ планѣ, и нѣтъ ничего больше, какъ желаніе видѣть учениковъ мудрыми. Всѣ похвалы мудрости взяты больше изъ священнаго писанія: „Премудрому глава въ народѣхъ и честь предъ старцы, юноша остръ обрящется въ судѣ и вѣщающему внимаютъ; сею Царіе царствуютъ“ и пр. Свѣ-

дѣній здѣсь не передано никакихъ; въ слѣдующихъ трехъ главахъ опять то же, опять похвала мудрости, но уже сочиненная у насъ на Руси, нашими учеными предками; во второй главѣ приложена и молитва, которую ученики должны были почаще прочитывать, прося у Бога мудрости.

Въ четвертой главѣ, подъ буквою Г, ученики якобы обращаются къ мудрости и просятъ ее объяснить имъ свое начало. Она объясняетъ имъ свое начало и источникъ въ Вѣрѣ, Надеждѣ и Любви; затѣмъ развиваетъ эту мысль подробнѣе. Послѣ объясненія началъ мудрости и ея источника, вниманіе дѣтей обращается на важность первоначальнаго обученія и послѣдствія, могущія произойти отъ пріобрѣтенія тѣхъ или другихъ знаній. Все это пока можно назвать, нѣкоторымъ образомъ, введеніемъ въ науку, по крайней мѣрѣ, въ томъ ограниченномъ смыслѣ, какъ понимали ее наши предки; это ни больше, ни меньше, какъ введеніе, приспособленное притомъ къ понятіямъ дѣтей и писанное лицомъ духовнаго сана. Здѣсь же говорится, что за изученіемъ азбуки слѣдуетъ изученіе часослова и псалтири, „безъ знанія которыхъ и ученія не бываетъ“; потомъ учащемуся представляется все богатство свѣдѣній и книгъ; затѣмъ —все относящееся до царской власти, все, что касается службы гражданской и судебныхъ дѣлъ; все, что относится до дѣлъ духовнаго вѣдомства, до народа и „до поселянъ“; всѣ „дѣла и крѣпости", ихъ порядокъ и производство.

Достойно замѣчанія, что въ это же самое время, когда открывали передъ юношествомъ то широкое поле дѣятельности, которое предстоитъ имъ въ общественной жизни, если они будутъ образованы, ихъ предостерегали различать въ ученіи и во всѣхъ книгахъ пшеницу отъ плевелъ, истину отъ лжи и раскола. Въ азбуковникахъ говорится, что въ книгахъ „посреди доброй духовной пшеницы насѣянъ непотребный плевелъ, какъ куколь въ пшеницѣ. Для обучающейся молодежи это было необходимое предостереженіе, особенно въ то смутное время, когда дѣло исправленія священныхъ книгъ, начатое Никономъ, произвело такой разладъ между мнѣніями приверженцевъ старыхъ книгъ и книгъ исправленныхъ.

Въ настоящемъ азбуковникѣ помѣщены и училищныя правила, которыя вполнѣ соотвѣтствовали тому времени, когда училища еще не имѣли своихъ уставовъ, а руководствовались своими правилами, которыя состоятъ изъ простого обычая руководимаго здравымъ смысломъ нашихъ доморощенныхъ педагоговъ. Выучивъ

школьныя правила, дѣти начинали знакомиться, хотя энциклопедически, съ тѣмъ, что вообще отличаетъ образованнаго человѣка отъ негра. Имъ объяснялось происхожденіе и значеніе недѣли, было истолковано дѣтямъ, что значитъ у евреевъ „во едину отъ субботъ“, какъ назывались дни недѣли. Съ этими объясненіями были связаны первыя начала священной исторіи; дѣтямъ разсказывалось изъ книги Бытія сотвореніе міра и человѣка. Объясненіе дней недѣльныхъ влекло за собою знакомство съ происхожденіемъ календаря и исторіей лѣтосчисленія. Разсказывая исторію перемѣны названій, какія имѣли прежде дни недѣли, учитель убѣдительно проситъ воспитанниковъ слушать его съ любовью и усердно внимать, „да добрѣ навыкнувъ, доволни будете, и въ домѣхъ вашихъ рождшимъ васъ и прочимъ всѣмъ знаемымъ и незнаемымъ разумно сказати“.

Въ нѣсколькихъ послѣдующихъ главахъ азбуковника объясняются ученикамъ разные предметы относительно мудрости и знанія, но все это разсѣяно безъ всякой системы. Затѣмъ дѣлается переходъ къ грамматикѣ родного языка или, вѣрнѣе, церковнаго: преподавалась ли въ школахъ допетровскихъ грамматика и въ какой мѣрѣ, и что дѣти узнавали на школьныхъ скамьяхъ? Прежде всего надо замѣтить, говоритъ Мордовцевъ, что системы въ преподаваніи грамматики почти не было, или очень мало; правила излагались такъ, какъ казалось удобнѣе для учителя, и потому объясненіе значенія и важности грамматики помѣщалось послѣ правилъ правописанія; склоненія и падежи очень сбивчивы; прочія части рѣчи почти вовсе не принимались въ соображеніе. Зато въ другихъ азбуковникахъ есть довольно большой трактатъ о силлогизмахъ, потомъ о правописаніи, гдѣ разобраны подробно всѣ буквы алфавита и употребленіе каждой изъ нихъ; затѣмъ большой отрывокъ о стихосложеніи съ объясненіемъ стопъ, метровъ, родовъ стихотворныхъ, начиная отъ ироическаго и ироэлегійскаго до ямвійскаго и сафійскаго съ приведеніемъ примѣровъ изъ тогдашнихъ русскихъ книгъ.

Въ главѣ подъ буквою М описываемаго букваря находятся фонетическія объясненія славянской азбуки, объяснено значеніе буквъ, письменъ и ихъ значеніе. Вся эта глава состоитъ изъ вопросовъ и отвѣтовъ: ученикъ спрашиваетъ, а учитель объясняетъ. На вопросъ ученика: сколько „изложеній въ слогинѣ“, учитель отвѣчаетъ, что четыре: „звательство, полузвательство, возрази-

тельство и накончаніе“, и объясняетъ смыслъ этихъ четырехъ названій. Но это не что иное, какъ раздѣленіе буквъ на гласныя, согласныя и полугласныя; въ азбуковникѣ очень мудреное объясненіе звательства и полузвательства, т. е. гласныхъ и согласныхъ. Послѣ правилъ фонетики слѣдуетъ передача дѣтямъ свѣдѣній касательно исторіи изобрѣтенія письменъ, какъ, напримѣръ: „нашу же христіанскую и словено-россійскую азбуку сочини и сложи.... Константинъ“. Далѣе дѣтямъ разсказывается объ изобрѣтеніи у насъ другой азбуки — пермской, для пермскаго языка, изобрѣтенной Стефаномъ, епископомъ пермскимъ. Въ слѣдующей главѣ рѣчь снова идетъ о правописаніи, объ удареніяхъ и проч. Особенно требовалось знаніе, какъ „ять съ естемъ различати“, чтобы никакъ не писать вмѣсто пѣніе — пеніе, сѣсти — сести и проч. Потомъ отъ учителя требовалось, чтобы научалъ своихъ воспитанниковъ, гдѣ и какія ставить ударенія: гдѣ оксія, или острая, гдѣ варія, или тяжкая, гдѣ камора, или облеченная; затѣмъ еще два знака: краткая и исо. Въ азбуковникѣ истолковано, когда употребляется каждый изъ этихъ знаковъ, и приведены примѣры, но тутъ же прибавлено, что объ этомъ говорится и въ грамматикѣ. Значитъ, кромѣ грамматическихъ правилъ, помѣщенныхъ въ азбуковникѣ, ученикамъ были извѣстны, хотя отчасти, самыя грамматики. Между этими грамматическими толкованіями опять вставлена цѣлая глава, уже изъ русской исторіи, которая передаетъ дѣтямъ свѣдѣнія о томъ, что до крещенія Руси имена давались у насъ по произволу, т. е. какъ хотѣли родители назвать свое дитя, такъ и называли. Потомъ в. к. Владимиръ принялъ христіанскую вѣру и крестилъ свой народъ, и съ тѣхъ поръ имена у насъ давались въ честь угодниковъ. Затѣмъ слѣдуютъ объясненія многихъ собственныхъ именъ, взятыхъ съ греческаго и съ еврейскаго языковъ. Послѣ этой главы — снова переходъ къ грамматикѣ, и снова объясняются дѣтямъ особенности языка славянскаго. Содержаніе послѣдующей главы взято изъ печатной азбуки.

Изъ всего того, что находилось въ печатныхъ азбукахъ и другихъ „тисненыхъ“ книгахъ, напримѣръ, относительно знаковъ строчныхъ и надстрочныхъ, дѣлался краткій сводъ, и имъ-то руководствовались воспитанники, при помощи учителя. Замѣтно, что на знаки, и вообще на правописаніе, было обращаемо большое вниманіе. Что касается другихъ частей грамматики, то, какъ оказывается изъ азбуковника, ихъ передавали довольно кратко, больше практи-

чески объясняя грамматическія особенности, нежели уча грамматикѣ теоретически. Такъ, въ азбуковникѣ дѣлали разборъ фразъ, и по этому разбору воспитанники привыкали къ грамматическимъ правиламъ. Падежи назывались паденіями, которыя были: именовательное, родственное, дательное, виновное, звательное и отрицательное, употреблявшееся съ предлогомъ отъ и о. Средній родъ назывался среднимъ, мѣстоименія назывались проименіями, къ которымъ, кажется, причислялись и прилагательныя; спряженія поименованы супружествами. Склоненія въ азбуковникѣ состоятъ изъ вопросовъ и отвѣтовъ, и на каждый родъ приведены особые примѣры.

Изъ сказаннаго видно, что грамматику въ нашихъ допетровскихъ школахъ изучали, и что ученикамъ ставилось въ непремѣнную обязанность—знать составъ и строй своего языка, по крайней мѣрѣ, такъ, какъ смотрѣли на него въ свое время.

Въ главѣ подъ буквою X учитель, обращаясь къ ученикамъ, говоритъ, что намѣренъ показать имъ истиннаго и совершеннаго философа, именно Максима Грека, „иже бѣ у насъ въ Россіи пресловущій философъ и изящный преводникъ Божественнымъ книгамъ“. Затѣмъ слѣдуетъ изложеніе его заслугъ, какъ совершеннаго философа и какъ знатока русскаго языка.

Далѣе, въ концѣ азбуковника, въ семи отдѣльныхъ главахъ слѣдуетъ толкованіе семи свободныхъ мудростей, такъ называемыхъ septem artes liberales, которыя въ школахъ западной Европы и въ ея университетахъ входили въ кругъ ихъ знаменитыхъ наукъ (trivium и quadrivium). Это не что иное, какъ предисловія къ каждой мудрости, но предисловія такія, въ которыхъ кратко излагается сущность и значеніе самаго предмета. По обыкновенію, все это написано въ высшей степени высокопарно, потому что каждая изъ семи мудростей старается выказать ученикамъ свои достоинства и хвалитъ обширность своихъ примѣненій, т. е. гдѣ, и какъ, и почему каждая мудрость полезна и необходима.

1. Первая изъ семи свободныхъ мудростей — грамматика. Всякій, желающій быть мудрымъ и ученымъ, долженъ знать грамматику: „кто книжная писмена устраяетъ, или стихи соплетаетъ, или повѣсти изъясняетъ, или посланіа посылаетъ, или что таковыхъ составляетъ: то все мною, Грамматикою, снискаетъ. Понеже на времена развожду и на числа разочту, и на лицо роскажу, и на паденіа уклоню (то-есть просклоняю) и на супружества сведу (то есть проспрягаю), степени разсужду и роды разберу“ и проч.

2. Вторая изъ семи мудростей — діалектика. Назначеніе діалектики, по ея собственнымъ словамъ, очень важное; ни одна высокая мысль, ни убѣжденіе, ни совѣтъ, ничто не можетъ имѣть настоящей силы безъ участія діалектики: „Мудрый отъ Еллинъ Омиръ и Платонъ, и похвальный во вратѣхъ Аристотель, и прочіи вси о мнѣ Діалектицѣ познашася въ мірѣ“. Въ жизни практической, и преимущественно въ кругу общественной дѣятельности, діалектика едва ли не важнѣе всѣхъ прочихъ семи мудростей: она необхоходима въ народныхъ собраніяхъ „на соборѣхъ людскихъ“ и прочее. Вотъ почти таковы всѣ фразы въ діалектикѣ. Дѣти узнавали только, что есть какая-то діалектика, и что учитъ она такнмъ-то и такимъ-то хитростямъ, но какъ учитъ, какъ пріобрѣтается знаніе этой мудрости, того они не вѣдали.

3. Риторика объясняетъ свое значеніе еще болѣе высокими словами: „Есмь бо отъ седми честная и великая свободная мудрость, Риторика нарицаюся, сирѣчь хитрорѣчія источникъ....“. Далѣе риторика говоритъ о себѣ такъ: „селеніе и удобное совокупленіе имамъ съ Діалектикою; похвальная же и златострунная Грамматика съ нами же и начало намъ“. Всѣ эти фразы кажутся до того высокопарными, что какъ будто въ нихъ одно только разглагольствованіе; но смыслъ есть, и очень понятный.

4. Четвертое свободное художество — музыка. Къ предисловію о музыкѣ прибавлено почти двѣ страницы объясненій о значеніи и происхожденіи музыки. Это вступленіе начинается такъ: „Щедраго и Преблагаго Бога, давшаго намъ разумъ, познаніе своея истины, восхвалимъ вси не въ варганы, и тимпаны, и мусикіи, въ нихъ же беззаконный онъ папа Петръ Гугнивый повелѣ въ церкви играти и есть начальникъ богомерзкому сему гуденію и игранію; мусику же и азъ предлагаю, но не руками человѣческими, ниже теслы и ножами устроени (у?), но гласомъ изъ гортани нерукотворенныя происходящимъ восхвалимъ Господа, и поемъ Ему разумно во псалмѣхъ и пѣніихъ и пѣснехъ духовныхъ...“ Послѣ такого предварительнаго вступленія начинается предисловіе, которое тоже довольно пространно и занимательно по тѣмъ понятіямъ о музыкѣ, какія господствовали между нашими предками, хотя бы, напримѣръ, о пѣніи неуставнымъ гласомъ невѣждъ и поселянъ.

5. Ариѳметика имѣетъ такое же пространное предисловіе, въ которомъ перечислены случаи, гдѣ знаніе ариѳметики необходимо, и чему собственно научаетъ эта мудрость. О своемъ имени она

говоритъ, что „Еллинскимъ языкомъ Ариѳметика нарицаюся, сладчайшимъ же мнѣ, рекши Русскимъ языкомъ, Числительница“. Она исчисляетъ широту земли и высоту небесъ, измѣряетъ пучины моря, назначаетъ вѣрный и безопасный путь кораблямъ, управляетъ всѣми дѣлами, царскими и боярскими, уставляетъ всему правильную мѣру и всѣ чиновныя числа, и мѣры, и вѣсы соединяетъ и раздѣляетъ, слагаетъ, вычитаетъ, на доли раздѣляетъ, долю къ долямъ прилагаетъ, и все въ дроби раздробляетъ; она имѣетъ неразрывную связь съ геометріей и астрономіей, а въ музыкѣ устанавливаетъ степени, стоянія, стопы и движенія; она необходима для грамматики, риторики и діалектики. Изобрѣлъ ее „отъ Еллинъ мудрый Пиѳагоръ“. Цѣль ея — счисленіе всѣхъ возможныхъ величинъ и измѣреній: пространства она считаетъ локтями, пшеницу мѣрами, вино чашами, полки тысячами и сотнями. Важность ариѳметики очень хорошо понимали наши предки, знали ее довольно основательно и дѣлали вычисленія, почти невозможныя для того времени. Это подтверждаютъ громадныя вычисленія Кирика еще въ XII в. Послѣ того странно думать, чтобъ въ нашихъ школахъ не преподавалась ариѳметика въ XVII в., когда въ XII вѣкѣ мы могли похвалиться знатоками этого предмета, и когда знаемъ, что уже въ XVI вѣкѣ были у насъ свои руководства по этому предмету.

6. Геометрія, шестое изъ свободныхъ художествъ, имѣетъ въ нашемъ азбуковникѣ то значеніе, какого уже въ настоящее время не имѣетъ: въ объясненіи ея сбиваются то на космографію, то на математическую географію, то на географію политическую, — однимъ словомъ, здѣсь понимаютъ буквально, что геометрія есть землемѣріе во всѣхъ отношеніяхъ. Послѣ предварительнаго вступленія раскрывалось самое значеніе геометріи, ея важность и предметъ, т. е. польза и цѣль ея знанія. Дѣтямъ, конечно, преподавались только понятія объ этой мудрости, какъ мы и видимъ изъ азбуковника.

7. „Послѣдняя мѣстомъ, первая же дѣйствомъ“ свободная мудрость есть астрономія „по Еллинѣхъ, Звѣздозаконіе же по Словянехъ“. Въ предисловіи ея поверхностно и съ своей точки зрѣнія показана цѣль астрономіи и опредѣлена ея важность. Хотя все это очень недостаточно и поверхностно, но для дѣтской книги, для школьнаго учебника XVII вѣка и этого довольно: азбуковникъ не преподаетъ дѣтямъ астрономіи, а только говоритъ о ней и возбу-

ждаетъ желаніе заняться этой высокой мудростью; астрономія сама сознается, что не здѣсь, не въ азбуковникѣ, можно найти ея содержаніе, но гдѣ-то въ другомъ мѣстѣ, въ какой-то „въ книзѣ своей шестьвіемъ и дѣйствомъ явлюся всяко“. Что это за книга, рѣшить трудно; можетъ быть, здѣсь намекаютъ о какой-нибудь астрономіи, о руководствѣ, или просто объ астрономическомъ сочиненіи, изъ котораго взято содержаніе предисловія.

Здѣсь оканчиваются объясненія семи свободныхъ художествъ и, послѣ небольшой главы, въ которой находится обращеніе къ дѣтямъ и желаніе пользы отъ пріобрѣтенныхъ ими свѣдѣній, оканчивается самый азбуковникъ.

Какъ видно, содержаніе этого учебника довольно разнообразно и имѣетъ свои достоинства, которыя выигрываютъ еще больше, когда мы примемъ во вниманіе, что азбуковникъ этотъ служилъ вспомогательной книгой при другихъ руководствахъ, преподававшихся въ школахъ; что свѣдѣнія, собранныя въ немъ, не были окончательными итогами обученія юношества, а оно пріобрѣтало познанія болѣе обширныя, училось еще многому, чего нѣтъ въ азбуковникѣ, какъ это доказываютъ нѣкоторыя мѣста его. Азбуковникъ этотъ читался ученикамъ, что называется, между дѣломъ, какъ читались и другія книги разнообразнаго содержанія, и читались во всякое свободное отъ ученія время, читался и учителемъ, и старостами, за отсутствіемъ учителя. А ученіе шло своимъ чередомъ, и юношество въ урочные часы училось письму, славянской грамматикѣ, риторикѣ и стихотворному искусству; занималось силлогизмами со всѣми хитростями тогдашняго обученія; знакомилось съ нововведеннымъ тогда риѳмомъ, находя его у Симеона Полоцкаго; узнавало „степени стихотворныя мѣры“ и „единъ на десять родовъ стиха“ и иройскій, и ямвійскій, и сафійскій, и гликонскій и пр.; наконецъ, какъ надо полагать, училось сочинять сначала сентенціи и двустишія, потомъ „привѣтства“, преимущественно же посланія въ стихахъ и въ прозѣ, что все подтверждается разнообразными статьями сборника и находящимися въ немъ азбуковниками, которыхъ можно насчитать до десяти.

Въ нашихъ допетровскихъ школахъ, говоритъ г. Мордовцевъ, преимущественное вниманіе обращалось, по всѣмъ вѣроятіямъ, на изученіе правилъ и свойствъ славянскаго языка и вообще на то, что мы называемъ словесностью въ обширномъ смыслѣ; конечно, на первомъ планѣ были божественныя книги; но и знаніе грамматики

сильно занимало умы. Съ изученіемъ грамматики наши предки соединяли и риторику, и стилистику, и даже піитику. Между разными азбуковниками и руководствами попадается очень много грамматическихъ отдѣловъ, и притомъ очень различнаго содержанія. Нѣтъ сомнѣнія, продолжаетъ тотъ же авторъ, что объемъ преподаванія въ нашихъ допетровскихъ школахъ очень достаточенъ для того времени. По азбуковникамъ нельзя рѣшить положительно, преподавались ли еще какіе-либо другіе предметы; но для школъ, имѣвшихъ цѣлью первоначальное обученіе юношества, довольно очень и того, что преподавалось, т. е. что отыскали мы въ азбуковникахъ. Наше юношество возвращалось изъ школъ въ домъ родительскій съ такими познаніями, которыя дѣлаютъ честь имъ самимъ, ихъ педагогамъ и школамъ, въ которыхъ они воспитывались; а это лучшее мѣрило степени нашего развитія въ періодъ, предшествовавшій Петровымъ преобразованіямъ“.

Уставъ Луцкой школы. Въ заключеніе объ азбуковникахъ для сравненія съ ихъ статьями, касающимися воспитанія и обученія, приводимъ нѣкоторыя положенія устава Луцкой школы, возникшей въ XVII вѣкѣ при Крестовоздвиженской церкви въ г. Луцкѣ.

Г. Мордовцевъ, приводя уставъ Луцкой школы, говоритъ, что несмотря на неодинаковость состоянія училищъ въ Великой Россіи и училищъ въ южной ея части и на Волыни, все же эти послѣднія были отчасти наши училища, русскія, и потому само по себѣ интересно знать ихъ устройство, которое, можетъ быть, нѣсколько объяснитъ намъ состояніе нашихъ великорусскихъ школъ и покажетъ новыя стороны, еще неизвѣстныя изслѣдователямъ старинной русской педагогики. Такъ какъ Луцкая школа была заведеніемъ не частнымъ, а общественнымъ, то потому и правила ея имѣли особыя статьи, не могущія итти въ сравненіе съ правилами частныхъ школъ, какія были въ то время въ Великороссіи. Вслѣдствіе этого въ азбуковникахъ нѣтъ статьи относительно пріема воспитанниковъ, что въ южно-русскихъ училищахъ дѣлалось съ разными предварительными условіями. Уставъ Луцкой школы говоритъ: „Каждый, кто поступаетъ въ наши школы для обученія, долженъ, явившись ректору, съ его дозволенія, присматриваться сначала три дня къ ученію, порядку, а бѣдный (въ подлинникѣ: „нищій“) и къ содержанію, не бывъ еще допущенъ вполнѣ ни къ какому занятію школьному. Сіе для того, чтобы, поспѣшно начавъ, скоро не раскаялся и не оставилъ предпріятія: ибо каждый долженъ хо-

дить въ школу не одну четверть и не годъ, но пока не окончитъ наукъ: и только съ такимъ условіемъ принимаемъ будетъ“. Присмотрѣвшись, если не захочетъ вступить въ школу, то отходитъ съ благословеніемъ; а если согласится, то долженъ объявить старшему и, внесши въ школьную кружку четыре гроша, зачисляемъ былъ отъ пенитарха въ число учениковъ и вносился въ большой школьный списокъ.

Какъ въ нашихъ азбуковникахъ, такъ и здѣсь, есть старшіе, которымъ воспитанники обязаны были повиноваться, какъ и самому учителю, потому что, прибавляетъ уставъ, „если добродѣтель послушанія и въ ремеслахъ, даже самыхъ низкихъ, имѣетъ мѣсто, и притомъ первѣйшее, тѣмъ болѣе въ наукахъ свободныхъ („вызволеныхъ“), которыя всѣ прочія науки, искусства и ремесла далеко превышаютъ“.

Но такъ какъ въ школѣ обучали „разнымъ діалектамъ“, и опредѣлены были особые часы, въ какіе чему должно учиться, то воспитанникъ, поступивши въ школу и „не могучи и наукъ, который ся тутъ традуютъ, и себе до которои есть способенъ рыхло зрозумѣти“, долженъ посовѣтоваться съ начальникомъ школы, „за якую науку взятися маетъ“. И что присовѣтуетъ ему начальникъ (сообразивши его лѣта, наклонности и способности), за то онъ и долженъ приняться съ охотою, если только сами родители не назначили уже его къ извѣстной отрасли науки; да и тѣмъ, говоритъ, нужно совѣтовать полезнѣйшее.

Вотъ предварительныя условія, которыхъ мы не встрѣчали въ правилахъ великорусскихъ школъ. Затѣмъ всѣ другія статьи устава болѣе или менѣе сходны съ правилами, помѣщенными въ азбуковникахъ. Въ числѣ самыхъ первыхъ статей находятся правила о наказаніяхъ, которыя такъ подробно изображены въ азбуковникахъ; здѣсь они написаны болѣе спокойнымъ тономъ: за непослушаніе наказывать, но не тирански, а наставнически; не сверхъ мѣры, а по силамъ; не съ буйствомъ, а кротко и тихо; не только мірски, но и выше мірскаго. Въ другой статьѣ добавлено, что для внушенія дѣтямъ хорошихъ правилъ,

„И памятного маетъ не боронити,

По чаши школнои испити“.

Это было, вѣроятно, нѣчто въ родѣ извѣстныхъ въ малороссійскихъ школахъ субитокъ,—когда каждую субботу сѣкли школь-

никовъ, что называется, въ запасъ, чтобы они были умны и на будущее время; вѣроятно, памятное и было въ этомъ случаѣ запаснымъ предостереженіемъ отъ дурныхъ поступковъ.

Слѣдующія за симъ статьи имѣютъ также много общаго съ правилами „Школьнаго благочинія“ азбуковниковъ. Изъ этихъ послѣднихъ мы знаемъ, что ни богатство, ни знатность происхожденія не давали воспитанникамъ правъ на предпочтеніе ихъ передъ дѣтьми бѣдныхъ родителей; что ученики сидѣли въ классахъ по достоинству, на мѣстахъ, указанныхъ учителемъ. Въ уставѣ Луцкой школы выражено то же самое: „.... богатый надъ убогихъ у школѣ нѣчимъ вышшіи не маютъ быти, толко самою наукою: плотію же равно вси“. Учителю же вмѣнялось въ обязанность одинаково заботиться о своихъ воспитанникахъ, какого бы званія и состоянія ни были они, и каждому удѣлять своихъ трудовъ поровну: „учити даскалъ и любити маетъ дѣти всѣ за ровно, якъ сыновъ богатыхъ, такъ и сиротъ убогихъ, и которые ходятъ по улицамъ живности просечи“.

Собираться въ школу положено было къ 9-му часу. Каждое утро учитель обязанъ былъ наблюдать, чтобы собирались всѣ воспитанники; а если который изъ нихъ не приходилъ, то посылали узнать о причинѣ: или „забавилъ ся инде игранемъ, или дома ся облѣнилъ, или надъ потребу спалъ“. Обязанность смотрѣть за приходящими возложена была на тѣхъ изъ учениковъ, которые въ азбуковникѣ называются „старостами“. Собравшись въ классъ, ученики до тѣхъ поръ не начинали учиться, пока не были прочтены молитвы и предисловіе обычны. То же самое мы видѣли въ азбуковникахъ. Мы знаемъ, что въ великорусскихъ училищахъ положено было прослушивать уроки утромъ, въ противность обычаямъ заграничныхъ школъ; въ Славенороссіи заграничная школьная дисциплина считалась зазорною. Въ южной Россіи это дѣлалось такъ же, какъ и въ Великороссіи, именно: прочитавъ обычныя молитвы, ученики прослушивались, показывали затѣмъ свое писанье, что каждый успѣлъ написать дома, и дѣлали выкладъ науки своей, т. е., вѣроятно, истолковывали то, что было имъ задано. Потомъ, конечно, должны были учиться по частямъ псалтири или грамматикѣ съ разборами и инымъ многимъ потребнымъ наукамъ. Послѣ обѣда каждый долженъ списывать для себя на таблицу свой урокъ, а малолѣтнымъ обязанъ былъ писать самъ учитель. Выучивъ въ школѣ „трудныя слова“, ученики должны были другъ друга спрашивать, отходя

домой, или собираясь въ школу; дома же обязаны были говорить свои уроки или родителямъ, или хозяину, у кого живутъ на квартирѣ. По уставу Луцкой школы можно догадываться, что уроки, по крайней мѣрѣ, въ южной Россіи, диктовались учителемъ и записывались учениками на табличкахъ; малолѣтнымъ же писалъ самъ учитель. Можетъ быть, то же самое было и въ великорусскихъ школахъ, за неимѣніемъ печатныхъ руководствъ.

Въ правилахъ азбуковниковъ строго запрещалось ученикамъ разсказывать то, что происходило въ школѣ, т. е. не выноситъ сору изъ избы, или, какъ сказано въ азбуковникѣ, „не выносить за порогъ школы словеснаго сору“. То же самое помѣщено и въ Луцкомъ уставѣ.

Что запрещалось азбуковниками въ отношеніи правилъ благопристойности, то же самое видимъ мы и въ Луцкомъ уставѣ: сидѣть въ классѣ смирно, „безъ розмовъ и шептовъ, миговъ, и до себе прехажокъ“ и проч.

Въ великорусскихъ школахъ назначалось поочередно нѣсколько учениковъ, на которыхъ возлагали обязанность мести школу, топить печь, носить воду и проч.; воспитанники южно-русскихъ школъ также не были избавлены отъ подобныхъ обязанностей. Въ уставѣ Луцкой школы поставлено избирать по очереди двухъ или четырехъ мальчиковъ въ слѣдующія должности: „дѣло ихъ будетъ ранѣй до школы прійти, школу помести, въ печи запалити и у дверей сидѣти; а которые выходятъ и входятъ, о всѣхъ вѣдати, и которые бы ся не учили, пустовали, или въ церкви не рядне стояли, или до дому идучи обычайне бы ся не заховали, написовати и оповѣдати ихъ маютъ“.

По правиламъ азбуковниковъ полагалось въ субботу заниматься повтореніемъ всего выученнаго въ продолженіе недѣли; въ этотъ же день учитель читалъ въ школѣ разныя поучительныя наставленія о благопристойности, о почитаніи родителей, о праздникахъ и проч.; въ воскресенье утромъ воспитанники собирались снова въ школу и слушали толкованіе литургіи, евангелія и проч. до той поры,пока звонъ колокола не призывалъ ихъ къ слушанію Божественной службы. Тѣ же самыя правила изложены и въ уставѣ Луцкой школы.

„Не вдаваясь въ излишнія подробности о школьныхъ порядкахъ и сходствѣ ихъ, замѣчу“, говоритъ Мордовцевъ, „что объемъ обученія въ Луцкой школѣ былъ гораздо обширнѣе, чѣмъ въ

великорусскихъ школахъ, какъ мы знаемъ о нихъ изъ азбуковниковъ и другихъ памятниковъ старины. Это снова доказываетъ, что элементарныя южно-русскія школы стояли гораздо на высшей степени развитія, чѣмъ школы въ Великой Россіи. Составъ наукъ, преподававшихся въ Луцкой школѣ, былъ слѣдующій: такъ какъ школа носила названіе греко-латино-словенской, то, конечно, воспитанники ея не были чужды знанія этихъ языковъ; но, кромѣ языковъ, преподавались и другіе предметы, о чемъ говоритъ самъ уставъ: „Напервѣй, научившися складовъ, литеръ, потомъ грамматики учатъ, притомъ же и церковному чину учатъ, читаню, спѣваню; также учатъ на каждый день, абы дѣти единъ другаго пыталъ по грецку, абы ему отповѣдалъ по словенску, и ты жъ пытаются по словенску, абы имъ отповѣдали по простой мовѣ. И ты жъ не маютъ зъ собою мовити простою мовою, ено словенскою и грецкою, а такъ нынѣ тому учатся, до болшихъ приступаючи, къ діалектице и реторице, которые науки по словенску переведенные, русскимъ языкомъ списано, діалектику и реторику и иные философъскіе писма школѣ належачіе“. Въ другомъ мѣстѣ устава говорится о предметахъ, преподававшихся въ Луцкой школѣ: „повиненъ будетъ даскалъ учити и на писмѣ подавати отъ святого Евангеліа, отъ книгъ Апостольскихъ, отъ Пророковъ всѣхъ, отъ Отецъ Святыхъ ученія, отъ философовъ, отъ поэтовъ, отъ гисториковъ и прочая“. Затѣмъ учились пасхаліи, лунному теченію личбѣ (т. е. счисленію), рахованю (почти то же счисленіе: не ариѳметика ли?) и мусикѣ церковнаго пѣнія.

Какъ видимъ составъ школьнаго образованія въ элементарномъ училищѣ южной Россіи былъ далеко не бѣденъ, и если прочія школы хоть сколько-нибудь были похожи на Луцкую, то юношество того края было довольно хорошо образовано по своему времени. Не смѣю утверждать, говоритъ тотъ же авторъ, что такое же образованіе давалось и въ великорусскихъ школахъ допетровскаго времени: этого не видно изъ дошедшихъ до насъ памятниковъ; но всего вѣроятнѣе, что Великая Россія и въ этомъ отношеніи далеко уступала Малороссіи“.

Буквари. По мѣрѣ возникновенія училищъ и расширенія дѣятельности типографій, въ Москвѣ стали появляться и печатныя книги, не только исключительно церковно-религіознаго содержанія, но и преслѣдовавшія педагогическія цѣли. Такъ, въ XVII столѣтіи въ Москвѣ появляются печатные буквари, при посред-

ствѣ которыхъ, естественно, подвинулось и самое обученіе грамотѣ. Хотя способъ обученія чтенію оставался тотъ же, буквослагательный, и обращалось преимущественное вниманіе на механизмъ чтенія, но во всякомъ случаѣ самый процессъ изученія сдѣлался болѣе легкимъ и не такимъ медленнымъ, какъ прежде: вмѣсто чтенія по рукописному, часто съ неяснымъ и неразборчивымъ шрифтомъ, различнымъ въ разныхъ книгахъ, съ появленіемъ печатной азбуки, учащійся пользовался ясною и опредѣленною формою буквъ. О томъ, какъ производилось обученіе чтенію по старо-букварному способу, Епифаній Славинецкій говоритъ слѣдующее: „внятно требствуетъ учити: сице, первое сложи два писмена, гласное съ согласнымъ и рцы: буки-азъ; таже сотвори препятіе гласомъ, или отдохновеніе, и рцы слогъ ба; паки и на два писмена совокупи, сице вѣди-азъ, и паки содѣлай препинанье гласа, таже рцы слогъ ва; сице и триписменные слоги слагай: слово, люди, азъ, и отдохнувъ, рцы слогъ сла; паки слагай вѣди, люди, ю, и отдохнувъ, рцы слогъ влю. По сему глаголи все реченіе купно: славлю, тако и прочая по сему учи“. Слѣдовательно, способъ обученія чтенію былъ совершенно тотъ же, какой употребляется еще иногда и понынѣ при обученіи церковно-славянской грамотѣ. Обучаясь по букварю, учащійся получалъ возможность познакомиться и съ нѣкоторыми, хотя и весьма скудными, грамматическими свѣдѣніями, помѣщавшимися въ букваряхъ. Что же касается содержанія этихъ букварей, то оно вполнѣ соотвѣтствовало общему направленію школы, и подборъ матеріала свидѣтельствуетъ, что главная цѣль, имѣвшаяся въ виду при обученіи грамотѣ въ допетровской Руси, было исключительно — религіозноправославное воспитаніе: міряне знакомились по букварю съ молитвами, церковною службою и нравственными требованіями, а для учащихся изъ духовнаго званія букварь служилъ первою ступенью для приготовленія къ церковно-служебной должности.

Букварь Бурцева. Первые печатные буквари появились въ юго-западной Руси въ концѣ XVI столѣтія (въ 1596 году, въ Вильнѣ), въ Москвѣ же первый печатный букварь былъ изданъ въ 1634 году, приписываемый патріаршему дьячку и справщику печатнаго двора, Василію Бурцеву и прочимъ сработникамъ. Этотъ букварь, составленный по образцу юго-западныхъ алфавитарій, содержитъ въ себѣ буквы, склады, названія буквъ, числа, знаки надстрочные и препинанія и нѣкоторыя грамматическія правила

(измѣненія глаголовъ и склоненія именъ); затѣмъ шли изреченія, относящіяся къ жизни и ученію Іисуса Христа, заповѣди, ученіе о вѣрѣ, притчи, наставленія къ дѣтямъ о благочестіи, кротости и повиновеніи, а потомъ къ родителямъ; въ обращеніи къ послѣднимъ рекомендуются наказанія: „къ вамъ же, отцы и учители, тако глаголемъ: не отымай отъ дѣтища твоего казнее: безуміе бо есть привязано въ сердцы отрочате. Жезломъ же наказанія изжениши его; дѣтищу, иже даютъ волю его, напослѣдокъ посрамитъ матерь свою, аще ли накажите жезломъ, не умретъ отъ того. Ты бо жезломъ біеши его, душу же его отъ ада избавити“. Въ заключеніе, сказаніе — „како св. Кириллъ Философъ состави азбуку“. Въ послѣсловіи Бурцевъ объясняетъ, почему у насъ было презрѣніе къ иноземцамъ: „невѣрніи языцы... отъ праваго пути отступиша и св. Крещенія и апостольскаго ученія не пріяша, но вослѣдъ чюждихъ боговъ поидоше, и сами себѣ законы, и обычаи, и грамоты изложиша; иніи же отъ еретикъ научени быша, и божественное писаніе развратиша, того ради и до днесь, яко во тмѣ невѣдѣнія, ходятъ. Нашъ же христіанскій родъ помилова Господь своею милостью и почте насъ славою и честію, паче всѣхъ языкъ, аще прежде и языцы бѣхомъ, но Его, Творца нашего и Владыки всѣхъ, паки помиловани быхомъ и сподобихомся отъ Него истинному богоразумію и пріяхомъ сѣмя благочестія“. По мѣрѣ же возраставшей потребности въ образованіи и устройствѣ школъ, и буквари появляются чаще и получаютъ большее распространеніе. Такъ, во второй половинѣ XVII столѣтія у насъ распространяются буквари, изданные въ Вильнѣ, Львовѣ и Кіевѣ, а также появляются буквари московскаго изданія, какъ напримѣръ, Букварь 1664 года, изданный по повелѣнію царя Алексѣя Михайловича, и московскій букварь Симеона Полоцкаго, изданный въ 1679 году, по повелѣнію царя Ѳеодора Алесѣевича, которые по своему духу и направленію сходны съ юго-западными алфавитаріями и, кромѣ азбуки и складовъ, содержатъ въ себѣ статьи религіозно-нравоучительнаго содержанія.

Букварь Полоцкаго. Букварь Полоцкаго, согласно обычаю, усвоенному пмъ въ Кіевской коллегіи, начинается стихами, обращенными къ юношамъ „учитися хотящимъ“. Въ этомъ стихотвореніи Симеонъ, убѣждая къ ученію, говоритъ:

„Отроча юный отъ дѣтства учися,

Письмена знати и разумъ, потщися.

Не возлѣнися трудовъ положити...

Аще ея видитъ досадно, труждати,

Но сладко плоды трудовъ собирати“.

За предисловіемъ слѣдуетъ „благословеніе отрокомъ во училище учитися священнымъ писаніямъ идущимъ“, гдѣ предписывается, чтобы: „родителіе, чада своя ученію божественныхъ писаній хотящій вдати, должны суть отъ церковныхъ молитвъ начинати“, почему передъ началомъ ученія дитя должно быть приведено въ церковь, гдѣ священникъ совершаетъ надъ нимъ особую службу. Затѣмъ уже слѣдуетъ самый букварь, общее содержаніе котораго раздѣляется на три части. Первая составлена изъ статей, излагающихъ основныя начала христіанской вѣры (Символъ Никео-Цареградскій, Символъ преосвященнаго Аѳанасія, Бесѣда о православной вѣрѣ и проч.). Вторая часть, нравоучительная, содержитъ въ себѣ правила христіанской жизни (Десятисловіе, Заповѣди Христа о любви къ Богу и ближнимъ, Девять блаженствъ, Молитвы повседневныя и проч.). Наконецъ, третью часть составляютъ статьи, имѣющія практическое значеніе: —„Просодія верхняя, или ударенія гласа, яже употребляютъ славяне“, строчныя препинанія, числа и привѣтства „къ родителю и благодѣтелю на важнѣйшіе праздники“. Въ стихотворномъ „увѣщаніи“, помѣщенномъ въ заключеніи, даются наставленія букваря относительно средствъ старинной системы воспитанія — розги, бича и жезла:

„Розга умъ остритъ, память возбуждаетъ,

И волю злую ко благу прелагаетъ“.

Подобное обращеніе къ розгѣ очень обыкновенно въ нашихъ старинныхъ учебникахъ, и рѣдкое предисловіе или послѣсловіе учебной книги оставалось безъ этой угрозы, и лоза, розга и жезлъ были любимыми темами, надъ которыми изощряли свое остроуміе словоохотливые въ этомъ отношеніи предки. Но изъ этого мы не въ правѣ заключать, что въ древне-русскомъ обученіи преобладала жестокость и неумѣренно суровое обращеніе съ учениками: суровость выражалась искусносплетенными виршами, и каждый „списатель“ учебника фантазировалъ на эту тему; однако это было простое словесное устрашеніе. Насколько позволяетъ судить литература по этому предмету, суровость въ школахъ водворилась съ XVIII вѣка, въ свѣтскихъ школахъ благодаря учителямъ нѣмцамъ

и другимъ иностранцамъ, равно и составителямъ регламентовъ, а въ духовныхъ благодаря малороссамъ, на которыхъ также вліялъ Западъ.

Букварь Истомина. Въ концѣ XVII вѣка іеродіаконъ Каріонъ Истоминъ издалъ нѣсколько букварей, довольно полно обнимающихъ начальный курсъ обученія. Одинъ изъ этихъ букварей (1692 г.) состоитъ, главнымъ образомъ, изъ различныхъ выгравированныхъ изображеній (куншты, почему и азбука съ картинами называлась кунштованною), заимствованныхъ, вѣроятно, изъ западныхъ изданій и представляющихъ случайный подборъ изображеній предметовъ, названія которыхъ напоминали собою звукъ извѣстной буквы. Картины эти имѣли цѣлью наглядность обученія: „подъ всякимъ же писменемъ“, говоритъ Истоминъ, ради любезнаго созерцанія, отрочамъ учащимся предложены виды во удобное званіе въ складѣ: да что видитъ, сіе и назоветъ слогомъ писмене достолѣпнаго начертанія тѣхъ, яко А— Адамъ, алекторъ, аспидъ и т. д.“. Слѣдовательно, наглядность получаетъ у насъ свое педагогическое значеніе при обученіи уже въ XVII столѣтіи.

Хотя смѣсь и разнохарактерность картинъ, безсвязный наборъ виршъ, затѣйливое изображеніе буквъ различныхъ шрифтовъ и отсутствіе всякаго матеріала для чтенія подводятъ буквари Истомина подъ общій типъ букварей этой эпохи, но они во всякомъ случаѣ обращаютъ на себя вниманіе, какъ содержащіе въ себѣ грамматическія объясненія и вводящіе наглядность въ обученіи.

Букварь Лихудовъ. Отъ конца же этого вѣка извѣстенъ рукописный букварь подъ заглавіемъ: „Преднаказаніе дѣтей“, приписываемый Лихудамъ, который выдѣляется изъ ряда тогдашнихъ букварей своею раціональною постановкою обученія. Въ немъ указывается на звуковое обученіе чтенію: „подобаетъ коеждо писмя глаголати, яко оно гласъ свой творитъ, и якоже гласъ его есть, сице и звати тое, по гласу его... ѣ, гласное же мягко, глаголати достоитъ, яко іе, а не ять, и учити глаголати тое, яко гласъ свой творитъ, не прилагая писменъ, согласнаго т и припряжно гласнаго ь, ниже гласъ его измѣняя во инъ гласъ“. Особенно разработана въ этомъ букварѣ фонетика и графика, правила и формы славянской рѣчи, разумно понята авторомъ цѣль обученія грамотѣ— какъ подготовка дѣтей къ самостоятельному и дальнѣйшему образованію; для упражненія дѣтей въ чтеніи предлагаются складно и толково обработанные нравоучительные стихи, замѣнявшіе собою

начальную учебную книжку послѣ букваря; для учителя же предлагались многіе, уясненные примѣрами, дидактическіе совѣты. Главное достоинство этого букваря то, что авторъ не увлекался южно-русскими букварями, подборъ матеріала сдѣланъ самостоятельно, и вездѣ проявляется самостоятельное воззрѣніе автора на школьное дѣло. Хотя и этотъ букварь не изъятъ многихъ недостатковъ, хотя и въ немъ наказаніе и розга считаются однимъ изъ главныхъ средствъ для возбужденія охоты къ ученію, но во многихъ отношеніяхъ, особенно же по указанію на звуковой методъ —этотъ букварь могъ значительно подвинуть дѣло обученія грамотѣ, если бы только продолжали слѣдовать сдѣланнымъ въ немъ указаніямъ.

Свѣдѣнія изъ грамматики. Познанія грамматическія въ допетровской Руси были довольно скудны; Максимъ Грекъ, занимавшійся исправленіемъ въ нашихъ книгахъ ошибокъ, вкравшихся, главнымъ образомъ, отъ незнанія грамматики, говоритъ о ней, какъ о наукѣ, уразумѣваемой съ величайшимъ трудомъ. За свою попытку исправлять грамматическія неправильности, Максимъ Грекъ подвергся преслѣдованію и тяжкимъ испытаніямъ. Первыя грамматики приходятъ къ намъ съ юго-запада (Зизанія и Смотрицкаго), и въ 1648 году перепечатывается въ Москвѣ грамматика Мелетія Смотрицкаго съ прибавленіемъ особаго введенія и слова Максима Грека о пользѣ ея, а также извлеченія изъ нѣкоторыхъ его сочиненій. Съ появленіемъ азбуковниковъ и букварей въ нѣкоторыхъ изъ нихъ, какъ мы видѣли, дѣлаются и грамматическія поясненія, но все это были еще зачатки, грамматическія правила не всегда примѣнялись къ дѣлу.

Относительно обученія грамматикѣ г. Мордовцевъ говоритъ слѣдующее: „Въ нашихъ допетровскихъ школахъ преимущественное вниманіе обращалось, по всѣмъ вѣроятіямъ, на изученіе правилъ и свойствъ славянскаго языка, и вообще на то, что мы называемъ словесностью въ обширномъ смыслѣ, т. е. собственно какъ понимали это слово въ нашей старой Руси; конечно, на первомъ планѣ были божественныя книги; но и знаніе грамматики сильно занимало умы. Не надо забывать при этомъ, что объемъ грамматики былъ гораздо обширнѣе того, въ какомъ принято понимать ее въ настоящее время: извѣстно, что чѣмъ больше развивается какая-либо наука, тѣмъ болѣе дробится она на отдѣльныя части, и каждая часть, въ свою очередь, становится почти само-

стоятельной наукой. Изъ семи свободныхъ искусствъ, изъ семи, если можно такъ выразиться, наукъ, которыя были въ древности достояніемъ человѣческаго разума, развилось теперь столько отдѣльныхъ отраслей, столько независимыхъ наукъ, что число ихъ становится даже невѣроятнымъ. Наши отцы подъ словомъ „грамматика“ разумѣли очень многое и требовали отъ грамматики всего, чему учитъ теперь вся теорія словесныхъ наукъ; и потому съ изученіемъ грамматики соединяли они и риторику, и стилистику, и даже піитику.

По всей вѣроятности, на грамматику обращали преимущественное вниманіе,—и это очень естественно, оттого въ нашемъ сборникѣ, между разными азбуковниками и руководствами, попадается очень много грамматическихъ отдѣловъ, и притомъ очень различнаго содержанія. Въ числѣ ихъ видимъ мы большія выписки изъ грамматики Смотрицкаго съ означеніемъ на поляхъ листовъ ея изданія; на основаніи этихъ выписокъ можно полагать, что руководство грамматики Смотрицкаго не было чуждо и нашимъ великороссійскимъ школамъ. Что же касается до училищъ юго-западной Россіи, то тамъ, конечно, грамматика Смотрицкаго была на своемъ мѣстѣ, потому что тамъ и ея родина. Кромѣ Смотрицкаго, въ азбуковникахъ находятся отдѣлы изъ грамматикъ неизвѣстныхъ сочинителей“.

Математическія познанія. Хотя уже въ XII столѣтіи упоминается о „числолюбцахъ“ и позже имѣются извѣстія (Олеарій) о томъ, что и между русскими были люди, знакомые съ математическими науками, но эти математическія знанія черпались не изъ школы, а отъ другихъ знающихъ людей или изъ письменныхъ книгъ. Математическія вычисленія производились, главнымъ образомъ, лишь примѣнительно къ церковнымъ потребностямъ для вычисленія переходящихъ праздниковъ, и въ этомъ отношеніи исторія представляетъ примѣры знатоковъ пасхаліи и счетной мудрости. Первые примѣры вычисленій въ нашей старой письменности находятся въ сочиненіи монаха Кирика, жившаго въ первой половинѣ XII вѣка. Онъ былъ діакономъ и уставщикомъ Новгородскаго Антоніевскаго монастыря. Въ его сочиненіи: „Ученіе имже вѣдати человѣку числа всѣхъ лѣтъ“ находятся вычисленія числа „вѣковъ міра“ отъ Адама, ученіе объ индиктѣ, о солнечномъ и лунномъ кругѣ, опредѣленіе числа високосныхъ годовъ, обозначеніе дня Пасхи, продолжительность Петрова поста и проч. Затѣмъ памятникомъ развитія мате-

матическихъ знаній на Руси служатъ нѣкоторыя статьи изъ „Русской Правды“, предметъ которыхъ составляютъ различныя хозяйственно-экономическія вычисленія. За все время владычества монголовъ не имѣется ни одного сочиненія, хоть сколько-нибудь соприкасающагося съ математикою. Лишь съ конца XV столѣтія встрѣчаются вычисленія пасхаліи, сдѣланныя митрополитомъ Зосимою и въ особенности новгородскимъ архіепископомъ Геннадіемъ. Многіе изъ послѣдующихъ духовныхъ лицъ продолжали таблицы Геннадія на слѣдующіе годы. Съ XVI столѣтія проникаютъ къ намъ нѣкоторыя математическія сочиненія западныхъ, но уже устарѣлыхъ для того времени, писателей, какъ, напримѣръ, въ одномъ Новгородскомъ Сборникѣ приводятся вычисленія Исидора Севельскаго, жившаго въ VII столѣтіи. Въ теченіе XVII столѣтія въ Россіи издано было математическое сочиненіе, напечатанное въ Москвѣ подъ заглавіемъ: „Считаніе удобное, которымъ всякій человѣкъ купующій или продающій зѣло удобно изыскати можетъ число всякія вещи“. Сочиненіе это, какъ указываетъ самое заглавіе, имѣло чпсто практическую цѣль для счетныхъ и торговыхъ дѣлъ. Въ рукописяхъ же XVII столѣтія впервые встрѣчается курсъ математики, содержащій въ себѣ первыя четыре ариѳметическія правила, именованныя числа, примѣры изъ тройного правила и товарищества; курсъ этотъ, вѣроятно, переведенъ или передѣланъ изъ какого-либо западнаго руководства. Одинъ экземпляръ этого рукописнаго руководства подъ заглавіемъ: „Книга, глаголемая ариѳметика, пятая изъ седми мудростей науки“, отличается тѣмъ, что въ началѣ имѣется увѣщаніе и предисловіе переписчика, написанныя стихами. Многія статьи этого руководства были впослѣдствіи заимствованы математикомъ Магницкимъ для составленной имъ извѣстной ариѳметики. Такъ какъ труды Кирика и „Русская Правда“—новгородскаго происхожденія, то можно сказать, что развитіе и распространеніе математическихъ знаній на Гуси началось съ Новгорода. Для большинства русскихъ людей эти знанія не представляли самостоятельнаго интереса, но имѣли значеніе лишь по своей приложимости къ цѣлямъ церковнымъ, юридическимъ и торговымъ. Въ элементарныхъ училищахъ допетровской Руси математическія познанія ограничивались счисленіемъ. Судя же по упомянутымъ учебникамъ должно заключить, что у насъ нѣкоторые изучали тройное правило и правило товарищества. Со введеніемъ грамотности, письмо чиселъ совершалось по греческому образцу славян-

скими буквами, и это продолжалось до временъ Петра Великаго. Такъ какъ количества буквъ въ славянскомъ алфавитѣ хватило на изображеніе единицъ (отъ а до и съ прибавленіемъ ѳ), десятковъ (отъ і до и съ прибавленіемъ ч) и сотенъ (отъ р до со съ прибавленіемъ ц), а дальше уже приходилось прибѣгать къ условнымъ знакамъ, то для обозначенія тысячъ прибавляли къ каждой буквѣ знакъ /, для десятковъ тысячъ ставили тѣ же буквы въ кругѣ, для сотенъ тысячъ —въ кругѣ изъ точекъ, для милліоновъ — въ кругѣ изъ черточекъ и т. д. Пользованіе особыми знаками для большихъ чиселъ представляло большое затрудненіе. Ближайшими практическими нуждами опредѣлился и составъ дальнѣйшихъ математическихъ знаній. Изъ четырехъ правилъ ариѳметики употреблялись на практикѣ преимущественно сложеніе и вычитаніе. Единственными употребительными на практикѣ дробями были: половина, четверть и треть, пол-четверти и пол-трети, пол-пол-четверти и пол-пол-трети и т. д. Всякую другую дробь старались выразить приблизительно путемъ механическаго сопоставленія перечисленныхъ дробей. Хотя уже арабскія цифры стали появляться въ славянскихъ книгахъ, напечатанныхъ за границею, въ Венеціи и въ Римѣ, съ 1611 г. а въ 1647 году издана была первая книга съ арабскими цифрами въ московской типографіи, но въ общее употребленіе арабскія цифры у насъ вошли только съ эпохи Петра Великаго.

Свѣдѣнія изъ географіи, космографіи и естествознанія. Физіологъ. Свѣдѣнія изъ географіи, космографіи и естествознанія не входили въ кругъ образовательныхъ предметовъ въ допетровской школѣ. Хотя любознательные и любопытные грамотеи иногда и стремились найти разъясненіе того или другого интересовавшаго ихъ вопроса изъ области этихъ наукъ, но за неимѣніемъ сочиненій по этой части сколько-нибудь съ современнымъ научнымъ характеромъ, получаемыя ими свѣдѣнія отличались скудостію, отсталостью, часто вымысломъ съ присоединеніемъ легендарныхъ и измышленныхъ разсказовъ, нерѣдко возбуждавшихъ даже суевѣріе; къ подобнымъ книгамъ, распространявшимъ такія знанія, принадлежатъ и переведенные съ греческаго книги подъ заглавіемъ: „Хронографы“, „Апокрифы“, „Пчела“, „Травники“, „Зелейники“ и проч.

Когда въ XVII столѣтіи чрезъ посредство юго-западной Руси начинаетъ проникать къ намъ западное просвѣщеніе, тогда появляются переводы нѣкоторыхъ западныхъ космографій. Космографіи,

предлагавшія преимущественно географическія свѣдѣнія, переводятся съ латинскаго и польскаго языка и извѣстны только въ спискахъ. Такъ какъ подлинники, съ которыхъ дѣлались переводы, представляли неточныя и часто уже отжившія относительно того времени свѣдѣнія, то естественно, что географическія познанія нашихъ предковъ были весьма далеки отъ дѣйствительности; тѣмъ болѣе, что русскіе никогда не предпринимали путешествій на Западъ, за исключеніемъ только отдѣльныхъ офиціальныхъ лицъ, отправлявшихся въ качествѣ пословъ по политическимъ цѣлямъ. Изъ восточныхъ странъ наши предки знали только святыя мѣста, куда издревле нерѣдко предпринимались путешествія съ паломническою цѣлью; при этомъ грамотные паломники, чтобы сохранить въ памяти все видѣнное и прочувствованное и передать это потомству—тщательно вели подробныя записи, изъ которыхъ нѣкоторыя и въ наше время пользуются значеніемъ. Что же касается другихъ восточныхъ и сѣверныхъ странъ, то объ нихъ наши предки не имѣли точныхъ свѣдѣній. Хотя отдѣльныя личности изъ русскихъ и отваживались пускаться въ дальнія путешествія на востокъ и на сѣверъ, даже проникали впервые туда, куда не доходилъ еще ни одинъ изъ европейцевъ, но имена ихъ утратились для науки, и честь открытія посѣщенныхъ ими земель и проложенныхъ путей пала на долю иноземцевъ, умѣвшихъ придать своимъ путешествіямъ научное и практическое значеніе. По астрономіи точно такъ же, какъ и по космографіи, наши предки тоже не имѣли научныхъ познаній. Лишь въ XVII столѣтіи въ одной изъ космографій, переведенной Епифаніемъ Славинецкимъ и его сотрудниками, находится впервые вѣрное изложеніе системъ Птоломея и Коперника.

Тотъ запасъ естественно-историческихъ свѣдѣній, который существовалъ до кіевскаго вліянія, пришелъ на Русь изъ Византіи въ томъ видѣ, въ какомъ сложился въ первые вѣка христіанства. Уже въ III вѣкѣ по P. X. былъ извѣстенъ сборникъ свѣдѣній о звѣряхъ и каменьяхъ, получившій позже названіе „Физіолога“. Въ основѣ этого сборника лежатъ наблюденія, сдѣланныя еще классическими авторами. Но выборка этихъ наблюденій составляется христіанскими писателями съ спеціальной цѣлью—сопоставить ихъ съ текстами изъ священнаго писанія и подготовить такимъ образомъ матеріалъ для христіанской литературы и искусства. При такомъ сопоставленіи образы звѣрей, часто и сами по себѣ

фантастическіе (напримѣръ, единорогъ), получаютъ символическое значеніе. Благодаря такому характеру „Физіолога“, его сказанія съ самаго ранняго времени нашли обширное примѣненіе въ христіанскомъ творчествѣ. Отцы Церкви употребляли ихъ въ своихъ описаніяхъ сотворенія міра; воспользовался этими сказаніями и сокращенный разсказъ о ветхозавѣтныхъ событіяхъ, извѣстный подъ названіемъ Толковой Палеи. И Шестодневы и Палея — все это были глубоко уважавшіяся на Руси произведенія греческой религіозной литературы; въ ихъ сообществѣ перешелъ къ намъ и „Физіологъ“, но судьба „Физіолога“ у насъ и на Западѣ была совершенно разная. У насъ физіологъ раздѣлилъ судьбу многихъ другихъ произведеній, перешедшихъ изъ Византіи.

Перенесенный къ намъ, вѣроятно, въ готовомъ переводѣ, черезъ посредство южныхъ славянъ, „Физіологъ“ до XVI вѣка пролежалъ безъ движенія, извѣстный очень немногимъ. Поэтому онъ и сохранился всего въ трехъ полныхъ экземплярахъ и не оказалъ никакого вліянія ни на богословскую, ни на проповѣдническую литературу. Южно-русскіе ученые, наѣхавшіе въ Москву въ XVII вѣкѣ, пользовались уже не старымъ „Физіологомъ“, а той новой формой „Физіолога“, которую принялъ этотъ сборникъ на Западѣ—формой средневѣкового „Бестіарія“. Но и византійскій „Физіологъ“ не отбрасывается просто въ сторону; за него продолжала крѣпко держаться партія національной старины—старовѣры; но, кромѣ того, является среднее теченіе, которое стремится удовлетворить новымъ запросамъ, не обращаясь къ новымъ источникамъ. Это среднее направленіе беретъ „Физіологъ“, какъ онъ былъ, но выбрасываетъ изъ него всѣ символическія толкованія, сохраняя только часть зоологическую и минералогическую. Само собою разумѣется, что ни это исправленное изданіе „Физіолога“, ни даже западный „Бестіарій“ не могли вернуть естественно-историческихъ знаній на тотъ путь реализма, на которомъ когда-то стояла классическая наука, и на который стремилась стать наука новой Европы. Достаточно пересчитать животныхъ, вошедшихъ въ „Физіологъ“, чтобы увидать, что элементъ чудеснаго, баснословнаго былъ уже въ самомъ выборѣ ихъ, а не только въ нравоучительныхъ толкованіяхъ ихъ „естества“.

Историческія свѣдѣнія. Лѣтопись. Степенныя книги. Разрядныя записки. Куранты. Хроника Софоновича. Синопсисъ. До XVII столѣтія у насъ не было другихъ источниковъ для изу-

ченія исторіи своего отечества, кромѣ лѣтописей, которыя велись въ монастыряхъ книжными монахами, отмѣчавшими погодно событія своего отечества. Первая наша лѣтопись, древнѣйшій памятникъ которой восходитъ къ XI столѣтію, приписывается иноку черноризцу Кіевскаго Печерскаго Ѳеодосіева монастыря преподобному Нестору. Состоя изъ погодныхъ записей, городскихъ и монастырскихъ, изъ отдѣльныхъ историческихъ сказаній, офиціальныхъ документовъ и изъ древнихъ греческихъ хронистовъ, лѣтопись Нестора послужила основаніемъ для всѣхъ другихъ лѣтописныхъ сборниковъ, которые стали составляться и въ другихъ русскихъ городахъ; каждый центръ русской земли имѣлъ свои мѣстныя лѣтописи, въ которыхъ, начиная Несторомъ, продолжались записи о событіяхъ своего края; каждый городъ имѣлъ свой сборникъ лѣтописи, въ основу котораго полагался „Временникъ“ Нестора. Такимъ образомъ, кромѣ древнѣйшей Кіевской лѣтописи, возникли лѣтописи: Новгородская, Ростовская, Суздальская, Тверская, Московская и др. Продолжатели Нестора вели лѣтописное дѣло въ томъ же духѣ и направленіи, какъ его началъ Несторъ. Съ возвышеніемъ Москвы, мѣстная Московская лѣтопись превращается въ обще-государственную всероссійскую и получаетъ офиціальный складъ.

Иногда изъ лѣтописей дѣлались выписки по княженіямъ и царствованіямъ, такъ называемыя— „степенныя книги“. Въ XVII вѣкѣ лѣтопись начинаютъ замѣнять „разрядныя записки“, которыя велись дьяками, отмѣчавшими придворныя событія и служебную дѣятельность бояръ. Иногда изъ лѣтописей, для историческихъ справокъ, дѣлались сокращенія и выборки, къ которымъ прибавлялись генеалогическія таблицы съ „персонами“, т. е. съ портретами государей, съ ихъ родословною, гербами и проч. Въ XVII в. появились и первыя русскія газеты—„куранты“, въ которыхъ помѣщались извѣстія изъ иностранныхъ газетъ объ европейскихъ событіяхъ; эти куранты были рукописные и предназначались только для Двора.

Въ XVII столѣтіи появилась Хроника Софоновича, представляющая сокращенныя лѣтописи, съ риторическими прикрасами и дополненіями изъ другихъ источниковъ. Позже въ 1674 г., напечатанъ въ Кіевѣ сборникъ изъ разныхъ сказаній по русской исторіи, подъ названіемъ „Синопсиса“. Этотъ сборникъ, выходившій нѣсколькими изданіями съ новыми прибавленіями, былъ весьма рас-

пространенъ, и до появленія „Краткаго Лѣтописца“ (въ 1760 г.) Ломоносова, былъ единственнымъ печатнымъ руководствомъ по русской исторіи. Кромѣ того, въ старой письменности существовало значительное число сказаній въ видѣ историческихъ записокъ современниковъ; къ таковымъ относятся: сочиненіе князя Курбскаго о царствованіи Іоанна Грознаго (въ XVI в.), „Сказаніе объ осадѣ Троицкаго монастыря и о бывшихъ потомъ въ Россіи мятежахъ“ Авраамія Палицына, записка о Россіи Котошихина, бывшаго подьячаго Посольскаго приказа и бѣжавшаго потомъ въ Швецію, и др.

Царственныя книги. Въ царскомъ быту обученіе картинками имѣло свой правильный составъ; оно заключалось въ „царственныхъ“ и „потѣшныхъ“ книгахъ. Отечественную исторію дѣти узнавали изъ царственныхъ книгъ, которыя заключали въ себѣ изложеніе отечественныхъ лѣтописей, составленное преимущественно для картинокъ и украшенное ими во множествѣ, такъ что самый текстъ царственныхъ книгъ въ сущности составлялъ только подписи къ рисованнымъ изображеніямъ. Царственныя книги, хотя и не вполнѣ, сохранились до нашего времени и были изданы въ прошедшемъ столѣтіи княземъ Щербатовымъ подъ названіемъ собственно „Царственной книги“ (1769), „Царственнаго лѣтописца“ (1772) и „Древняго лѣтописца“, въ двухъ частяхъ (1774). Все это составляло нѣкогда одно цѣлое и служило, какъ „Книга Царственная“, превосходнымъ руководствомъ для дѣтей, которыя по картинкамъ наглядно изучали здѣсь русскую исторію, знакомились съ замѣчательными событіями, съ лицами нашей древности.

Вообще нужно замѣтить, говоритъ г. Забѣлинъ, что обученіе посредствомъ картинокъ было весьма обыкновеннымъ пріемомъ нашей древней педагогіи. Такой методъ, какъ извѣстно, былъ употребленъ и въ первоначальномъ обученіи Петра Великаго. Крекшинъ пишетъ, что „Зотовъ доносилъ великой государынѣ царицѣ и великой княгинѣ Наталіи Кирилловнѣ, что государь царевичъ одаренъ отъ Бога разумомъ и охотою ученія и въ праздное время имѣетъ забаву къ слушанію исторіи, и часто изволилъ смотрѣть книги съ кунштами зданій и взятіе городовъ и боевъ и прочихъ наукъ, чтобы соблаговолила искусныхъ мастеровъ и знающихъ истину опредѣлить, а государь царевичъ одаренъ отъ Бога разумомъ и охотою ученія и въ праздные часы вмѣсто забавъ, по природной своей остротѣ разума, охотою можетъ обучиться“.

Такія царственныя книги упоминаются еще въ 1639 году во

время ученія царя Алексѣя Михайловича. Въ этомъ году изъ Казеннаго приказа отдано было въ Оружейный приказъ „пять книгъ царственныхъ, знаменные въ лицахъ“. Можетъ быть книги эти отданы были для возобновленія иконописцамъ, которые находились въ вѣдомствѣ Оружейнаго приказа. Къ этому же отдѣлу живописныхъ книгъ должно отнести и нѣкоторыя сочиненія духовнаго и церковно-историческаго содержанія, которыя также великолѣпно украшались картинками, безъ сомнѣнія, для назидательнаго чтенія какъ дѣтямъ, такъ и взрослымъ. Такъ, въ 1663 году царевичу Ѳеодору Алексѣевичу была написана книга, „а въ ней писаны житія Алексѣя человѣка Божія, да Маріи Египетскіе, да житіе царевича Іосафа въ лицахъ, въ десть“. Въ числѣ книгъ первоначальнаго чтенія находимъ также и библейскія притчи. Такъ, въ 1693 г. иконописецъ Тихонъ Ивановъ писалъ для царевича Алексѣя Петровича въ тетрадехъ, въ полдести, притчи изъ Библіи о царѣ Давыдѣ и Версавіи, да о Едемѣ сладости.

Потѣшныя книги. Но еще болѣе любопытны такъ называемыя „Книги потѣшныя“, которыя были двухъ родовъ. Такъ, однѣ потѣшныя книги представляли нѣчто похожее на живописную энциклопедію, содержаніе которой условливалось небогатыми средствами тогдашняго образованія; но по своему практическому здравому направленію эти книги занимаютъ, по мнѣнію Забѣлина, первое мѣсто въ кругу тѣхъ скудныхъ пріемовъ древней педагогіи, которые употреблялись въ первоначальномъ обученіи. Изъ этихъ книгъ малолѣтные царевичи почерпали простыя, но въ высшей степени полезныя свѣдѣнія о самыхъ простыхъ, ежедневныхъ предметахъ, даже о такихъ, которые, можетъ быть, не всегда могли бы и встрѣтиться имъ въ жизни. Напримѣръ, о томъ, какъ пашутъ, боронуютъ, сѣютъ, жнутъ, какъ мѣсятъ и въ печь сажаютъ хлѣбы и т. п. Разумѣется, духъ тогдашняго образованія отражался и здѣсь и вносилъ въ эти книги, вмѣстѣ съ изображеніями морского человѣка и морской дѣвицы, разныя басни и разсказы о чудесахъ, которыя почерпались изъ древнихъ космографій.

До насъ не дошли подлинники этихъ потѣшныхъ книгъ, или, по крайней мѣрѣ, до сихъ поръ они еще не открыты; но зато мы можемъ имѣть самыя подробныя свѣдѣнія о нихъ изъ описанія одной такой книги, приготовленной для одиннадцати-лѣтняго сына царя Алексѣя Михайловича, царевича Алексѣя Алексѣевича въ 1664 г. Это описаніе есть не что иное какъ офиціальная роспись

тѣхъ предметовъ, которые должны были составить потѣшную книгу, и приготовленіе которыхъ было распредѣлено по этой росписи между нѣсколькими иконописцами съ означеніемъ, кому именно и что писать. Сначала въ росписи помѣщены рисунки военнаго быта, затѣмъ слѣдуетъ переходъ къ городу и указываются нѣкоторые предметы гражданскаго быта и птичья охота, за которою идетъ рядъ изображеній птицъ и звѣрей, замѣчательныхъ въ естественномъ отношеніи или полезныхъ въ быту человѣческомъ. Потомъ изображается море съ кораблями и китовымъ промысломъ, рѣка и ловля жемчуга и, наконецъ, судна военныя, дающія понятіе о флотѣ. Далѣе слѣдуетъ этнографическій отдѣлъ. Въ картинкахъ, помѣщенныхъ послѣ этого отдѣла, представлена звѣриная и псовая охота. Книга заключается изображеніями, относящимися къ сельскому хозяйству, и статьею о дѣтяхъ, ихъ ученьи и забавахъ. Подобнымъ же образомъ, хотя и сокращеннѣе, составлялись и другія потѣшныя книги этого разряда.

Другого рода потѣшныя книги имѣли цѣлію доставить дѣтямъ легкое и интересное чтеніе. Поэтому сюда входили разныя исторіи и повѣсти, извѣстныя подъ именемъ сказокъ; повѣсти эти были написаны почти всегда въ лицахъ, т. е. съ картинками. Образцами ихъ могутъ служить такъ называемыя лубочныя сказки. Едва ли не всѣ эти сказки были въ XVII столѣтіи потѣшными книгами и составляли въ царскомъ быту одно изъ самыхъ обыкновенныхъ развлеченій, не только для дѣтей, но и для взрослыхъ.

Языкознаніе. Вслѣдствіе недовѣрія русскихъ къ западнымъ иноземцамъ и отчужденія отъ нихъ, естественно, знаніе западно-европейскихъ языковъ не считалось нужнымъ, и иностранцы, посѣщавшіе Россію, упоминаютъ въ своихъ запискахъ о томъ, что знаніе русскими иностранныхъ языковъ большая рѣдкость. Изъ переводныхъ сочиненій у насъ имѣлись только книги съ греческаго языка, а переводы съ латинскаго и польскаго появляются лишь въ XVII столѣтіи чрезъ посредство юго-западной Руси. Оттуда же пришли къ намъ и первые лексиконы—„Лексиконъ Словено-Россійскій и именъ толкованіе“, напечатанный въ Кіевѣ въ 1627 году; въ описяхъ книгъ царевича Алексѣя Алексѣевича значатся лексиконы славяногреческій и латино-славянскій; также составленъ латино-славянскій лексиконъ Епифаніемъ Славинецкимъ. Въ школахъ производилось лишь изученіе церковно-славянскаго и греческаго языка, съ появленіемъ же Симеона Полоцкаго въ Спасской школѣ препо-

давался латинскій языкъ. Хотя въ ново-учрежденномъ въ Москвѣ высшемъ училищѣ, академіи, преподавался также латинскій языкъ, но онъ занималъ второстепенное мѣсто, а главными языками были славянскій и греческій. Въ юго-западной Руси, въ братскихъ школахъ, главнымъ значеніемъ пользовался славянскій и греческій языки, а латинскій и польскій занимали второстепенное мѣсто; въ высшемъ же южно-русскомъ училищѣ, Кіево-Могилянской академіи, первенствующимъ языкомъ былъ латинскій, на которомъ излагались учебные предметы, писались учебники, говорились рѣчи, велись диспуты, даже учащіеся должны были употреблять латинскій языкъ въ разговорѣ между собою.

Новѣйшіе языки вовсе не были предметомъ изученія, и лишь въ XVII столѣтіи въ нѣкоторыхъ кругахъ русскаго общества стали заниматься польскимъ языкомъ, а братья Лихуды въ концѣ XVII столѣтія обучали частнымъ образомъ желающихъ латинскому и итальянскому языкамъ.

Свѣдѣнія о полномъ составѣ тогдашней науки, т. е. о седми свободныхъ художествахъ, появились у насъ, говоритъ г. Забѣлинъ, кажется, не ранѣе конца XVII столѣтія. Около этого времени переведена была небольшая статья, или „Книга, избранная въ кратпѣ о девяти Мусахъ и о седми свободныхъ художествахъ“, въ которой представляется характеристика этихъ художествъ, соотвѣтственно тогдашнимъ понятіямъ о нихъ. Послѣ краткаго описанія девяти музъ, авторъ переходитъ къ обозрѣнію свободныхъ художествъ: первое — грамматика, сирѣчь писменица, второе — риторика, третье — діалектика, яже и логика нарицается, четвертое — ариѳметика, сирѣчь числительница, пятое — мусика, сирѣчь пѣснствованіе, шестое — геометрія, сирѣчь земномѣріе, седьмое — астрологія, сирѣчь звѣздословіе. Краткими характеристиками этихъ свободныхъ художествъ ограничивается все содержаніе упомянутой книги.

Такимъ образомъ, свѣдѣнія нашихъ предковъ изъ области вышесказанныхъ свѣтскихъ наукъ были весьма ограничены; тѣ же истинныя знанія, къ которымъ стремилась Русь съ самаго начала своего духовнаго просвѣщенія, которыми укрѣплялись и утверждались основы ея духовной и государственно-народной жизни, ея школы — имѣли своимъ источникомъ изученіе слова Божія и изученіе жизни и судебъ своего отечества. За весьма немногими исключеніями, все написанное и напечатанное на Руси въ допетровскую

эпоху имѣло своимъ содержаніемъ лишь эти два основные источника — слово Божіе и правдивыя лѣтописныя сказанія.

Общій характеръ и направленіе русской школы въ допетровскую эпоху. Такъ какъ главные водворители и двигатели образованія въ допетровской Руси заботились исключительно о религіозно-нравственномъ развитіи русскаго народа, то и все древнее воспитаніе и обученіе направлялось преимущественно къ этой цѣли: распространеніе и утвержденіе въ народѣ истинъ христіанской вѣры и правилъ христіанской нравственности, сохраненіе въ чистотѣ и неприкосновенности православія и русской народности — составляли главныя требованія духовной жизни русскаго народа, къ удовлетворенію которыхъ, кромѣ Церкви, стремилось и образованіе. Поэтому-то и все обученіе того времени какъ школьное, такъ и научное, имѣя главнымъ своимъ предметомъ изученіе слова Божія, отличалось церковно-религіознымъ направленіемъ. Такое направленіе въ образованіи не принадлежало исключительно какому-либо одному классу общества, но было всеобщимъ, для всѣхъ сословій и состояній. Начиная отъ великаго князя Владимира Святого, водворителя русскаго образованія, слово Божіе и при послѣдующихъ его преемникахъ, получаетъ главное значеніе при воспитаніи и обученіи членовъ какъ великокняжеской и царской, такъ и боярской семьи; поэтому-то чтеніе божественныхъ книгъ, изученіе св. писанія, твореній свв. отцовъ, церковное пѣніе, переводъ и переписываніе духовныхъ книгъ — уже искони сдѣлались любимыми ихъ занятіями. Нѣкоторые изъ царей настолько подробно и всесторонне освоились съ богословскими науками и съ изученіемъ православной вѣры, что обширностью и глубиною своихъ свѣдѣній изумляли западныхъ ученыхъ богослововъ; такъ, Іоаннъ Грозный въ своихъ диспутахъ съ католическими и протестантскими богословами, съ достоинствомъ защищая православіе, поражалъ ихъ силою своего слова и своихъ знаній. Духовное образованіе настолько было присуще царственной семьѣ, что все обученіе царевичей производилось главнымъ образомъ по божественнымъ и церковнымъ книгамъ. Царевичъ Алексѣй Михайловичъ, послѣ азбуки, на седьмомъ году, началъ учить часовникъ, черезъ пять мѣсяцевъ псалтырь, а затѣмъ апостольскія дѣянія. На восьмомъ году онъ учился пѣть октоихъ, а у подьячаго Григорія Львова — писать. На девятомъ году пѣвчіе дьяки — Иванъ Семеновъ да Михайло Осиповъ начали учить царевича старинному пѣнію.

Это же направленіе ярко выступаетъ и въ рѣчахъ, съ которыми государи обращались къ подданнымъ по тому или другому случаю: многія изъ ихъ рѣчей наполнены текстами изъ св. писанія, примѣрами изъ Евангелія и богословскими доводами. Такъ, Царь Ѳеодоръ Алексѣевичъ, высказывая свои побужденія, заставившія его уничтожить мѣстничество, приводитъ цѣлый трактатъ о христіанской любви, ея необходимости и значеніи въ христіанской жизни.

Когда же по мѣрѣ возникновенія сношеній съ западной Европой, а также чрезъ посредство кіевскихъ ученыхъ, изъ числа которыхъ Симеонъ Полоцкій былъ даже наставникомъ царевича Ѳеодора Алексѣевича и учителемъ царевны Софіи, начинаютъ проникать къ намъ нѣкоторыя западныя знанія, то въ программу обученія царевичей стали входить отчасти и свѣдѣнія изъ свѣтскихъ наукъ, но эти свѣдѣнія, отличаясь скудостью и неполнотою, имѣли лишь побочное значеніе и никогда не могли ослабить интереса къ церковно-богословскимъ наукамъ.

При Владимирѣ Святомъ и въ теченіе всего допетровскаго времени проводниками образованія въ народную массу были, главнымъ образомъ священники и лица духовнаго званія которыя, уже по своему пастырскому сану, сами не могли получить другого образованія, кромѣ церковно-религіознаго. Съ перваго основанія монастырей, въ нихъ водворяется духовное просвѣщеніе, а въ періодъ владычества монголовъ монастыри становятся главными разсадниками грамотности и книжнаго обученія и оставляютъ намъ въ наслѣдство многочисленные письменные памятники церковнодуховнаго образованія монаховъ. Ученость книжныхъ людей, философовъ, оцѣнивалась по степени изученія ими божественныхъ книгъ, которыя служили для нихъ единственнымъ источникомъ знанія и мудрости.

На какой высотѣ духовнаго просвѣщенія стояли наши святители и архипастыри, объ этомъ свидѣтельствуютъ многочисленные памятники нашей церковно-богословской литературы изъ всѣхъ эпохъ допетровской Руси, которые, составляя цѣнное сокровище нашего духовнаго достоянія, и понынѣ такъ же дѣйственны и живительны, какъ и въ то время, когда они писаны. Даже тѣ поученія, которыя были написаны въ первую зарю нашего духовнаго просвѣщенія, и теперь поражаютъ насъ силою и глубиною своего содержанія и красотами своего внѣшняго изложенія.

Съ учрежденія первой нашей школы и въ теченіе всего допетровскаго времени, народная масса училась у священниковъ и у лицъ причта въ школахъ, открываемыхъ преимущественно при церквахъ, или у учителей изъ мірянъ —„мастеровъ“; естественно, что священники и лица причта придавали своему обученію религіозный характеръ, равно какъ „мастера“ не знали другихъ книгъ, кромѣ божественныхъ. Въ возникшихъ въ XVII столѣтіи новыхъ училищахъ учителями были также лица изъ духовенства и ученые греки, которые вели дѣло обученія въ томъ же церковно-религіозномъ богословскомъ направленіи. Такимъ образомъ, начиная первыми нашими школами и кончая высшимъ московскимъ училищемъ, славяно-греко-латинскою академіей, обученіе находилось, главнымъ образомъ, въ рукахъ духовенства и отличалось церковно-религіознымъ и богословскимъ характеромъ. Хотя южно-русскимъ школамъ и угрожало западное вліяніе, но и тамъ какъ во всѣхъ братскихъ школахъ, такъ и въ высшемъ южно-русскомъ училищѣ, Кіево-Могилянской коллегіи, главнымъ и первенствующимъ предметомъ было усвоеніе и утвержденіе истинъ православной вѣры, изученіе книгъ св. писанія, ознакомленіе съ богословскими науками.

Такимъ же характеромъ отличались письменность, литература, а равно и всѣ книги допетровскаго времени. Библіотеки какъ царскія, такъ и монастырскія, состояли изъ книгъ церковно-религіознаго, нравственнаго, аскетическаго и богословскаго содержанія; даже памятники свѣтской письменности ясно отражаютъ духовно-религіозное образованіе ихъ авторовъ. Полученныя изъ Болгаріи на родномъ церковно-славянскомъ языкѣ, книги св. писанія, творенія св. отцовъ Церкви и вообще древнихъ церковныхъ писателей обусловили возникновеніе и нашей оригинальной письменности и уже съ первыхъ временъ придали ей церковно-религіозный богословскій характеръ. Этому содѣйствовало также вліяніе и византійской литературы, изъ которой дѣятельно заимствовались и переводились произведенія духовно-религіознаго содержанія. Что же касается произведеній греческой научной литературы и особенно греческаго классицизма, то они, какъ несоотвѣтствовавшія духовному настроенію русскаго народа, не дошли до насъ и остались совершенно намъ неизвѣстными. Самое учрежденіе въ Москвѣ типографіи служило лишь для распространенія книгъ священнаго писанія и религіозно-нравственныхъ; книгъ же свѣтскаго содержанія совершенно не печаталось. Хотя въ XVII

столѣтіи и появляются напечатанные въ Москвѣ буквари, но и тѣ по своему содержанію имѣли цѣлью не только научить грамотѣ, но и утвержденіе вѣры и христіанской нравственности; такимъ же направленіемъ отличались, какъ мы видѣли и азбуковники, служившіе для распространенія научныхъ знаній между учащимися.

Предметами обученія въ элементарныхъ школахъ была азбука, послѣ которой переходили къ чтенію псалтыря и часослова, а затѣмъ къ изученію св. писанія и богослужебныхъ книгъ; вмѣстѣ съ этимъ шло обученіе письму и церковному пѣнію, а подъ конецъ счисленію; только съ половины XVII вѣка вошла въ употребленіе славянская грамматика; вмѣстѣ съ грамматикою стала изучаться орѳографія, а также статьи разнаго рода, помѣщавшіяся въ азбуковникахъ. Что касается братскихъ школъ, то обученіе въ нихъ начиналось съ азбуки, затѣмъ слѣдовало чтеніе часослова и псалтыря въ связи съ изученіемъ церковныхъ службъ и пѣнія; затѣмъ изучались книги св. писанія, творенія св. отцовъ, а также грамматика, риторика, діалектика, музыка, пасхалія и церковное пѣніе. Изъ языковъ первенствующее мѣсто занималъ славянскій языкъ; греческій языкъ занималъ также видное мѣсто, къ тому же многіе изъ наставниковъ были греки, латинскій языкъ не пользовался особымъ значеніемъ, а включеніе въ школьную программу польскаго языка было вызвано потребностями времени, когда онъ былъ господствующимъ въ литовско-русскихъ областяхъ. Съ открытіемъ же высшихъ училищъ какъ то: Кіево-Могилянской коллегіи и Московской славяно-греко-латинской академіи, въ число учебныхъ предметовъ входятъ и науки высшаго курса. Въ Кіево-Могилянской коллегіи предметами обученія были: законъ Божій, богословскія науки, риторика, піитика, діалектика, философія, нотное пѣніе, музыка и ариѳметика. Латинскій языкъ занималъ первенствующее мѣсто, а за нимъ славянскій языкъ, на которомъ изучалось священное писаніе, сочинялись учениками вирши и стихи, греческій же языкъ преподавался въ очень ограниченныхъ размѣрахъ. При открытіи Московской славяно-греко-латинской академіи курсъ ученія производился на латинскомъ и греческомъ языкахъ, при чемъ первенствующимъ значеніемъ пользовался греческій языкъ, на которомъ преподавалась грамматика и піитика; риторика же, логика и физика преподавались на греческомъ и латинскомъ языкахъ.

Не находя въ свѣтскихъ наукахъ удовлетворенія своимъ ду-

ховнымъ потребностямъ, Русь не только что не стремилась къ заимствованію знаній изъ западной Европы, но, напротивъ, относясь къ нимъ съ недовѣріемъ и даже боязливо, всячески ограждала себя отъ нихъ. Боязнь западнаго ученія была настолько велика, что съ появленіемъ въ Москвѣ кіевскихъ ученыхъ въ XVII столѣтіи, хотя и не представлявшихъ никакой опасности для православія и народности, представители древняго образованія относились къ нимъ все-таки съ большимъ недовѣріемъ и всѣми мѣрами противодѣйствовали упроченію ихъ вліянія, какъ это видно изъ дѣятельности Епифанія Славинецкаго и его послѣдователей. Благодаря такому энергическому противодѣйствію, вліяніе западной науки, проникшее въ Москву чрезъ кіевскихъ ученыхъ и грековъ, получившихъ свое образованіе на Западѣ, было весьма незначительно и отразилось въ нашей школѣ вполнѣ неприкосновенно для ея основъ — православія и народности. Это вліяніе выразилось лишь на нѣкоторыхъ внѣшнихъ ея сторонахъ; такъ, въ кругъ предметовъ обученія перваго въ Москвѣ высшаго училища, академіи, вошли — діалектика, риторика и другія схоластическія науки; самый методъ обученія принялъ отчасти схоластическій характеръ, господствовавшій въ то время въ западной Европѣ, и въ школу стали проникать учебники и буквари, составленные въ юго-западной Руси.

Въ заключеніе очерка о свѣтскихъ предметахъ въ школахъ допетровской Руси приводимъ слѣдующія слова г. Мордовцева: „Всякій согласится, что матеріалы, представляемые азбуковниками, относительно объема обученія въ Россіи XVII вѣка, не очень сильное свидѣтельство въ пользу нашего образованія; но всякій знаетъ, что предки наши были много образованнѣе и знали гораздо больше того, что пріобрѣтали въ школахъ: все-таки школьное ихъ обученіе было очень ограничено, и если было нѣсколько пространнѣе того, какъ мы находимъ въ азбуковникахъ, то развѣ только ариѳметикою, т. е. цыфирью, географіею, т. е. космографіею, исторіею, имѣвшею лѣтописный или хронографическій характеръ. Всего же того, что представляетъ намъ наша богатая письменность XVII в. всего, что знали спеціалисты-предки (а у насъ въ XVII в. были и спеціалисты), всѣхъ познаній, обращавшихся тогда въ нѣкоторыхъ слояхъ нашего общества, конечно, не преподавали въ школахъ, особенно въ школахъ для первоначальнаго обученія. Мы знаемъ изъ нашихъ памятниковъ только одно, что объемъ преподаванія въ школахъ допетровской Руси былъ довольно ограниченъ,— и только.

Но чрезъ это допетровская Русь не должна ничего терять въ нашемъ мнѣніи: она стояла на очень высокой степени развитія умственныхъ силъ своихъ, но только не со стороны школъ. Въ XVII вѣкѣ Россія вступала въ новую колею своего образованія и успѣла пройти уже много къ высокой цѣли развитія, а школы шли медленнѣе ея, хотя тоже начинали жить новою жизнью. Однимъ словомъ, Россія развивалась быстрѣе, чѣмъ тѣ источники, изъ которыхъ должно было проистекать ея развитіе“.

ГЛАВА VI.

Училища въ царствованіе Петра Великаго.

Выборъ просвѣщенныхъ дѣятелей изъ среды русскихъ ученыхъ. — Сношенія съ западной Европой: отправленіе русскихъ за границу, приглашеніе иностранцевъ въ Россію. — Открытіе учебныхъ заведеній. — Духовныя школы до учрежденія Св. Синода. Духовный Регламентъ. Духовныя школы послѣ учрежденія Св. Синода. Черниговская школа, какъ типъ кіево-латинскаго направленія, и Новгородская школа, какъ типъ славяно-эллинскаго. — Цыфирныя школы. — Спеціальныя училища: навигаціонная школа, морская академія и проч. — Частныя училища. — Академія Наукъ. — Печатаніе и переводъ книгъ по разнымъ отраслямъ знанія. — Буквари. — Грамматика. — Ариѳметика. — Историческія книги. — Географія. — Иностранные языки. — Русскія Вѣдомости. — Типографіи и вспомогательныя учебныя учрежденія. — Библіотека. — Кунсткамера. — Правительственныя мѣропріятія и законоположенія для распространенія образованія. — Отношеніе общества къ новымъ училищамъ. — Учителя. — Постановка учебнаго дѣла. — Воспитательныя мѣры.

Въ патріаршій періодъ, непосредственно предшествовавшій эпохѣ Петра Великаго, въ русскую школу, дотолѣ чуждую всего иноземнаго, начинаетъ впервые проникать западное вліяніе: кіевскіе ученые и ученые греки, получившіе западно-европейское образованіе, стараются измѣнить образовательное направленіе и строй русской школы по образцу западно-европейскихъ училищъ; энергично противодѣйствуя этому новому западно-европейскому вліянію, представители самобытной старинной русской школы стремятся удержать ее въ томъ видѣ, въ какомъ она существовала съ перваго

своего основанія, и сохранить за нею прежнее византійско-славянское направленіе. Какъ слѣдствіе такой розни во взглядахъ и стремленіяхъ представителей школы, направленіе послѣдней утрачиваетъ свою стойкость и опредѣленность. Возникающія въ патріаршій періодъ училища, смотря по вліянію руководящаго ими лица, то сохраняютъ свой старинный самобытный типъ, то получаютъ оттѣнокъ западныхъ школъ. Такому колебанію въ направленіи русской школы благопріятствовало отчасти и пробудившееся къ концу XVII столѣтія сочувствіе нѣкоторыхъ дѣятелей изъ высшаго русскаго общества къ западно-европейской культурѣ, почему и противодѣйствіе западному вліянію на школу было въ это время не столь энергичнымъ и всеобщимъ, какъ прежде.

Со времени Петра Великаго, стремившагося водворить въ своемъ отечествѣ западно-европейское образованіе, русская школа становится однимъ изъ главныхъ средствъ для достиженія этой цѣли. Вмѣстѣ съ тѣмъ, имѣя въ виду сдѣлать русскую школу учрежденіемъ, практически полезнымъ для государства, Петръ Великій тѣсно связываетъ жизнь школы съ цѣлями предпринятыхъ имъ государственныхъ реформъ. Такимъ образомъ, въ эпоху Петра Великаго прекращаются всѣ предшествовавшія колебанія въ русской школѣ, получающей теперь опредѣленное направленіе: возсоздавая школу на прежнихъ исконныхъ ея основахъ, православіи и народности, великій преобразователь прививаетъ къ ней западно-европейскія знанія, организуетъ ея строй по образцу европейскихъ училищъ и вмѣняетъ ей цѣлью — приготовлять образованныхъ гражданъ и полезныхъ для государства дѣятелей. Главными средствами для поднятія русскаго образованія на степень западно-европейскаго и для осуществленія предначертанныхъ Петромъ Великимъ реформъ въ русской школѣ были слѣдующія: 1) Выборъ просвѣщенныхъ дѣятелей изъ среды русскихъ ученыхъ, преимущественно изъ питомцевъ Кіево-Могилянской академіи. 2) Сношенія съ западной Европой, изъ которой заимствуются тѣ средства, которыя могутъ содѣйствовать насажденію и преуспѣянію западно-европейскихъ знаній. 3) Открытіе Академіи Наукъ и многочисленныхъ учебныхъ заведеній, начиная отъ элементарныхъ и до высшихъ, преслѣдующихъ какъ спеціальныя, такъ и общеобразовательныя цѣли. 4) Печатаніе и переводъ книгъ, преимущественно учебниковъ, по разнымъ отраслямъ знаній. 5) Открытіе цѣлаго ряда разныхъ вспомогательныхъ учебныхъ учрежденій, какъ-то: библіотекъ, музеевъ,

типографій и пр. 6) Различныя правительственныя мѣропріятія и законоположенія по части образованія.

Выборъ просвѣщенныхъ дѣятелей изъ среды русскихъ ученыхъ. Петръ Великій, намѣреваясь ввести въ Россіи европейское образованіе, устроить школы, распространить полезныя книги, нуждался для этого въ образованныхъ дѣятеляхъ, сочувствовавшихъ его образовательнымъ стремленіямъ. При началѣ его царствованія изъ высшихъ учебныхъ заведеній были только — Кіево-Могилянская академія и Московская славяно-греко-латинская. Московская академія, какъ недавно возникшая, съ не опредѣлившимся еще характеромъ, естественно, не могла въ короткое время выработать такихъ дѣятелей, которые бы служили помощниками царя въ его заботахъ по образованію; Кіево-Могилянская академія, напротивъ, имѣя за собою право давности, построенная отчасти на началахъ западно-европейской образованности, питомцы которой нерѣдко, по окончаніи академическаго курса, завершали свое образованіе за границею, служила уже и тогда разсадникомъ русскихъ ученыхъ. Петръ Великій, сознавая ту пользу, которую могутъ принести кіевскіе ученые дѣлу русскаго образованія, обратилъ на нихъ свое вниманіе, вызывалъ выдающихся дѣятелей въ Москву и въ другіе города, и возлагалъ на нихъ важныя государственныя обязанности. Съ этого времени питомцы Кіевской академіи уже не ограничиваютъ свою дѣятельность одною Малороссіею, какъ прежде, но проникаютъ во всѣ страны русскаго государства, занимаютъ большую часть пастырскихъ каѳедръ и въ началѣ XVIII столѣтія являются главными дѣятелями по части народнаго просвѣщенія въ Россіи: всѣ важнѣйшіе переводы съ древнихъ языковъ, всѣ замѣчательные трактаты о догматахъ вѣры, проповѣди, сочиненіе ученыхъ и учебныхъ книгъ, учрежденіе училищъ, завѣдываніе ими и учительство въ нихъ —все это дѣлалось учеными малороссами или подъ непосредственнымъ ихъ надзоромъ. Особенно отразилось ихъ вліяніе на характерѣ открываемыхъ духовныхъ училищъ, въ которыхъ надолго водворились порядки и методъ обученія Кіевской академіи. Этому же вліянію кіевскихъ ученыхъ подпадаетъ и Московская славяно-греко-латинская академія, въ которой съ начала XVIII ст. происходятъ существенныя перемѣны. Въ 1701 году непосредственный надзоръ за академіею поручается Стефану Яворскому; будучи самъ воспитанникомъ Кіевской академіи, докончивши свое образованіе за границею, Яворскій преоб-

разовываетъ Московскую академію по образцу Кіевской: мѣсто греческаго языка заступаетъ латинскій, какъ ученый языкъ западной Европы; кругъ ученой дѣятельности академіи расширяется, учителя и наставники вызываются уже не изъ Греціи, но изъ Кіева; преподаваніе производится по кіевскимъ учебнымъ руководствамъ, сочиненія пишутся и читаются на латинскомъ языкѣ, въ жизнь академіи вводятся порядки изстари заведенные въ Кіевѣ; словомъ, Московской академіи придается направленіе и духъ Кіевской академіи; даже академія утрачиваетъ прежнее свое названіе „греческихъ школъ“, а въ офиціальныхъ бумагахъ именуется „школами латинскими или славяно-латинскими“. Такимъ образомъ, эти два высшія учрежденія — Кіевская и Московская академіи — обобщаются въ своемъ направленіи и, сдѣлавшись центрами образованія, приготовляютъ дѣятелей, идущихъ по пути, указанному великимъ преобразователемъ.

Кромѣ Стефана Яворскаго, Кіевская академія доставила Петру Великому и многихъ другихъ дѣятелей по части русскаго образованія, таковы: св. Димитрій Ростовскій, Ѳеофилактъ Лопатинскій, Ѳеофанъ Прокоповичъ, св. Иннокентій Кульчинскій, Гавріилъ Бужинскій и др. Помимо своей непосредственной дѣятельности, соединенной съ занимаемой ими должностью, всѣ они своими трудами содѣйствовали дѣлу русскаго образованія и русской школѣ. Такъ, св. Димитрій Ростовскій, славнѣйшій духовный ораторъ и писатель, прибывъ въ свою ростовскую паству, на собственныя средства учреждаетъ семинарію съ цѣлью приготовленія пастырей Церкви, снабжаетъ ее наставниками, имѣетъ за нею непосредственный надзоръ, даже самъ даетъ въ ней уроки. Ѳеофилактъ Лопатинскій, по указу царя занимавшійся переводомъ разныхъ книгъ съ латинскаго языка, исправленіемъ перевода славянской библіи, преподавалъ разныя науки въ Московской славяно-греко-латинской академіи. Особенно же важное значеніе въ настоящую эпоху для дѣла народнаго образованія выпало на долю псковскаго архіепископа, сподвижника Петра Великаго въ дѣлѣ реформъ, Ѳеофана Прокоповича. При необыкновенныхъ дарованіяхъ онъ обладалъ обширными свѣдѣніями не только по философіи и богословію, но и по словесности, исторіи, математикѣ, политикѣ и законовѣдѣніи церковномъ и гражданскомъ; многочисленныя же его сочиненія по разнымъ отраслямъ знаній, въ томъ числѣ и педагогическія, изумляли какъ русскихъ, такъ и иностранцевъ. Являясь исполнителемъ воли и плановъ великаго

монарха, нападая на суевѣрія, ставившія въ то время преграду для образовательныхъ цѣлей, отстаивая чистоту православія, Ѳеофанъ Прокоповичъ оказалъ важную услугу Петру Великому при учрежденіи духовной комиссіи и въ реформахъ по духовному вѣдомству. По порученію царя имъ былъ написанъ Духовный Регламентъ, представляющій проектъ новой формы церковнаго управленія, въ которомъ, между прочимъ, проектируется цѣлая система духовныхъ школъ. Имъ же былъ написанъ весьма распространенный въ то время букварь—„Первое ученіе отрокомъ“, а также катехизисъ, имѣвшій цѣлью удовлетворить потребности въ элементарномъ наставленіи народа правиламъ вѣры краткимъ и понятнымъ для него языкомъ. Имъ же была устроена въ собственномъ домѣ школа, въ которую принимались сироты и бѣдныя дѣти всякаго званія; это была лучшая для того времени школа какъ по помѣщенію, обстановкѣ, такъ и по научному обученію. Кромѣ этихъ выдающихся и снискавшихъ себѣ извѣстность дѣятелей, и многіе другіе изъ питомцевъ Кіевской академіи, разсѣянные во разнымъ мѣстностямъ россійскаго государства въ званіи учителей, священниковъ, причетниковъ и пр., содѣйствовали распространенію грамотности и проводили въ народъ знанія и здравыя понятія.

Сношенія съ западной Европой. Возникшія еще до воцаренія Петра Великаго сношенія Россіи съ западной Европой имѣли своею цѣлью лишь политическіе или практическіе интересы: со стороны Запада сношенія обусловливались политическими и торговыми интересами; со стороны же Россіи, кромѣ политическихъ цѣлей, поводомъ къ сношенію съ Западомъ была потребность въ людяхъ, знакомыхъ съ высшимъ техническимъ или ремесленнымъ дѣломъ, служащимъ вообще для улучшенія внѣшнихъ сторонъ жизни. Съ XVI столѣтія западные ученые путешественники, посѣщая Россію (Герберштейнъ, Флетчеръ, Маржеретъ, Адамъ Олеарій и др.), чрезъ посредство своихъ сочиненій ознакомили своихъ соотечественниковъ съ бытомъ, жизнью, устройствомъ и богатствомъ естественныхъ произведеній Московскаго государства. Вслѣдствіе этого въ средѣ западныхъ просвѣщенныхъ людей возникаетъ стремленіе ознакомиться съ русскимъ государствомъ и въ научномъ отношеніи. Съ своей стороны, Московское государство въ XV столѣтіи начинаетъ принимать къ себѣ на службу иностранныхъ техниковъ, какъ-то: артиллеристовъ, литейщиковъ, рудознатцевъ, золотыхъ дѣлъ мастеровъ, аптекарей и врачей, архитекторовъ, художниковъ,

ружейныхъ мастеровъ и др. Число пріѣзжихъ въ Россію иностранныхъ мастеровъ въ качествѣ техниковъ, ремесленниковъ, офицеровъ и пр. со временемъ постепенно увеличивалось, и къ эпохѣ Петра Великаго иностранцы уже заняли особое предмѣстье Москвы, Московско-нѣмецкую слободу. Вслѣдствіе же вліянія Польши, усвоившей себѣ европейскую культуру, и малороссійскихъ ученыхъ, довершавшихъ свое образованіе въ западныхъ университетахъ, а также черезъ иностранцевъ, служившихъ въ Россіи, обстановка и нравы Двора и высшаго сословія къ концу XVII столѣтія принимаютъ уже западно-европейскій оттѣнокъ. Такимъ образомъ, возникшія еще до Петра Великаго сношенія съ западной Европой, кромѣ политическихъ цѣлей, уже стали оказывать нѣкоторое вліяніе и на внѣшнюю сторону русской жизни. Но это вліяніе не касалось умственной жизни русскаго народа и не затрогивало еще вопроса о русскомъ образованіи, наукѣ и школѣ. Хотя и до осуществленія реформы русскаго образованія Петромъ Великимъ встрѣчались отдѣльные факты научнаго сближенія съ Западомъ, хотя изъ среды высшаго русскаго общества и появлялись иногда сторонники западнаго просвѣщенія (Ордынъ Нащокинъ, Ртищевъ, князь В. В. Голицынъ), но все это были только явленія случайныя, единоличныя, слишкомъ слабыя, чтобы оказать какое-нибудь культурное вліяніе. Лишь со времени Петра Великаго въ сношеніяхъ Россіи съ западной Европой, въ числѣ другихъ государственныхъ цѣлей, преслѣдуются и цѣли во имя науки и знанія. Великій преобразователь заимствуетъ съ Запада тѣ образовательныя средства и тѣ произведенія ума, которыя составляютъ достояніе всего человѣчества, переноситъ ихъ на русскую почву и съ энергіей, несмотря на упорныя препятствія, заботится объ ихъ жизненности и плодотворности. Получивъ уже съ ранняго возраста симпатію къ иностранцамъ, удовлетворявшимъ его любознательность (Тиммерманъ, Брантъ), имѣя своимъ дядькою-руководителемъ западноевропейски образованнаго князя Бориса Голицына, сблизившись затѣмъ съ образованными иностранцами — Лефортомъ, Гордономъ, Виніусомъ и другими, жившими въ Россіи, Петръ Великій проникся убѣжденіемъ въ превосходствѣ и силѣ западнаго образованія. Поѣздки царя за границу еще болѣе сблизили его съ жизнью западной Европы. Посѣщая заграничные города, Петръ Великій не довольствовался осмотромъ техническихъ или научныхъ учрежденій, но старался изучить все, что было полезно для его оте-

чества. Сближаясь всюду съ лучшими представителями науки и техники, онъ оказывалъ особое вниманіе тѣмъ изъ нихъ, которые могли быть наиболѣе полезны ему — какъ его учителя, или какъ его совѣтники въ дѣлѣ предполагаемыхъ имъ реформъ: „Азъ бо есмь въ чину учимыхъ и учащихъ мя требую“, была знаменательная надпись на печати царя, за которою онъ посылалъ свои письма изъ-за границы. Кромѣ изученія кораблестроенія, артиллеріи и другихъ военныхъ наукъ, онъ занимался математикою, астрономіей, естественными науками, анатоміей, хирургіей, рисованіемъ, гравированіемъ и проч. Это изученіе производилось, или черезъ рекомендованныхъ ему учителей, или чрезъ спеціальныхъ ученыхъ, завѣдывавшихъ музеями, кабинетами и другими учеными и учебными учрежденіями. Съ этой цѣлью, будучи въ Голландіи, Германіи, Англіи, Австріи, царь посѣщалъ музеи, анатомическіе театры, монетный дворъ, обсерваторіи, библіотеки, осматривалъ разныя коллекціи и пр. Во время своего вторичнаго путешествія, царь посѣтилъ въ Парижѣ многія ученыя учрежденія, былъ въ Сорбоннѣ, въ собраніи Академіи Наукъ, въ члены которой и былъ избранъ, осматривалъ королевскую типографію, присутствовалъ при операціяхъ знаменитыхъ хирурговъ и пр. Въ своихъ сношеніяхъ съ учеными иностранцами, Петръ Великій проявлялъ всюду свое уваженіе къ наукѣ и ученому сословію; въ свою очередь, и иностранцы проникаются высокимъ уваженіемъ къ великому царю и къ руководящей его идеѣ. Одни изъ нихъ рекомендуютъ лично для него учителей (Витзенъ-амстердамскій бургомистръ), другіе сами служатъ ему учителями (Анатомъ Рюйтъ, Боергавъ, физикъ Левенгукъ, географъ Делиль), или указываютъ ему свѣдущихъ техниковъ и ученыхъ, готовыхъ ѣхать на службу въ Россію, такъ баронъ Кэюрнъ рекомендуетъ голландскихъ инженеровъ, Вольфъ, профессоръ въ Галле, у котораго впослѣдствіи въ Марбургѣ учился Ломоносовъ, рекомендуетъ знаменитыхъ ученыхъ для задуманной Петромъ Академіи (Бернулли, Мартини и пр.). Наконецъ, Лейбницъ, извѣстный германскій философъ и писатель того времени, составляетъ, по порученію царя, проекты разныхъ ученыхъ и государственныхъ учрежденій для Россіи, какъ-то: коллегій, Академіи, даетъ указанія для производства разныхъ ученыхъ наблюденій и пр.

Такимъ образомъ, Петръ Великій, во время своей двукратной поѣздки за границу, лично ознакомился съ тѣми результатами научнаго образованія, которые содѣйствуютъ благоденствію народной

жизни, и сблизился со многими свѣтилами науки того времени; благоговѣя передъ великой идеей, одушевляющей царя, сами иностранцы, пораженные его обширными свѣдѣніями, свѣтлымъ умомъ и проницательностью, съ полнымъ безкорыстіемъ раскрываютъ передъ нимъ свои знанія и съ готовностью предлагаютъ свои услуги. Всѣ полезныя знанія, всѣ лучшіе способы ихъ распространенія, заимствованные за границей, царь примѣняетъ въ своемъ отечествѣ, и вмѣстѣ съ тѣмъ, словомъ и дѣломъ, принимаетъ мѣры, чтобы его подданные слѣдовали примѣру иностранцевъ, подражая имъ въ предпріимчивости, прилежаніи, постоянствѣ и трудѣ.

Отправленіе русскихъ за границу. Путешествія русскихъ въ чужія земли въ допетровскую эпоху совершались или только съ религіозною цѣлью, ко святымъ мѣстамъ, или съ офиціальною въ качествѣ пословъ. Отправлять же своихъ дѣтей за границу съ цѣлью образованія считалось дѣломъ даже преступнымъ, и Котошихинъ въ своемъ сочиненіи о царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ говоритъ: „понеже для науки и обычая въ иныя государства дѣтей своихъ не посылаютъ, страшась того: узнавъ тамошнихъ государствъ вѣру и обычаи, (не) начали бы свою вѣру отмѣнять и приставать къ инымъ и о возвращеніи къ домамъ своимъ и къ сродникамъ никакого бы попеченія не имѣли и не мыслили“. Только съ Петра Великаго, поѣздка русскихъ за границу имѣетъ цѣлью— знаніе и науку; лишь съ его царствованія русскіе ѣдутъ за границу съ тѣмъ, чтобы ознакомиться съ тою или другою научною или техническою отраслью и по возвращеніи въ отечество примѣнять къ дѣлу пріобрѣтенныя знанія. Сотни молодыхъ людей по назначенію правительства, а нѣкоторые по своему желанію, отправляются въ разныя государства — въ Голландію, Англію, Германію, Францію, Италію, Испанію; одни изъ нихъ изучаютъ кораблестроеніе, мореходство, инженерное дѣло и военныя науки; другіе — архитектуру, живопись, медицину, иностранные языки, преимущественно нѣмецкій; нѣсколько человѣкъ отправляются даже въ Персію для изученія арабскаго и персидскаго языка. Для наблюденія за молодыми людьми, учащимися за границей, царь иногда назначалъ особо поставленное на то лицо, — такъ, напр., князь Львовъ наблюдалъ за учениками навигацкой школы, жившими въ Голландіи. Многіе изъ посланныхъ за границу вели свои записки, дневники и представляли царю отчеты о своихъ занятіяхъ. Кромѣ пріобрѣтенія многихъ различныхъ знаній и свѣдѣній изъ техники

и науки, которыя они распространяли по возвращеніи въ среду своихъ соотечественниковъ, пребываніе русскихъ за границей расширило ихъ умственный кругозоръ, научило уважать другіе нравы, познакомило съ государственными учрежденіями, освободило отъ многихъ предразсудковъ и осязательно выставило весь вредъ замкнутости и невѣжества. Многіе изъ бывшихъ за границей обратили на себя вниманіе царя и соотечественниковъ своими многосторонними свѣдѣніями, даромъ наблюденія и трудолюбіемъ и впослѣдствіи сдѣлались выдающимися русскими дѣятелями и сотрудниками царя; таковы: Меншиковъ, Головинъ, Толстой, Шереметевъ, Неплюевъ, Кононъ Зотовъ, Курбатовъ, Татищевъ, первый русскій исторіографъ, и другіе.

Приглашеніе иностранцевъ въ Россію. Въ допетровскую эпоху западная наука отражалась лишь въ Кіево-Могилянской академіи и черезъ кіевскихъ ученыхъ иногда проникала въ Москву, но и тутъ всегда находила противодѣйствіе со стороны лицъ, твердо стоявшихъ за старое славяно-византійское направленіе. Съ воцареніемъ же Петра Великаго, самъ царь принимаетъ энергичныя мѣры для привлеченія иностранцевъ въ Россію, могущихъ своими научными и техническими знаніями содѣйствовать водворенію на Руси западнаго просвѣщенія. Еще до поѣздки своей за границу царь выписывалъ изъ-за границы военныхъ техниковъ, фейерверкеровъ, инженеровъ, ремесленниковъ и др. Служилые люди нанимались въ Голландіи и Англіи, офицеры пріѣзжали изъ Германіи, русскіе послы приговаривали ко вступленію въ русскую службу земледѣльцевъ, садовниковъ, плавильщиковъ. Въ манифестѣ о вызовѣ иностранцевъ въ Россію высказывается цѣль этой мѣры: „дабы наши подданные тѣмъ болѣе и удобнѣе могли научиться понынѣ имъ неизвѣстнымъ познаніямъ“. Самъ царь, во время своего пребыванія за границей, приглашаетъ лучшихъ ученыхъ профессорами въ новоучреждаемыя имъ учебныя заведенія и въ предполагаемую Академію: юристовъ для занятій въ коллегіи, художниковъ (Растрелли, Лежандръ, Леблонъ) и другихъ дѣятелей по разнымъ отраслямъ знаній и государственной службы. Изъ иностранцевъ того времени, пріѣхавшихъ въ Россію, многіе оправдали довѣріе царя и, заявивъ свою ученую и учебную дѣятельность, принесли существенную пользу русскому образованію и наукѣ; таковы, напримѣръ, англичанинъ Фарварсонъ, профессоръ математики и астрономіи въ навигаціонной школѣ, академикъ Шумахеръ,

докторъ Блументростъ, докторъ Бидлоо, Нейгебауеръ, завѣдывавшій госпиталемъ, анатомическимъ театромъ и хирургическою школой, воспитатель царевича Алексѣя Петровича, Рюйссенъ, Виніусъ, баронъ Сентъ-Илеръ и многіе другіе. При Петрѣ Великомъ уже является значительное число иностранныхъ воспитателей и воспитательницъ для дочерей и сыновей высшихъ классовъ русскаго общества. Царь самъ старается дать своимъ дочерямъ тщательное образованіе. Въ домахъ нѣкоторыхъ знатныхъ фамилій, напр., Трубецкихъ, Черкасскихъ и пр. явились французскія гувернантки.

Открытіе учебныхъ заведеній. Сознавая, что народное образованіе составляетъ одно изъ главныхъ средствъ для осуществленія предпринятыхъ общихъ государственныхъ реформъ, Петръ Великій открываетъ цѣлый рядъ училищъ какъ духовныхъ, такъ и свѣтскихъ. Цѣль этихъ училищъ царь опредѣляетъ требованіемъ, чтобы изъ школы „во всякія потребы люди происходили, въ церковную службу, въ гражданскую, воинствовать, знать строеніе и врачебное искусство“; поэтому-то большинство созданныхъ Петромъ Великимъ училищъ отличалось профессіональнымъ характеромъ и преслѣдовало спеціальныя практическія цѣли, пригодныя для той или другой государственной службы, при чемъ духовныя училища создаются по примѣру Кіево-Могилянской академіи, а свѣтскія получаютъ характеръ западно-европейскихъ заведеній.

Духовныя школы до учрежденія Св. Синода. (Помѣщенный здѣсь очеркъ о духовныхъ школахъ въ царствованіе Петра Великаго и послѣдующіе очерки о дух. школахъ при его преемникахъ и Екатеринѣ Великой представляютъ извлеченіе изъ сочиненія г. Знаменскаго: „Духовныя школы въ Россіи до реформы 1808 года“).

Петръ Великій, сознавая ту пользу, какую могла принести Кіево-Могилянская академія дѣлу русскаго образованія, обращаетъ на нее особенное вниманіе и, какъ видѣли, вызываетъ многихъ изъ ея питомцевъ къ себѣ на службу; поручая имъ высшія духовно-іерархическія должности, онъ привлекаетъ ихъ къ своей преобразовательной дѣятельности. Кіевскіе ученые въ началѣ XVIII ст. являются главными дѣятелями по части образованія духовенства въ Россіи. Московская же академія, послѣ того какъ изъ нея удалены были братья Лихуды, пришла въ такой упадокъ, что самъ царь такъ отзывался о ней: „мало которые учатся, что никто школы, какъ подобаетъ не надзираетъ“ и даже находитъ нужнымъ послать нѣсколько человѣкъ для обученія въ

Кіевъ, а преобразованіе Московской академіи поручаетъ мѣстоблюстителю патріаршества московскаго Стефану Яворскому, который измѣняетъ ее по образцу Кіевской академіи.

Первые годы по вступленіи на престолъ Петра Великаго долго не было никакихъ общихъ распоряженій, которыя бы относились къ устройству духовнаго образованія въ особомъ спеціальномъ видѣ. Всѣ распоряженія, какія касались образованія дѣтей духовенства, до 1708 г. имѣли въ виду только общее образованіе. Въ полномъ и опредѣленномъ видѣ сословность духовенства формируется только въ двадцатыхъ годахъ XVIII столѣтія; главнымъ образомъ, послѣ опредѣленія церковныхъ штатовъ и послѣ разрѣшенія вопроса, какихъ лицъ духовнаго происхожденія писать въ подушный окладъ и какихъ оставить въ пользованіи свободой отъ податного состоянія.

Между тѣмъ по разнымъ епархіямъ съ первыхъ же годовъ XVIII столѣтія стали возникать самыя школы. Малорусскіе ученые монахи, которые вызывались для занятія архіерейскихъ каѳедръ по епархіямъ Великороссіи, потому именно и вызывались для этихъ постовъ, къ великому огорченію мѣстныхъ кандидатовъ архіерейства, что правительство ожидало отъ нихъ большей ревности къ распространенію просвѣщенія. Ожиданія эти они оправдывали въ достаточной мѣрѣ, а вмѣстѣ съ тѣмъ возбуждали къ заведенію школъ и другихъ іерарховъ изъ великоруссовъ.

Раньше всѣхъ, въ 1700 г. въ самой Малороссіи возникла Черниговская семинарія, устроенная при каѳедрѣ черниговскимъ архіепископомъ Іоанномъ Максимовичемъ изъ старой школы, переведенной изъ Новгорода Сѣверскаго еще въ 1689 г. Лазаремъ Барановичемъ. По преобразованіи Іоанномъ Максимовичемъ, она стала называться коллегіумомъ. Курсъ ея устроенъ былъ по образцу Кіевской академіи съ преобладающимъ латинскимъ языкомъ и доведенъ къ 1705 г. до риторическаго класса включительно. Какъ всѣ малороссійскія школы, Черниговскій коллегіумъ былъ заведеніемъ открытымъ для всѣхъ и не имѣлъ церковнаго назначенія. Входъ и выходъ изъ школы были совершенно свободны еще и въ 1727 г., такъ что школьное начальство, зная наличное число учениковъ, не знало да и не заботилось о томъ, сколько останется изъ этого числа до окончанія учебнаго года. Съ такимъ же характеромъ устрояли школы малорусскіе іерархи и при великорусскихъ каѳедрахъ.

Въ Великороссіи раньше другихъ открыта школа при архіерейскомъ домѣ въ Ростовѣ св. Димитріемъ Ростовскимъ въ 1702 г. по образцу Кіевской коллегіи. Учители — трое — всѣ были малороссы; нѣкоторые ученики тоже были малороссы, отчего въ школѣ слышалась польская рѣчь и изучался польскій языкъ. Главными же предметами были языкъ латинскій и латинская грамматика Альвара; усиленное занятіе латынью не совсѣмъ благопріятствовало даже изученію и чистотѣ русскаго и церковно-славянскаго языка; изъ дошедшихъ до насъ свѣдѣній видно, что въ школѣ учили и греческому языку; съ 1709 г. въ школѣ преподавалась и риторика. Религіозное образованіе проходило черезъ весь курсъ. Святитель былъ очень привязанъ къ своему училищу, содержалъ его на счетъ архіерейскаго дома, поощрялъ подарками учителей и учениковъ. Отношенія его къ ученикамъ отличались отеческою близостью, онъ самъ занимался съ ними толкованіемъ св. писанія и наблюдалъ за ихъ успѣхами и религіознымъ воспитаніемъ. Кончившимъ ученіе онъ давалъ лучшія мѣста при церквахъ. При всемъ томъ школа не имѣла характера сословнаго: въ ней учились ученики не только духовнаго, но и другихъ званій, лица „благородныя и неблагородныя“. Всѣхъ учениковъ насчитывалось до 200. Послѣ кончины св. Димитрія (1709 г.) школа, оставшисъ безъ поддержки, была закрыта.

Почти одновременно съ этой школой была открыта школа другимъ архіереемъ малороссомъ, м. Филоѳеемъ Лещинскимъ, школа въ Тобольскѣ. Школа имѣла исключительною цѣлью „утвержденіе и расширеніе словесъ Божіихъ“ и назначалась, чтобы поповскихъ дьяконскихъ и церковническихъ дѣтей, „робятокъ учить грамотѣ, а потомъ славенской грамматикѣ и прочимъ на славенскомъ языкѣ книгамъ и катехизису православной вѣры“, чтобы они, узнавъ все это, могли „удостояся въ чинъ священства, народъ учить“. Преподаватели въ школѣ, какъ и въ Ростовѣ, были малороссы. Въ 1705 г. по примѣру южно-русскихъ школяровъ тобольскіе ученики разыгрывали также разныя комедійныя акціи. Латынь не была введена въ преподаваніе до 1728 г., и школа оставалась съ славянскимъ курсомъ.

Третьей великорусской школой при архіерейскомъ домѣ является Новгородская школа, основанная уже іерархомъ великоруссомъ м. Іовомъ, и имѣвшая особенно важное значеніе въ началѣ XVIII в., какъ живая представительница великорусскихъ взглядовъ на образованіе. Любовь м. Іова къ просвѣщенію и къ образованнымъ лю-

дямъ особенно обнаружилась въ томъ, что, когда въ Москвѣ было воздвигнуто гоненіе (1690 г.) на малороссійскихъ ученыхъ, и они должны были поспѣшно уѣзжать изъ Московскаго государства, онъ одинъ радушно принималъ ихъ у себя въ Новгородѣ, желая употребить ихъ образованіе и таланты въ пользу для своей епархіи. Свои школы Іовъ Новгородскій устроилъ съ помощію Лихудовъ на основахъ славяно-эллинскаго образованія. Школъ этихъ, или точнѣе, классовъ, было двѣ: одна была эллино-славянская, считавшаяся главной, другая для малостатейныхъ учениковъ — славянскаго общаго діалекта. Учениковъ набрали до 100 человѣкъ изъ разныхъ чиновъ и возрастовъ, преимущественно изъ дѣтей духовенства и изъ духовныхъ лицъ; тутъ были и архіерейскіе пѣвчіе и подьяки, и дьяконы съ дьячками. Въ низшей славянской школѣ учились читать, писать и славянской грамматикѣ по руководству Смотрицкаго; въ высшей изучали греческій языкъ и греческую грамматику, составленную Лихудами, а нѣкоторые проходили и риторику. Курсъ Новгородскихъ школъ пользовался особенною популярностью. Всѣ ученики содержались на счетъ архіерейскаго дома. Въ 1715 году на школы обратило вниманіе правительство и стало посылать въ нихъ учиться грамотѣ безграмотныхъ дворянскихъ недорослей. Они составляли особое отдѣленіе Новгородскаго училища, обучались грамотѣ у особыхъ учителей, квартиры имѣли въ частныхъ домахъ, но пищей и учебными пособіями пользовались отъ архіерейскаго дома. Митрополитъ былъ очень занятъ своими школами. Отношенія его къ Лихудамъ были самыя дружескія; онъ съ восторгомъ писалъ ко всѣмъ объ ихъ трудахъ и успѣхахъ. Іовъ намѣревался завести у себя типографію и много хлопоталъ объ этомъ передъ царемъ. Послѣ смерти Іова школы его стали упадать, особенно когда во главѣ школьнаго дѣла сталъ ученикъ Лихудовъ, іеромонахъ Іовъ. При преемникѣ послѣдняго, иподіаконѣ Ѳедорѣ Максимовѣ, бывшемъ воспитанникѣ Новгородской школы, изучавшемъ у I. Лихуда грамматику и риторику и издавшемъ свою славянскую грамматику, употреблявшуюся послѣ грамматики Смотрицкаго, дѣла пошли нѣсколько лучше. Благодаря ему, славяно-эллинское и грамматическое ученіе, положенное м. Іовомъ въ основаніе образованія Новгородскихъ школъ, нѣсколько времени продержалось въ нихъ и послѣ того, какъ при новомъ владыкѣ Ѳеодосіи Яновскомъ онѣ подвергнулись преобразованію чрезъ введеніе въ нихъ латинскаго курса.

Послѣ переѣзда изъ Новгорода въ Москву I. Лихудъ скоро скончался, а Софроній продолжалъ преподавать въ Московской греческой школѣ и заниматься переводами. Греческая школа и была послѣ Новгородскихъ школъ единственнымъ средоточіемъ и поддержкой эллино-греческаго просвѣщенія для всей Россіи. Греческая школа, открытая Софроніемъ въ 1708 г., существовала отдѣльно отъ славяно-греко-латинской академіи и составляла самостоятельное учебное заведеніе. Въ 1724 г. вышелъ указъ перевести греческую школу въ академію и поставить ее въ зависимость отъ общаго академическаго начальства.

Около 1714—1715 гг. митрополитъ Дороѳей Короткевичъ открылъ школу въ Смоленскѣ. Будучи уроженцемъ и воспитанникомъ Кіева онъ ввелъ въ ней латинское обученіе и вызвалъ въ учителя монаха Іоасафа Маевскаго, учившагося въ Кіевской академіи, человѣка знающаго и полезнаго для юной школы. Преемникомъ Дороѳея (въ 1718 г.) былъ Сильвестръ Холмскій, человѣкъ недальняго образованія. Школа стала упадать. Въ послѣдующіе годы дѣло въ школѣ шло не лучше, и въ 1727 г. всѣхъ учениковъ въ школѣ значилось 19, а ученіе ихъ ограничивалось чтеніемъ, письмомъ и пѣніемъ. Кромѣ перечисленныхъ школъ, при архіерейскихъ домахъ еще не было открываемо ни одной школы для образованія духовенства за все время отъ 1700 до 1721 г.

Въ подмогу архіерейскимъ школамъ для образованія духовенства указаны были школы цыфирныя, которыя правительство опредѣлило заводить въ 1714 г. и назначило ихъ для общаго образованія всякаго чина дѣтей, опричь однодворцевъ. Хотя эти школы и объявлены были сначала всесословными, но обязательность ихъ курса нала преимущественно на дѣтей духовенства, да еще на дьячьихъ и подьячьихъ дѣтей, о чемъ см.: Цыфирныя школы стр. 156. Тамъ же см. о попыткѣ соединенія цыфирныхъ школъ съ архіерейскими.

Съ 1708 г. профессіональное образованіе въ славяно-греко-латинскихъ школахъ сдѣлано для дѣтей духовныхъ обязательнымъ, а въ 1718 г. приняты мѣры и противъ преждевременнаго выхода ихъ изъ этихъ школъ для поступленія на свѣтскую службу. Съ 1715 г. дворянскія дѣти должны были обязательно поступать въ свои профессіональныя училища. Въ 1717 г. всѣ недоросли, учившіеся въ Московской академіи, были вытребованы изъ академіи въ Петербургъ, гдѣ государь самъ дѣлалъ имъ назначенія. Послѣ дворян-

скія дѣти стали поступать въ духовныя школы только по особенному распоряженію правительства, которое производило имъ смотры, при чемъ въ узаконенный срокъ всѣ эти ученики должны были выходить изъ духовныхъ школъ и являться или въ свои собственныя школы или на службу. Съ теченіемъ времени и духовныя власти измѣнили свой прежній взглядъ на свои школы, какъ на заведенія общеобразовательныя, и принялись за развитіе сословнопрофессіональнаго ихъ назначенія. Духовныя власти, въ интересахъ церковной службы, обратили вниманіе на выходъ своихъ лучшихъ молодыхъ людей въ постороннія вѣдомства. Вызовы школьниковъ и вообще грамотныхъ духовныхъ дѣтей къ различнымъ свѣтскимъ наукамъ и службамъ, имѣли результатомъ то, что изъ духовнаго вѣдомства этимъ путемъ уходили, большею частью, лучшія его силы; поэтому въ 1718 году вышелъ указъ монастырскому приказу о неувольненіи школьниковъ славено-латинскихъ школъ въ разные чины до окончанія ученія. Ни указы, ни представленія духовныхъ властей не имѣли подлежащей силы до самаго учрежденія Св. Синода.

Матеріальное обезпеченіе архіерейскихъ школъ производилось на спеціальныя церковныя средства, но всѣ вотчинные и другіе доходы были отписаны тогда отъ завѣдыванія духовныхъ властей въ свѣтское вѣдомство монастырскаго приказа, что существенно измѣняло вопросъ о подчиненности послѣднихъ духовному или свѣтскому вѣдомству и дѣлало ихъ не столько церковными и сословно-духовными, сколько государственными учрежденіями, которыми правительство могло чрезъ монастырскій приказъ свободно распоряжаться для своихъ обще-государственныхъ цѣлей. Въ такомъ положеніи вопросъ о духовныхъ школахъ существовалъ до 1720-хъ годовъ, до времени учрежденія Св. Синода.

Духовный Регламентъ. Одновременно съ учрежденіемъ Св. Синода былъ публикованъ и организаціонный актъ духовнаго вѣдомства, въ которомъ изложены были всѣ существенныя предначертанія правительства касательно новаго строя какъ церковнаго управленія, такъ и всей вообще церковной жизни, — Духовный Регламентъ. Составитель Регламента, Ѳеофанъ Прокоповичъ, съ перваго же слова заговорилъ объ ученіи или образованіи именно въ профессіональной его формѣ, и профессіонально-сословное назначеніе духовныхъ школъ было опредѣлено Регламентомъ въ чертахъ весьма ясныхъ и точныхъ. Духовная служба была тѣсно свя-

зана со школьною къ ней подготовкой, и законъ объявлялъ ее недоступной для тѣхъ, кто не прошелъ до нея чрезъ духовную школу. Духовная школа, со всѣми правами обученія въ ней, оставалась доступною только для дѣтей духовенства. Послѣ этого духовенство стало отдѣляться отъ другихъ сословій въ самомъ своемъ образованіи, и положено было прочное начало его сословной замкнутости.

Для духовныхъ дѣтей, обязанныхъ къ духовному служенію своихъ отцовъ, духовная школа объявлена Духовнымъ Регламентомъ обязательною. Прежнее подчиненіе духовныхъ школъ свѣтской власти въ формѣ монастырскаго приказа оказалось теперь неумѣстнымъ, и высшее управленіе ими Д. Регламентъ поставилъ въ числѣ дѣлъ, подлежащихъ новому Духовному Коллегіуму. Ближайшее мѣстное управленіе школами ввѣрено мѣстнымъ архіереямъ. Помѣщеніе школъ назначено при архіерейскихъ домахъ, и архіереи призваны къ попеченію о всѣхъ подробностяхъ школьной жизни. Обязанностью архіерея было пріискивать для своей школы учителей и всѣхъ вообще приставниковъ. Матеріальное обезпеченіе школъ вполнѣ возложено на архіерейскіе дома съ отчетностью предъ Св. Синодомъ. Издержки на школы предположены весьма значительныя: „подобаетъ, чтобы ученики и кормлены и учены были туне и на готовыхъ книгахъ епископскихъ“. Положено заводить при школахъ библіотеки, домовыя церкви, особыя больницы и аптеки для учениковъ. Кромѣ содержащихся на счетъ архіерейскихъ домовъ, допускаются ученики приходящіе, не живущіе въ школѣ и содержащіеся на своемъ коштѣ, а также хотя и живущіе въ школѣ, но съ платою за свое содержаніе опредѣленной суммы.

Такъ какъ духовныя школы предназначалось устроить съ общежитіями для учениковъ, то, кромѣ учебной части, предначертаны для нихъ и правила по части воспитательной и дисциплинарной. Въ Регламентѣ представленъ подробный проектъ образцоваго духовнаго училища, которое названо академіей, въ связи съ семинаріумомъ.

Главною цѣлью обученія въ духовныхъ школахъ поставлено, разумѣется, образованіе богословское. Но Ѳеофанъ Прокоповичъ, раздѣляя современный ему взглядъ на образованіе съ профессіональной точки зрѣнія, сознавалъ вредъ односторонняго религіознаго образованія, не соединеннаго сколько-нибудь съ изученіемъ такъ называемыхъ artium humanarum. Поэтому составитель академическаго курса почелъ нужнымъ ввести въ него раньше спеці-

ально-духовнаго образованія, приготовительный курсъ образованія общаго, состоящаго, кромѣ риторики и философіи, изъ изученія языковъ, математики, географіи и исторіи.

Курсъ всего ученія назначенъ въ 8 лѣтъ. Изъ него на богословіе, какъ главную науку въ духовномъ образованіи, отчислено два года; богословіе положено преподавать въ послѣдніе годы. Изъ остальныхъ, гуманныхъ наукъ болѣе всего, по году, назначено на тѣ, которыя считались наиболѣе свойственными духовному обученію: на логику или діалектику, риторику съ піитикой, физику съ метафизикой, политику краткую Пуффендорфову, наконецъ, на ариѳметику съ геометріей; исторію и географію велѣно преподавать одинъ годъ и притомъ совмѣстно съ изученіемъ грамматики или языковъ. Относительно изученія языковъ вездѣ говорится лишь о языкѣ латинскомъ, который сталъ получать теперь исключительное господство въ духовныхъ школахъ; объ языкахъ греческомъ и еврейскомъ сказано только кратко,—если будутъ учители. О преподаваніи богословія Регламентъ распространяется довольно подробно. Также обращено особенное вниманіе на изученіе воспитанниками проповѣдническаго искусства. Послѣ статей о школахъ въ Регламентѣ помѣщенъ особый отдѣлъ о проповѣдникахъ, излагающій регулы, которымъ они должны слѣдовать.

Затѣмъ помѣщаются правила касательно воспитанія въ опредѣленныхъ къ открытію школьныхъ общежитіяхъ. „Но что паче всего, и почитай едино есть потребно и полезно: быть при академіи, или въ началѣ и безъ академіи, семинаріумъ для ученія и воспитанія дѣтей, какіе вымышлено не мало во иноземныхъ странахъ“. Эти педагогическія правила основаны на той мысли, что для воспитанія дѣтей на новыхъ началахъ, для образованія новаго поколѣнія пастырей Церкви въ духѣ реформы, нужно совершенно оторвать воспитанниковъ отъ современнаго общества, даже отъ ихъ родныхъ семей, и поставить ихъ въ искусственно созданную обстановку закрытыхъ заведеній, которыя и въ западной Европѣ признавались въ это время лучшими воспитательными орудіями.

Для помѣщенія семинаристовъ рекомендуется построить „домъ образомъ монастыря“, гдѣ и жить имъ безысходно. Нѣкоторымъ ученикамъ позволяется жить по желанію и внѣ стѣнъ семинарской бурсы,—для нихъ предположено построить дома съ общими квартирами. Учениковъ велѣно принимать въ семинарію отъ 10 до 15 лѣтъ. Съ этого времени связь ученика съ міромъ совершенно прекраща-

лась; его не велѣно отпускать изъ семинаріи даже къ роднымъ, „пока не обыкнетъ, пребывая въ семинаріумѣ“. Черезъ три года ему разрѣшалось повидаться съ родственниками, но не болѣе какъ два раза въ годъ. Инспекція должна была слѣдить за его поведеніемъ и въ отлучкѣ; свиданіе семинариста съ родственниками должно устраивать въ присутствіи ректора или кого-либо изъ начальниковъ .

Во главѣ заведенія поставленъ ректоръ изъ ученыхъ людей, монахъ или свѣтскій, помощникомъ ректора назначенъ префектъ, тоже изъ ученыхъ. Въ каждой комнатѣ бурсы должны быть опредѣлены надзиратели или префекты, обязанные смотрѣть, чтобы между семинаристами не было безпорядковъ; провинившихся въ чемъ-нибудь онъ имѣлъ право наказывать: „малыхъ розгой, а среднихъ и большихъ словомъ угрозительнымъ“, или доносить о непослушныхъ ректору.

Жизнь семинаристовъ, подъ постояннымъ надзоромъ приставниковъ, была подчинена самой строгой дисциплинѣ. Порядокъ всѣхъ дневныхъ занятій, а также отдыха, опредѣленъ по часамъ. Развлеченію прогулками и увеселеніями приданъ составителемъ устава какой-то офиціальный и обязательный характеръ. Назначены были увеселительныя поѣздки семинаристовъ въ лѣтнее время за городъ и игра на музыкальныхъ инструментахъ. Предположено было занимать семинаристовъ чтеніемъ за ихъ трапезой, также и разными акціями, диспутами и комедіями и риторскими экзерциціями, какія водились въ Кіевской академіи.

Духовныя школы послѣ учрежденія Св. Синода. Кромѣ существовавшихъ двухъ академій, въ началѣ XVIII ст. въ разныхъ мѣстахъ сѣверной Россіи, какъ мы видѣли, начинаютъ заводиться школы, устраиваемыя преимущественно по частной иниціативѣ нѣкоторыхъ изъ епархіальныхъ архіереевъ, на собственныя ихъ средства и по произвольнымъ образцамъ. Со времени же учрежденія Св. Синода и изданія Регламента, правительство принимаетъ болѣе опредѣленныя мѣры относительно образованія духовенства и открываетъ цѣлый рядъ духовныхъ училищъ, преимущественно для дѣтей духовнаго званія. Согласно Регламенту при архіерейскихъ домахъ учреждаются низшія духовныя училища — архіерейскія школы. Каждый епархіальный преосвященный обязанъ былъ завести при своемъ домѣ, на частныя средства своей каѳедры, „школу для дѣтей священническихъ или прочихъ въ надежду священства опредѣлен-

ныхъ“. Эти архіерейскія школы становятся исключительно приготовительною ступенью для вступленія въ духовныя должности, на которыя велѣно помѣщать теперь только „таковыхъ единыхъ въ школѣ архіерейской поставленныхъ учениковъ“. Обученіе въ этихъ школахъ должно быть даровое, и всѣ ученики содержатся на счетъ церковныхъ и монастырскихъ доходовъ, съ количествомъ которыхъ и сообразуется число учениковъ.

Принципъ спеціальности и сословнаго значенія духовныхъ школъ оказался достаточно сильнымъ на первыхъ же порахъ и успѣшно сталъ развиваться на практикѣ при самомъ же Петрѣ Великомъ. Спеціальное назначеніе ихъ воспитывать людей для службы церковной должно было необходимо стоять на первомъ планѣ уже по одному тому, что это были школы архіерейскія, церковныя, и содержались исключительно на церковныя же средства, на сборы съ духовенства, безъ помощи со стороны правительства. Церковному вѣдомству, очевидно, было невыгодно употреблять эти средства на образованіе постороннихъ людей и на „иныя“ службы, невыгодно ему было также выпускать на такія иныя службы и своихъ питомцевъ, составлявшихъ его лучшія и, по малочисленности своей, чрезвычайно нужныя силы. Св. Синодъ съ самаго же начала своего существованія прямо высказался въ пользу спеціальной и сословной постановки духовнаго образованія. Первый поводъ къ этому подалъ вопросъ о вызовѣ дѣтей духовенства въ цыфирныя школы.

Требованіе и даже насильственные наборы духовныхъ дѣтей въ цыфирныя школы въ разныхъ мѣстахъ долго не прекращались и послѣ рѣшительныхъ распоряженій Синода, такъ что свои указы Синоду пришлось повторить еще нѣсколько разъ; онъ все-таки достигъ своей цѣли и успѣшно отстоялъ свой принципъ, что духовныя дѣти не должны быть требуемы въ свѣтскія школы.

Посылка для образованія въ духовныя школы разныхъ людей свѣтскаго вѣдомства, напр., дворянскихъ недорослей, дьяковскихъ и подьяческихъ дѣтей, посадскихъ и др., при Петрѣ Великомъ практиковалась въ довольно широкихъ размѣрахъ, но и тогда Св. Синодъ въ своихъ указахъ постоянно настаивалъ на той мысли, что духовныя школы назначены для образованія духовныхъ дѣтей въ надежду лучшаго священства. При крайней нуждѣ въ образованныхъ людяхъ по всѣмъ вѣдомствамъ Св. Синодъ бдительно берегъ свои школы отъ постороннихъ покушеній на ихъ учениковъ. Съ этою цѣлью онъ издавалъ запретительные указы, чтобы не при-

влекать духовныхъ воспитанниковъ въ другія вѣдомства, и привелъ распоряженіе Регламента и указъ 1721 года о томъ, чтобы безъ вѣдома Синода ученики никуда не были увольняемы изъ духовныхъ заведеній.

Для дѣтей духовенства обученіе въ духовныхъ школахъ послѣ изданія Дух. Регламента получило обязательный характеръ; равнымъ образомъ и для епархіальныхъ начальствъ заведеніе этихъ школъ сдѣлалось обязательнымъ. Въ 1722 г. Св. Синодъ успѣлъ исходатайствовать свободу отъ подушнаго оклада для всѣхъ штатныхъ или дѣйствительно-служащихъ духовныхъ лицъ вмѣстѣ съ ихъ дѣтьми; но вмѣстѣ съ тѣмъ дѣтей этихъ уже непремѣнно велѣно учить въ школахъ для приготовленія къ церковнымъ должностямъ, а неучившихся или лѣниво учившихся „пріобщить къ числу такихъ церковническихъ дѣтей, которыя, яко излишнія и свыше потребы подъ именемъ церковнаго причта бывшія, во оный подушный окладъ выключены“. Св. Синодъ въ своихъ указахъ въ то же время настойчиво развивалъ мысль Дух. Регламента объ опредѣленіи на церковныя мѣста лишь ученыхъ кандидатовъ. Въ тѣхъ епархіяхъ, гдѣ не было школъ, или гдѣ ихъ было мало, для всѣхъ ставленниковъ было, по крайней мѣрѣ, обязательно изученіе букваря Ѳеофана Прокоповича.

Но пока еще школы заводились, пока шло въ нихъ образованіе новыхъ кандидатовъ на церковныя мѣста, прошло много времени, въ теченіе котораго въ средѣ духовенства шла оппозиція противъ обязательности школьнаго образованія.

Воображая себѣ трудности мудреной науки и всѣ строгости школьной жизни, тогдашнее духовенство составило о школахъ понятіе, какъ о мѣстѣ мученія, и съ величайшею скорбію отдавало туда дѣтей. Ни угрозы, ни привилегіи не могли подѣйствовать на сердобольныхъ отцовъ, и наборъ въ школы шелъ чрезвычайно туго; но и поступивъ въ школу, многіе бѣжали изъ школы домой къ роднымъ, гдѣ они укрывались самими ихъ отцами, несмотря на то, что за это Св. Синодъ угрожалъ лишеніемъ должности.

Для поддержанія требованій обязательности школьнаго ученія пришлось прибѣгнуть и къ болѣе рѣшительнымъ мѣрамъ. Такъ, въ 1722 г. Св. Синодъ издалъ указъ переписать всѣхъ священнослужительскихъ дѣтей, годныхъ по лѣтамъ къ ученью и по переписи опредѣлять ихъ въ школы. Осенью 1723 года на духовныя школы обратилъ вниманіе самъ государь и при свиданіи съ вице-

президентомъ Синода объявилъ ему свою волю, чтобы духовныя дѣти, „которыя въ ученіи быть не похотятъ, тѣхъ имать въ школы и неволею“. Этотъ словесный указъ былъ объявленъ Св. Синоду, а Св. Синодъ разослалъ его по епархіямъ, чтобы учениковъ для школьнаго ученія имали между дѣтьми духовенства отъ 7—18 л. Съ этихъ поръ въ епархіяхъ, гдѣ были заведены школы, ежегодно передъ началомъ ученія дѣлались смотры духовныхъ недорослей, для чего ихъ привозили въ епархіальный городъ и производили имъ разборъ по лѣтамъ и способностямъ.

Вводя обязательное обученіе среди духовенства, Св. Синодъ торопилъ въ то же время заведеніемъ школъ самихъ архіереевъ. Самыми ранними школами, явившимися по открытіи Св. Синода, были школы Петербургскія и Нижегородскія.

Въ Петербургѣ школа была открыта по указу архіеп. Ѳеодосія при Александро-Невскомъ монастырѣ, отъ котораго и содержалась. Это была школа только словенская, въ которой обучались славянской грамотѣ, грамматикѣ и цыфири; поэтому она занимала среднее мѣсто между славянскими и цыфирными школами. Большинство учениковъ было изъ свѣтскаго званія, изъ дѣтей канцелярскихъ и монастырскихъ служителей. Въ 1725 году число ихъ простиралось до 82-хъ человѣкъ.

По мысли Д. Регламента въ Петербургѣ слѣдовало открыть академію съ семинаріей, и Ѳеофанъ Прокоповичъ, какъ авторъ Регламента, въ началѣ 1721 г. входилъ уже въ новоучрежденный Синодъ съ докладомъ о нужныхъ для семинаріи постройкахъ, о пріемѣ учениковъ, выборѣ учителей и названіи училищнаго дома; но открытіе семинаріи затянулось до кончины Петра Великаго, а при его преемникахъ остановилось совсѣмъ.

Между тѣмъ, въ томъ же 1721 г., когда началось дѣло объ академіи, Ѳеофанъ Прокоповичъ завелъ въ Петербургѣ собственную школу въ своемъ домѣ на р. Карповкѣ для бѣдныхъ дѣтей всякаго званія. Это была лучшая для того времени школа какъ по своему помѣщенію, такъ и по обстановкѣ и по обученію. Въ ней преподавались: законъ Божій, русскій, латинскій и греческій языки, грамматика, риторика, логика, римскія древности, ариѳметика, геометрія, географія, исторія и рисованіе. Въ числѣ учителей ея значатся: знаменитый датчанинъ Адамъ Селлій и проф. Академіи Наукъ Теофилъ Сигфридъ Байеръ. Ѳеофанъ Прокоповичъ очень любилъ свою школу, употреблялъ на нее много денегъ и попече-

ній и успѣлъ сдѣлать ее лучшею школою своего времени. Для нея онъ написалъ особую, весьма полную инструкцію, которая по содержанію своему была выраженіемъ и развитіемъ тѣхъ же педагогическихъ взглядовъ, какіе онъ высказалъ раньше въ отдѣлѣ Д. Регламента о домахъ училищныхъ; въ ней узаконяется та же строгая дисциплина съ точнымъ распредѣленіемъ часовъ для занятій и увеселеній, тотъ же строгій надзоръ за учениками, то же отрѣшеніе школьной жизни отъ всякихъ постороннихъ вліяній и проч. Для развлеченія учениковъ Ѳеофанъ Прокоповичъ завелъ при школѣ сценическія представленія и музыку. Школа Ѳеофана Прокоповича держалась до самой его смерти.

Въ Нижнемъ-Новгородѣ школьное обученіе завелъ въ томъ же 1721 г. архіерей Питиримъ. По его распоряженію при архіерейскомъ домѣ устроено три школы или класса: эллино-греческая, славяно-россійская и букварная. Впослѣдствіи заведенъ и латинскій классъ, но на первыхъ порахъ духовное образованіе въ школѣ производилось по типу славяно-эллинскому. Учениковъ собрано было очень много; въ букварномъ классѣ ихъ было 427.

Въ 1722 году началось открытіе школы въ Твери архіереемъ Сильвестромъ Холмскимъ. Учителя были назначены изъ мѣстнаго духовенства, а мѣсто для школы отведено при Ѳеодоровскомъ монастырѣ. Предначертаніями Сильвестра воспользовался уже преемникъ его по тверской каѳедрѣ, Ѳеофилактъ Лопатинскій, который въ 1724 г. устроилъ школу.

Въ 1723 г. открылось пять школъ: въ Казани, Суздалѣ, Коломнѣ, Вяткѣ и Холмогорахъ.

Въ 1722—23 гг. открыта Бѣлгородская школа, основанная епископомъ Епифаніемъ и бывшая колыбелью извѣстнаго потомъ Харьковскаго коллегіума, который былъ открытъ уже въ 1726 г.; какъ при открытіи своемъ, такъ и послѣ, когда въ Харьковѣ возникъ коллегіумъ, Бѣлгородская школа ограничивалась только первоначальнымъ обученіемъ дѣтей грамотѣ, письму и букварю.

Въ 1724 г. архіерей Павелъ завелъ школу въ Вологдѣ. Курсъ обученія ограничивался букваремъ и ариѳметикой. Школа существовала до 1725 г., когда и была распущена вся по неизвѣстной причинѣ.

Въ 1724 г. основана духовная школа въ Переяславлѣ Рязанскомъ, гдѣ архіереемъ былъ Сильвестръ Холмскій.

Въ 1724 году пришло въ Св. Синодъ донесеніе изъ далекаго

Иркутска отъ Вознесенскаго архимандрита Антонія Платковскаго, который тоже вздумалъ заводить у себя школу для обученія духовныхъ дѣтей и сиротъ монгольскому и китайскому языкамъ. Св. Синодъ согласился на открытіе школы, которая была помѣщена въ Вознесенскомъ Иркутскомъ монастырѣ. Первоначально она была спеціально монгольская, а потомъ былъ введенъ въ нее и русскій языкъ.

Такимъ образомъ, въ теченіе четырехъ лѣтъ послѣ учрежденія Св. Синода возникло до 13 школъ въ разныхъ епархіяхъ. Школьное обученіе распространялось довольно поспѣшно, но все-таки оно не успѣло сдѣлаться при Петрѣ Великомъ повсемѣстнымъ. Замедленіе въ открытіи школъ при нѣкоторыхъ архіерейскихъ каѳедрахъ приписывалось не одному отвращенію отъ ученія со стороны низшаго духовенства, но, главнымъ образомъ, непреодолимымъ препятствіямъ, какія представляла крайняя скудость какъ матеріальныхъ, такъ и духовныхъ средствъ по епархіямъ.

Въ 1727 году верховный тайный совѣтъ потребовалъ отъ Св. Синода свѣдѣній: „при всѣхъ ли епархіяхъ школы и ученики по силѣ Д. Регламента содержатся?...“. Изъ поданной Св. Синодомъ вѣдомости оказывается, что въ нѣкоторыхъ епархіяхъ школъ вовсе не было открыто, какъ-то: въ Крутицкой „за неимуществомъ монастырей“, въ Переяславской „за скудостью епархіи“ и проч. Въ другихъ епархіяхъ хлѣбный сборъ производился не сполна, или вовсе не производился за бѣдностью церковныхъ учрежденій, какъ, напримѣръ, въ Бѣлгородѣ, въ Коломенской епархіи и проч.

Одной изъ самыхъ раціональныхъ облегчительныхъ мѣръ для школьной экономіи было дозволеніе младшимъ школьникамъ получать начальное элементарное образованіе внѣ школы, при чемъ обязательность обученія духовныхъ дѣтей могла оставаться во всей силѣ, а между тѣмъ въ школѣ устранялось чрезвычайное и почти безполезное для дѣла скопленіе мальчиковъ, которые легко могли обучиться грамотѣ и дома или у старыхъ приходскихъ мастеровъ, не отрываясь отъ своей семейной обстановки и не обременяя своимъ содержаніемъ архіерейскаго дома. Хотя прямыхъ распоряженій объ этомъ отъ высшаго начальства не было, но практика въ нѣкоторыхъ епархіяхъ очень рано прибѣгнула къ такой мѣрѣ и со временемъ сдѣлала ее повсюдною.

Развитію духовныхъ школъ не менѣе мѣшала скудость въ средствахъ духовныхъ. Какъ только въ епархіяхъ приступили къ прак-

тическому осуществленію плановъ Д. Регламента, такъ прежде всего возникъ вопросъ о томъ, откуда взять нужное число способныхъ учителей новыхъ латинскихъ ученій. Московскую академію еще кое-какъ удалось наполнить ими изъ Кіева. Но удовлетворить такому огромному запросу на нихъ въ разныхъ концахъ Россіи одинъ Кіевъ оказывался не въ состояніи. Сами кіевляне не совсѣмъ охотно отправлялись въ великорусскія епархіи, зная, что ихъ тамъ не особенно жалуютъ въ народѣ и духовенствѣ. Кіевскія начальства, академическое и епархіальное, сами имѣя въ нихъ нужду, неохотно отпускали ихъ отъ себя. Нѣкоторые архіереи-малороссы, отправляясь на великорусскія каѳедры, успѣвали заранѣе запастись учителями въ Малороссіи, которыхъ и привозили съ собой на мѣсто своей службы; другіе вызывали желающихъ, уже поступивъ на каѳедру. Но и эти учителя были большею частью изъ неокончившихъ академическій курсъ въ Кіевѣ. Затѣмъ въ большинствѣ школъ учителя были изъ мѣстнаго духовенства, большею частью изъ мѣстныхъ дьяконовъ, дьяковъ, пономарей, поповыхъ дѣтей, не пристроившихся къ мѣсту, и архіерейскихъ пѣвчихъ, и изрѣдка лишь изъ іеромонаховъ и іеродіаконовъ архіерейскаго дома. Съ помощью такихъ людей обученіе, разумѣется, должно было постоянно держаться на уровнѣ элементарнаго обученія.

Вслѣдствіе такого недостатка въ учителяхъ Св. Синодъ долженъ былъ на другой же годъ понизить слишкомъ высокія требованія Д. Регламента. Въ указѣ 31 мая 1722 г. о заведеніи школъ было сказано „...того ради учить нынѣ въ архіерейскихъ школахъ церковническихъ дѣтей, въ надежду священства опредѣленныхъ, по недавно изданнымъ перваго отроковъ ученія книжицамъ, букварями именуемымъ (сочиненія Ѳеофана Прокоповича)... И къ тому ученію во оныя школы, коемуждо архіерею въ своемъ домѣ, опредѣлить умныхъ и честныхъ учителей, которые въ книжномъ чтеніи были бы остры и разумны... и могли бы оныхъ учить не только чисто, ясно и точно по книгамъ читать, но и разумѣть...“

Кромѣ того, въ архіерейскія школы рекомендовалось ввести еще ариѳметическое ученіе. Такъ какъ въ епархіяхъ ощущался большой недостатокъ въ книгахъ, то Св. Синодъ распорядился о немедленномъ напечатаніи потребнаго числа букварей и о разсылкѣ какъ ихъ, такъ и славянскихъ грамматикъ (славянская грамматика Мелетія Смотрицкаго, изданная Поликарповымъ въ 1721 г.) по всѣмъ епархіямъ.

Черниговская школа, какъ типъ кіево-латинскаго направленія, и Новгородская — какъ типъ славяно-эллинскаго. Кромѣ двухъ академій, въ наиболѣе удовлетворительномъ положеніи находились школы въ Черниговской и Новгородской епархіяхъ, гдѣ школьное обученіе было довольно устроено еще раньше Д. Регламента на прежнихъ началахъ и по мѣстнымъ вкусамъ. Черниговская школа представляла типъ малороссійскихъ школъ кіево-латинскаго направленія, какія малороссійскіе іерархи стремились заводить и по великорусскимъ епархіямъ. Новгородская школа, возникшая на основѣ славяно-эллинскаго образованія, наиболѣе популярнаго въ Великороссіи, до конца Петровскаго царствованія продолжала сохранять главныя черты направленія, даннаго ей м. Іовомъ и Лихудами, а потому имѣла важное значеніе въ ряду школъ описываемаго времени, обратившее на нее вниманіе и Св. Синода и самого правительства. Остальныя школы устраивались ужепо этимъ образцамъ и подходили болѣе или менѣе къ одному изъ двухъ указанныхъ типовъ.

По своей близости къ Кіевской академіи,—этой almae matris южно-русскаго духовнаго образованія, и частому духовному съ ней общенію, Черниговъ издавна отличался развитіемъ духовной учености между всѣми городами Малороссіи и насчитывалъ въ своемъ прошломъ уже довольное число именъ, прославившихся въ духовной литературѣ, каковы имена Лазаря Барановича, Адама Зерникава, Димитрія Туптала и др. Черниговскій коллегіумъ быстро достигъ такого цвѣтущаго по тому времени состоянія, что приводилъ въ восторгъ современниковъ; они величали его Черниговскимъ Олимпомъ, Черниговскими Аѳинами, лицеемъ или вертоградомъ Паллады и т. п.

Число учениковъ въ немъ восходило до 250 человѣкъ. Курсъ его далеко не простирался, доходилъ только до риторики включительно; еще въ 1708 г. Черниговскій коллегіумъ выпустилъ собственную риторику подъ названіемъ Clavis scientiarum, появленіе которой считалось событіемъ весьма блестящимъ и славнымъ для Черниговскихъ Аѳинъ. Изъ названія Clavis’a видно, кромѣ того, что, хотя въ коллегіумѣ и не была еще преподаваема философія, но этотъ недостатокъ старались вознаградить сообщеніемъ ученикамъ главныхъ правилъ логики, нужныхъ для тогдашнихъ диспутовъ и другихъ проявленій учености, при преподаваніи риторики.

Характеръ школьнаго строя въ коллегіумѣ былъ точною копіей

съ характера такого же строя въ Кіевской академіи. Латынь стояла въ обученіи на первомъ планѣ съ самыхъ низшихъ классовъ. Прямо послѣ перваго обученія мальчика чтенію и письму его сажали за Альварову грамматику и латинскія вокабулы. Въ грамматическомъ классѣ и синтаксимѣ дѣлались практическія упражненія въ переводахъ съ латинскаго и польскаго языка на славянскій и обратно. Тутъ же начинались разговорныя упражненія въ латинскомъ языкѣ и вводился въ употребленіе извѣстный calculus, длинный листъ въ футлярѣ, гдѣ записывались имена учениковъ, проговорившихся во время латинскаго разговора по-русски или выразившихся по-латыни съ ошибками. Наказанія за неисправности были весьма суровыя. Въ піитикѣ и риторикѣ начинались — изученіе разнообразнѣйшихъ и мельчайшихъ формъ рѣчи стихотворной и прозаической, пріученіе учениковъ подламывать подъ эти формы всякую мысль, подбирать наиболѣе красивыя и звонкія слова, дѣлать всевозможныя амплификаціи, составлять изъ нихъ полные, симметрическіе и плавные періоды, и, наконецъ, раскрытіе внѣшнихъ секретовъ силлогистики.

Въ Великороссіи большинство духовенства совершенно не понимало надобности подобнаго образованія и притомъ же на латинскомъ языкѣ. Преданія здѣшней духовной учености тяготѣли къ православной Греціи, требовали знакомства съ греческимъ языкомъ и ничего не имѣли общаго съ Римомъ и его латынью. Ни въ народѣ, ни въ духовенствѣ не могли представить, для чего будущему православному пастырю нужно учиться латинскому языку, когда и греческій языкъ считался пока необычайно рѣдкою роскошью учености и удѣломъ немногихъ избранныхъ спеціалистовъ. Латинскій языкъ, по тогдашнему убѣжденію, не годился и въ качествѣ пособія для богословскаго образованія. Латынь большею частью была какой-то формой безъ содержанія, пустой вывѣской учености, которой (самой по себѣ) за этой вывѣской на самомъ дѣлѣ совсѣмъ не существовало. Въ Великороссіи знакомство съ латинскимъ языкомъ только что вводилось; человѣкъ безъ всякаго толку зубрилъ вокабулы, элементарь и первыя страницы Альвара по нѣскольку лѣтъ и оканчивалъ курсъ, дойдя только до синтаксиса, не изучивъ еще ровно ничего, а въ нѣкоторыхъ школахъ не доходили даже и до грамматики. Очень естественно, что школьное обученіе дѣтей казалось для духовенства только тяжелою повинностью, неизвѣстно для чего ему навязанною, и правительство, радѣя о

школьномъ дѣлѣ, должно было собирать разбѣгавшихся школьниковъ.

Заводя по великорусскимъ епархіямъ латинское ученіе, іерархи изъ малороссовъ невольно должны были почувствовать, что почва, на которой они сѣяли свое сѣмя, была совершенно новая и исторически къ тому не подготовленная, что учебныя потребности здѣсь вовсе не тѣ, какъ въ Малороссіи, и что волей неволей нужно допустить въ учебной программѣ нѣкоторыя измѣненія.

При такихъ неблагопріятныхъ для кіевскихъ ученій условіяхъ, введеніе этихъ ученій по епархіальнымъ школамъ пришлось лишь имѣть въ предметѣ для болѣе или менѣе отдаленнаго будущаго времени, а въ данное время пока сузить и видоизмѣнить затѣянную программу школьныхъ курсовъ примѣнительно къ ближайшимъ потребностямъ мѣстнаго духовенства и народа. Наиболѣе удачный образчикъ такого примѣненія представила Новгородская школа пользовавшаяся особеннымъ вниманіемъ Св. Синода.

Занявъ въ 1721 г. каѳедру м. Іова, Ѳеодосій Яновскій тогда же поспѣшилъ было завести въ Новгородской семинаріи латинское ученіе и пригласилъ учителя іеродіакона Московскаго Заиконоспасскаго монастыря Іоасафа Туркевича. Латинскій учитель сразу занялъ первенствующее положеніе въ школѣ, но не Туркевичу пришлось стать на первый планъ въ школьной жизни впослѣдствіи, а лучшему изъ прежнихъ учителей греко-славянскаго ученія иподіакону Ѳеодору Максимову. Не латынью стала извѣстна Новгородская школа, а славянскою грамматическою мудростью, на которую былъ главный запросъ въ Великороссіи. Тогда какъ Черниговскій коллегіумъ заявилъ себя изданіемъ риторическаго Clavis scientiarum, Новгородская школа выступила въ свѣтъ изданіемъ (въ 1723 г.) „Грамматики славянской, вкратцѣ собранной въ греко-славянской школѣ, яже въ В. Новѣградѣ при домѣ архіерейскомъ“. Неизвѣстно, какъ училъ латинскій учитель и сколько было у него учениковъ, но у греко-славянскихъ учителей учениковъ было попрежнему весьма значительное число. Ѳеодосій понялъ, въ чемъ была главная сила его школы, и не настаивалъ на непремѣнномъ преобразованіи ея на юго-западный ладъ, на замѣнѣ славянской грамматики латинскою, какъ это сдѣлано было въ Московской академіи; напротивъ, самъ даже сдѣлался дѣятельнымъ распространителемъ грамматическаго ученія.

Къ его же времени относится учрежденіе нѣсколькихъ малыхъ

школъ для обученія дѣтей какъ духовнаго, такъ и свѣтскаго происхожденія, по разнымъ мѣстамъ обширной Новгородской епархіи. Всѣхъ ихъ было 15. Кромѣ трехъ школъ, Каргопольской, гдѣ преподавалась славянская грамматика, Новоторжской, гдѣ учились даже греческому языку, и Великолуцкой, гдѣ преподавалась риторика, всѣ эти школы имѣли первоначальный курсъ, состоявшій въ обученіи чтенію и письму и изученіи книжки Ѳеофана Прокоповича „Первое ученіе отрокомъ“. Учителями въ эти школы посылались новгородскіе грамматисты съ содержаніемъ отъ архіерейскаго дома или мѣстныхъ монастырей, которые замѣнили прежнихъ вольныхъ мастеровъ грамотности, пользовавшихся дурною репутаціей. Положеніе учениковъ въ этихъ школахъ было очень похоже на то, какое устраивалось въ домовыхъ школахъ у старинныхъ мастеровъ: ученикъ поступалъ къ учителю не только въ науку, но и въ услуженіе, долженъ былъ помогать ему по дѣламъ домоводства, исполнять домашнія работы и проч.

Грамматическое обученіе, заведенное въ Новгородѣ, Св. Синодъ призналъ нужнымъ и для другихъ духовныхъ школъ; устройство учебной части въ Новгородской школѣ сдѣлалось образцомъ, на который Св. Синодъ указывалъ для руководства. Съ начала 1723 г. принимаются мѣры ко введенію въ школахъ грамматическаго ученія. По опредѣленію Св. Синода для пополненія недостатка въ учителяхъ должно было обращаться за грамматистами въ Новгородъ.

Такое распоряженіе, придававшее Новгородской школѣ значеніе педагогической семинаріи, всего лучше показываетъ практическую важность тѣхъ началъ, какія положены были въ ея основу м. Іовомъ.

Въ такомъ положеніи осталось школьное духовное образованіе послѣ реформы. Хотя результаты, достигнутые при Петрѣ Великомъ, сами по себѣ были не велики, но для такого короткаго времени, въ какое они были достигнуты, они были все-таки болѣе, чѣмъ удовлетворительны,—тѣмъ болѣе, что въ началѣ XVIII столѣтія это дѣло было совершенно новое.

Цыфирныя школы. Со второго десятилѣтія XVIII в. правительство совершенно отказалось отъ старой системы приходскихъ школъ, оно рѣшилось создать новую систему народныхъ школъ для распространенія совершенно новаго элементарнаго образованія, съ преобладаніемъ математическихъ наукъ, и въ 1714 году состоялось постановленіе объ учрежденіи по провинціямъ школъ, извѣстныхъ подъ названіемъ „цыфирныхъ“. Кромѣ обученія грамотѣ,

въ нихъ учили нумераціи, субстракціи мультипликаціи, дивизіи, тройному, десятичнымъ дробямъ, изъ геометріи — циркульнымъ пріемамъ, тригонометріи плоской, тангенсамъ.

Такъ какъ обученіе въ цыфирныхъ школахъ было признано правительствомъ обязательнымъ, то для огражденія обязательности были установлены карательныя мѣры, состоявшія въ томъ, что кто не усвоитъ вполнѣ элементарнаго образованія въ объемѣ, назначенномъ отъ правительства, тотъ не получаетъ свидѣтельства отъ учителя, „а безъ такихъ свидѣтельственныхъ писемъ“, велѣно, „жениться учениковъ не допускать и вѣнечныхъ памятей не давать“. Разумѣется, государство само должно было не настаивать строго на исполненіи этого постановленія и тѣмъ парализовать обязательность обученія.

Указъ 1719 г. присоединяетъ къ прежнимъ карательнымъ мѣрамъ административныя; такъ, рекомендуется губернаторамъ въ тѣ школы опредѣлять дѣтей, не упуская времени—„велѣть высылать ихъ безъ мотчанія“. Тамъ, гдѣ дѣти не были скрыты или не успѣли бѣжать, административныя власти схватывали и везли ихъ въ городъ, „таскали“. Способъ набора въ школы былъ слѣдующій: родители представляли своихъ дѣтей подлежащей власти для разбора, которая и распредѣляла ихъ, смотря по ихъ возрасту и собственному усмотрѣнію. Принудительность образованія было одною изъ причинъ неуспѣха цыфирныхъ школъ, и случалось, что дѣти, силою забранныя въ эти школы, разбѣгались изъ нихъ.

Въ первыхъ узаконеніяхъ цыфирныя школы предназначены для всѣхъ гражданъ, и правительство не дѣлаетъ исключенія ни для кого относительно обязанности посѣщать ихъ, кромѣ однодворцевъ: по узаконенію 1714 г. поступленію въ цыфирныя школы подлежали дѣти дворянскія и приказнаго чина дьяческія и подьяческія отъ 10 до 15 лѣтъ, „опричь однодворцевъ“. По узаконенію 1715 г.—„молодыя робятки изо всякихъ чиновъ людей“. Исключеніе въ пользу однодворцевъ сдѣлано потому, что однодворцы были лица, составлявшія народное поголовное ополченіе. Если ихъ держать въ школахъ до 15 лѣтъ, то некогда имъ готовиться къ своей постоянной профессіи, и отцамъ ихъ некѣмъ замѣнить себя, въ случаѣ общаго движенія ополченія. Но такъ какъ въ подобныхъ же условіяхъ находилось и дворянство, то вскорѣ и оно было исключено изъ общей обязанности посѣщать элементарныя школы. Указъ 1716 года, повторяя распоряженіе двухъ первыхъ ука-

зовъ, уже прибавляетъ „кромѣ дворянскихъ дѣтей“; къ тому же тогда дѣйствовала строгая спеціальная система обязательнаго обученія дворянъ въ спеціальныхъ школахъ. Въ 1720 году явилось челобитье отъ посадскихъ людей въ Сенатѣ, которые просили освободить ихъ отъ обязательной посылки дѣтей въ цыфирныя школы, такъ какъ ихъ дѣтямъ надо сидѣть за прилавкомъ и пріучаться къ отцовскому ремеслу. Сенатъ по указу царя опредѣлилъ освободить и посадскихъ людей отъ обязательности поступать въ цыфирныя школы, „а принимать въ ученіе изъ посадскихъ дѣтей такихъ, которыя сами собою къ той наукѣ охоту возымѣютъ“.

Когда въ началѣ слѣдующаго года былъ изданъ Духовный Регламентъ, то въ силу его предписаній духовное вѣдомство обязывалось имѣть свои духовныя школы, а дѣти священниковъ и причетниковъ обязывались учиться въ этихъ школахъ. Слѣдовательно, цыфирныя школы лишились еще значительной части своихъ учениковъ. Изъ 1389 учениковъ, бывшихъ въ цыфирныхъ школахъ до 1722 г., 92 было выпущено за окончаніемъ курса, а всѣ остальные, дѣти людей, подлежащихъ вѣдомству Синода, бѣжали. Такое повальное бѣгство объясняется, между прочимъ, тѣмъ, что отцы, или просто почувствовали временную свободу, когда по Духовному Регламенту дѣтямъ ихъ слѣдовало учиться въ архіерейскихъ школахъ, а такихъ еще не было, или дѣйствительно должны были вести дѣтей въ архіерейскія школы, гдѣ онѣ были уже открыты. Адмиралтейская коллегія не разъ въ 1721 г. требовала высылки ихъ въ цыфирныя школы, но Синодъ двумя указами 1721 г. далъ знать, что „церковниковы и приказныхъ чиновъ людей дѣти потребны ко учреждаемой отъ Правительствующаго Синода семинаріи и при архіерейскихъ домахъ школамъ“. Синодъ объявилъ даже, что въ архіерейскихъ домахъ и въ монастыряхъ школъ отводить не велѣно. Въ 1721 г. Св. Синодъ, между прочимъ, докладывалъ государю: „о поповскихъ и причетническихъ дѣтяхъ, по прежнимъ указамъ, въ ариѳметическія школы и къ прочимъ свѣтскимъ наукамъ спрашиваемыхъ требуется опредѣленіе, дабы имъ отъ оныхъ быть свободнымъ, понеже по Духовному Регламенту опредѣлено такихъ церковническихъ дѣтей учить въ архіерейскихъ школахъ. Царь рѣшилъ: „быть такъ“.

Въ 1722 г. утверждено было сенатское мнѣніе „.... объявить коемуждо архіерею во всей своей епархіи церковникамъ указами, дабы они знали, что дѣти ихъ отъ вышеозначенныхъ ариѳметическихъ школъ и прочихъ наукъ свободны учинены“.

Чтобы парализовать необходимость посѣщенія ариѳметическихъ школъ, Синодъ за благо нашелъ ввести въ архіерейскихъ школахъ преподаваніе ариѳметики и нужнѣйшей части геометріи. Но такимъ образомъ далеко не примиряются противорѣчія требованій со стороны ариѳметическихъ школъ и архіерейскихъ: ариѳметическія школы существуютъ отдѣльно отъ архіерейскихъ и должны имѣть учениковъ; воеводы и губернаторы ревностно смотрятъ, чтобы учителя даромъ жалованья не брали. И вотъ цыфирные учителя, или навигаторы, а равно и администрація продолжаютъ „таскать“ въ свои школы дѣтей церковническихъ. Въ началѣ 1722 года до Синода дошло свѣдѣніе, что это насиліе въ нѣкоторыхъ мѣстахъ продолжается. Св. Синодъ опредѣлилъ тогда послать указы о томъ, чтобы въ гражданскія школы дѣтей духовныхъ не имали. Потомъ повторяется такая же борьба въ разныхъ провинціяхъ. Возникавшіе вопросы и впослѣдствіи новыя затрудненія и новыя узаконенія замедлили рѣшеніе возникшей борьбы элементарнаго образованія съ профессіональнымъ, и нужно было вновь возбудить этотъ вопросъ въ законодательномъ порядкѣ.

За освобожденіемъ отъ цыфирныхъ школъ дѣтей однодворческихъ, шляхетскихъ, посадскихъ и духовныхъ, остается единственный классъ лицъ, подлежащій имъ, это — дѣти дьяконовъ и подьячихъ. Но и этотъ классъ былъ призванъ законодательными мѣрами Петра къ образованію изъ себя отдѣльнаго сословія. Петръ Великій, сознавая необходимость спеціальной подготовки для гражданскихъ чиновниковъ, принималъ для этого и спеціальныя мѣры; почти одновременно съ изданіемъ Духовнаго Регламента учреждены и школы для подьячихъ, назначенныя для подготовки къ низшимъ сферамъ гражданской службы. Въ послѣднихъ узаконеніяхъ о цыфирныхъ школахъ постоянно говорится, что онѣ предназначаются для дьячихъ, подьячихъ и проч.

Бѣдственное существованіе цыфирныхъ школъ поддерживалось еще около 20 лѣтъ (послѣ освобожденія отъ нихъ духовныхъ лицъ) дѣтьми тѣхъ изъ шляхетскаго сословія, которымъ, по ихъ большей самостоятельности, было позволено (съ 1737 г.) добровольно обучать дѣтей дома до извѣстнаго срока. Нѣкоторые изъ нихъ предпочитали посылать дѣтей для элементарнаго образованія въ цыфирныя школы, да кое-кто изъ солдатъ успѣвалъ помѣстить сюда дѣтей, невѣдомо какъ ускользнувшихъ отъ записи въ гарнизонныя школы.

Учителей въ цыфирныя школы въ 1714 г. предположено было взять изъ математическихъ школъ Московскихъ, т. е. отъ Сухаревой башни. Но указъ 1715 г. назначаетъ ихъ изъ морской академіи: „взять изъ школы господина адмирала“. А такъ какъ въ дѣйствительности учителя были отправлены лишь въ 1716 г., то ихъ взяли изъ обоихъ морскихъ училищъ, Петербургскаго и Московскаго, какъ объ этомъ именно упоминается въ указѣ 1744 г. Не подлежитъ сомнѣнію, что эти учителя по своей образованности были выше прежнихъ учителей приходскихъ школъ, зато первые несомнѣнно неизмѣримо уступали вторымъ по своей численности. Незначительное число цыфирныхъ школъ объясняется ближайшимъ образомъ недостаткомъ учителей. Во все время существованія цыфирныхъ школъ изъ морскихъ академій, Московской и с.-Петербургской, было отправлено въ провинціи 47 учителей.

Что касается до содержанія учителей, то они въ цыфирныхъ школахъ получаютъ уже опредѣленное жалованье, чѣмъ эти школы предупредили народныя школы въ западной Европѣ. Это жалованье состоитъ „въ кормовыхъ книгахъ“ по 3 алтына и 2 деньги на день, т. е. по 36 руб. въ годъ (содержаніе по тому времени не малое), изъ нештатныхъ губернскихъ сборовъ. Кромѣ этого жалованья, учитель могъ получить съ ученика при окончательномъ выпускѣ его изъ школы по 1 руб. съ человѣка.

При первоначальномъ учрежденіи цыфирныхъ школъ не было опредѣлено вѣдомство, которому онѣ подчиняются. Пришлось непосредственно управлять ими Сенату. Управленіе школами каждой губерніи, въ зависимости отъ Сената, возложено было или на губернаторовъ или на особыя спеціально назначенныя лица.

Извѣстно, что, при устройствѣ коллегій, не было предназначено спеціальной комиссіи для вѣдомства народнаго просвѣщенія. Между тѣмъ Сенатъ желаетъ себя избавить отъ непосредственнаго управленія всѣми подробностями въ провинціяхъ, и вотъ, указомъ 1720 года завѣдываніе элементарными школами вообще поручено Адмиралтейской коллегіи. Затѣмъ начинается борьба разныхъ вѣдомствъ, при чемъ каждое старается освободить себя отъ цыфирныхъ школъ, начинавшихъ приходить въ упадокъ.

У правительства вскорѣ возникъ вопросъ, оставлять ли цыфирныя школы въ самостоятельномъ видѣ на казенномъ содержаніи или для сокращенія издержекъ присоединить ихъ къ школамъ архіерейскимъ. Присутствуя въ 1723 году, въ Адмиралтейской кол-

легіи, Государь на докладъ коллегіи о школахъ постановилъ именно этотъ самый вопросъ и указалъ заняться обсужденіемъ его Сенату. Сенатъ прямо потребовалъ присоединенія цыфирныхъ школъ вмѣстѣ съ учителями къ архіерейскимъ. Св. Синодъ сталъ уклоняться отъ этого рѣшенія и возразилъ, что этого сдѣлать нельзя, потому что архіерейскія школы нигдѣ и не открыты, кромѣ Новгорода. Сенатъ отвѣчалъ, что требуемое соединеніе школъ можно и ограничить пока однимъ Новгородомъ. Синоду пришлось на это согласиться.

Такимъ образомъ, общій вопросъ сведенъ былъ пока къ частному рѣшенію и притомъ далеко не въ томъ смыслѣ, какой первоначально имѣло правительство, но и въ этомъ видѣ рѣшеніе конференціи 1723 г. не приводилось въ исполненіе во все время царствованія Петра Великаго.

Когда при Екатеринѣ I въ 1726 г. Адмиралтейство попробовало отдѣлаться отъ цыфирныхъ школъ и возобновило предложеніе Петра Великаго 1723 года соединить цыфирныя школы съ архіерейскими, противъ такого соединенія возсталъ самъ Синодъ. Благодаря этому отказу Синода цыфирныя школы просуществовали до 1744 г. Въ этомъ году оставались 8 изъ 28; изъ этихъ 8 три самыя обширныя были соединены съ гарнизонными, съ которыми слились и остальныя. Такимъ образомъ, Петровская свѣтская школа оказалась недолговѣчной, остатки ея уцѣлѣли лишь въ сліяніи съ военной школой, отчасти заимствовавшей ея программу. (См. гл. VII, гарнизонныя школы).

Спеціальныя училища: навигаціонная школа, морская академія и проч. Въ 1701 г. учреждается въ Москвѣ, на Сухаревой башнѣ первое спеціальное свѣтское учебное заведеніе — школа „математическихъ и навигацкихъ, т. е. мореходныхъ хитростно искусствъ ученія“, въ которой юношество обучалось наукамъ, исключительно относящимся до мореплаванія, какъ-то: ариѳметикѣ, геометріи, тригонометріи съ ихъ практическими приложеніями къ географіи и мореплаванію, навигаціи, съ частью астрономіи, а также и рапирной наукѣ (фехтованію). Эта школа была устроена на 500 человѣкъ. Въ числѣ профессоровъ были и ученые, вызванные изъ-за границы, какъ-то: вызванный изъ Абердинскаго университета математикъ и астрономъ Фарварсонъ, съ помощью котораго „первое обученіе математикѣ въ Россіи введено“; вмѣстѣ съ Фарварсономъ для обученія собственно мореходскимъ или, по тогдашнему, „навигацкимъ“ наукамъ были вызваны учителя: Степанъ Гвынъ и

Грызъ. Въ этой же школѣ состоялъ учителемъ и извѣстный составитель ариѳметики Леонтій Магнитскій. Для необходимаго подготовленія учениковъ къ слушанію спеціальнаго курса при школѣ было два начальныхъ класса, носившіе названіе „русской школы“, въ которой учили читать и писать, и „цыфирной школы“, гдѣ обучали счету и началамъ ариѳметики. Въ школу принимались недоросли изъ дворянскихъ дѣтей и дьячихъ, изъ домовъ боярскихъ и другихъ чиновъ, кто пожелаетъ. Болѣе всего охотниковъ являлось изъ простого класса; ученики жили частью въ школѣ, а нѣкоторые на частныхъ квартирахъ и получали жалованье. Наказанія, употреблявшіяся въ школѣ, были весьма суровы, такъ, напр., за большіе проступки учениковъ наказывали на школьномъ дворѣ; на достаточныхъ дворянъ за прогульные дни, или за такъ-называемые нѣты, положена была большая пеня: за первый прогульный день 5 руб., за второй—10 руб., за третій и всѣ слѣдующіе— 15 руб. Молодые люди, кончившіе въ ней курсъ, назначались не только во флотъ, но и ко всѣмъ родамъ службы—въ артиллерію, инженерами, архитекторами, учителями и пр. Многіе изъ нихъ посылались за границу для дальнѣйшаго ознакомленія съ теоріей и практикой той или другой отрасли знаній. Навигаціонная школа составляла одно изъ любимѣйшихъ учрежденій Петра Великаго и была нерѣдко имъ посѣщаема.

Послѣ учрежденія навигаціонной школы возникаетъ цѣлый рядъ техническихъ училищъ. Такъ, въ 1712 году въ Москвѣ учреждается инженерная школа, на 100—150 человѣкъ, преимущественно для дворянъ; въ первые же годы существованія школы въ нее поступали и разночинцы. Ученики этой школы для приготовительныхъ наукъ нерѣдко посылались на Сухареву башню, а для спеціальнаго курса въ ней былъ поставленъ особый инженеръ. Въ томъ же году открывается артиллерійская школа, съ цѣлью обученія молодого шляхетства артиллеріи. Медленное формированіе инженерной школы въ Москвѣ побудило Петра Великаго основать въ Петербургѣ въ 1719 г. другую инженерную школу, куда и были переведены ученики изъ Московской инженерной школы, когда она стала приходить въ упадокъ.

Въ 1715 году основана въ Петербургѣ морская академія, съ открытіемъ которой навигаціонная школа остается какъ бы приготовительнымъ для нея училищемъ, удерживая только общій курсъ, а спеціальные предметы были перенесены въ морскую академію.

Въ морской академіи помѣщалось 300 учениковъ; академія состояла только изъ старшихъ классовъ, а младшіе классы были удержаны въ навигаціонной школѣ. Изъ учителей были переведены въ академію Фарварсонъ и Гвынъ, а Магнитскій оставленъ былъ при навигаціонной школѣ. Въ академіи преподавались, главнымъ образомъ, математическія и морскія науки. Такъ, по сохраненному собственноручному указу Государя о предметахъ ученія въ морской академіи видно, что дѣтей учили ариѳметикѣ, геометріи, фехтъ, или пріему ружья, артиллеріи, навигаціи, фортификаціи, географіи, знанію членовъ корабельнаго гола и такелажа, рисованію, на произволеніе танцамъ для постуры (т. е. для позитуры). Впослѣдствіи къ числу предметовъ, преподававшихся въ академіи, было прибавлено еще нѣсколько морскихъ и военныхъ наукъ. Желая устроить свою морскую академію по образцу французскихъ морскихъ училищъ, основанныхъ при Людовикѣ XIV, Государь назначилъ директоромъ француза барона Сентъ-Илера. Вскорѣ (въ 1716 году) начальство надъ академіей и Московскою школой было поручено графу Андрею Артамоновичу Матвѣеву. Морская академія, сколько можно судить по данной для нея инструкціи, была уже не простая школа, а настоящее военно-учебное заведеніе. Въ ней предполагалось соблюдать правильное распредѣленіе учебныхъ занятій и полный военный порядокъ съ сохраненіемъ строгой дисциплины. Въ классахъ приказано было „никакого крику, ни шуму не чинить“, и особенно не проводить время въ разговорахъ. Для наблюденія за порядкомъ Государь приказалъ во всякомъ классѣ быть по одному дядькѣ и имѣть хлыстъ въ рукахъ. Воспитанники, или, какъ ихъ называли въ бумагахъ, „морская гвардія“, имѣли ружья, и въ академіи содержался постоянно караулъ. Преподаватели должны были являться къ своимъ занятіямъ во-время и обучать морскую гвардію „всему, что къ ихъ чину принадлежитъ, со всякимъ прилежаніемъ и лучшимъ разумнѣйшимъ образомъ“.

Несмотря на то довольно печальное положеніе, въ которое пришла морская академія вслѣдствіе недостаточности средствъ своего содержанія, общественное ея значеніе было настолько высоко, что, по свидѣтельству одного иностранца (Вебера), бывшаго тогда въ Петербургѣ, „во всемъ пространномъ россійскомъ государствѣ не было ни одной знатной фамиліи, которая бы не представляла въ академію сына или ближайшаго родственника“. Мор-

ская академія выработала много прекрасныхъ морскихъ офицеровъ и нѣсколько замѣчательныхъ людей своего времени, какъ-то: гидрографъ Нагаевъ, побѣдитель турокъ Ѳ. Ѳ. Ушаковъ, Семенъ Ивановичъ Мордвиновъ, сопутникъ Беринга ученый морякъ Алексѣй Ильичъ Чириковъ и др.

При военномъ госпиталѣ въ Москвѣ (1707 г.) учреждена хирургическая школа, при сибирскихъ горныхъ заводахъ открываются горныя училища (1721 г.), а для инородцевъ —инородческія школы.

Частныя училища. Въ царствованіе же Петра Великаго возникаютъ частныя учебныя заведенія, пансіоны, учреждаемые иностранцами, или на государственныя средства, или съ пособіемъ правительства, какъ, напримѣръ, пансіонъ француза Баро, школа Эрнеста Глюка, шведа фонъ-Вреха и др. Особенною извѣстностью пользовались послѣднія двѣ. Эрнестъ Глюкъ, бывшій прежде пасторомъ въ Лифляндіи, открываетъ въ Москвѣ въ 1703 году школу, въ которой, кромѣ философскихъ и политическихъ наукъ, преподавались новые языки — французскій и нѣмецкій, и древніе — греческій и латинскій, а также восточные языки. По приказанію царя для этой школы былъ отведенъ домъ умершаго боярина Нарышкина и Глюку выдавалось ежегодно жалованье изъ казны 3000 р. Въ Тобольскѣ была основана школа фонъ-Вреха, шведскаго офицера, попавшаго въ плѣнъ послѣ Полтавской битвы. Хотя эта школа была учреждена имъ для своихъ единовѣрцевъ, но нѣкоторые и изъ русскихъ отдавали въ нее своихъ дѣтей. Она была устроена по образцу тѣхъ піитическихъ школъ, исключительно съ религіознымъ направленіемъ, которыя организовывались въ то время въ Германіи по идеямъ профессора Франка изъ Галле. Въ Петербургѣ при оружейной канцеляріи, „ради общенародной во всякихъ художествахъ пользы противъ обычаевъ государствъ европейскихъ, зачата была небольшая академія, ради правильнаго обученія рисованія иконнаго и живописнаго и прочихъ художествъ“.

Академія наукъ. Еще во время перваго путешествія Петра Великаго за границу у него явилась мысль объ устройствѣ Академіи Наукъ. Развитію этого учрежденія особенно содѣйствовалъ германскій ученый и мыслитель Лейбницъ, который изъявилъ свою готовность быть руководителемъ этого учрежденія. Лишь черезъ 11 лѣтъ послѣ путешествія по Европѣ и сношеній съ иностранными учеными, царь рѣшился осуществить свою мысль, для чего и поручилъ своему лейбъ-медику Блументросту и Шумахеру со-

ставить проектъ русской Академіи Наукъ, который и былъ изготовленъ въ началѣ 1724 года. Разсмотрѣвъ проектъ и сдѣлавъ собственноручныя поправки, Петръ Великій приказалъ немедленно приступить къ распоряженіямъ о приглашеніи изъ-за границы ученыхъ къ поступленію на службу въ Академію. По проекту учреждаемая Петромъ Великимъ Академія Наукъ не имѣла того исключительнаго характера ученаго учрежденія, которымъ она отличается въ настоящее время; но, будучи учрежденіемъ ученымъ, она должна была преслѣдовать сверхъ того и педагогическія цѣли, для чего и предполагалось совмѣстить въ ней также университетъ и гимназію. Хотя все уже было готово къ открытію Академіи, но Петру Великому не пришлось самому осуществить свое желаніе. Академія была открыта при Екатеринѣ І-й, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ кончины царя.

Печатаніе и переводъ книгъ. Съ увеличеніемъ числа учебныхъ заведеній, съ возбужденіемъ стремленія къ образованію и усвоенію научныхъ свѣдѣній западной Европы, явилась потребность въ книгахъ, которыя съ начала XVIII в., въ видѣ оригинальныхъ и переводныхъ учебниковъ и руководствъ по разнымъ отраслямъ знаній, стали появляться въ Москвѣ и Петербургѣ и расходиться по Россіи.

Буквари. Такъ какъ въ началѣ Петровской эпохи чувствовался недостатокъ въ букваряхъ, то составленіемъ и изданіемъ ихъ стали заниматься многіе изъ лицъ, близко стоявшихъ къ школѣ. Первый букварь въ XVIII столѣтіи былъ напечатанъ въ Москвѣ въ 1701 году. Онъ составленъ ученикомъ Лихудовъ, Ѳеодоромъ Поликарповымъ, который, послѣ ихъ удаленія, былъ учителемъ въ славяно-греко-латинской академіи. Такъ какъ букварь этотъ имѣлъ цѣлью научить читать по-славянски, гречески и латински, то онъ и назывался „Треязычный букварь“. Въ этомъ букварѣ помѣщены буквы, склады и избранныя слова на означенныхъ трехъ языкахъ; также молитвы, заповѣди, статьи религіознаго и нравоучительнаго содержанія и стихи. Въ этомъ букварѣ наказаніе также рекомендуется, какъ средство для возбужденія прилежанія, и даже съ этою цѣлью помѣщены въ немъ двѣ картинки: на одной изображена классная комната съ учениками и двумя учителями; противъ одного учителя школьникъ стоитъ на колѣняхъ, а противъ другого — мальчикъ, кланяющійся въ ноги; на другой картинѣ ученикъ стоитъ передъ учителемъ на колѣняхъ, а другой

учитель бьетъ мальчика розгами. Этотъ букварь немногимъ отличался отъ предшествовавшихъ: тѣ же пріемы обученія, та же сухость и дробность учебнаго матеріала и тотъ же тяжелый языкъ; предлагаемый матеріалъ расположенъ безъ всякой системы и лишенъ образовательнаго элемента; кромѣ того, самый букварь слишкомъ обширенъ. Изъ оглавленія многихъ статей видно, что онѣ перепечатаны изъ прежнихъ старинныхъ букварей.

Въ 1704 году напечатанъ въ Москвѣ „Букварь языка словенска“, который по составу своему сходенъ съ старинными изданіями этого рода и скорѣе походитъ на краткій часословъ. Не внося никакого новаго вклада въ букварное обученіе тогдашняго времени, букварь этотъ рѣзко отличается своимъ предисловіемъ, въ которомъ много говорится противъ неучей и выставляется польза просвѣщенія.

Въ 1717 году издано въ Петербургѣ: „Юности честное зерцало, или показаніе къ житейскому обхожденію“, и, какъ сказано на заглавномъ листѣ, эта книга „напечатася повелѣніемъ Царскаго Величества“. Въ началѣ книги помѣщены: азбука, склады, цифры и краткія нравоученія изъ св. писанія; затѣмъ слѣдуютъ правила благоприличія: какъ держать себя въ церкви, передъ старшими, въ обществѣ и пр. Книгу эту должно считать первымъ букваремъ, который предназначался для мірянъ, и потому она не имѣетъ ничего общаго съ прежними изданіями. Главное содержаніе этой книги — указаніе, какъ вести себя въ обществѣ и соблюдать правила внѣшняго благоприличія; такъ, напримѣръ, даются наставленія о сохраненіи въ чистотѣ ногтей, зубовъ, говорится о томъ, чтобы не сморкать громко, не плевать и пр. Правила эти, какъ пріучавшія къ опрятности и вѣжливости, вполнѣ были умѣстны для своего времени.

Въ 1720 г. напечатанъ въ Петербургѣ по повелѣнію и подъ непосредственнымъ вліяніемъ Петра Великаго, букварь Ѳеофана Прокоповича: „Первое ученіе отрокомъ, въ немъ же буквы и слоги; таже: краткое толкованіе Законнаго Десятословія, молитвы Господней, Символа Вѣры и девяти Блаженствъ“. Соотвѣтствуя вполнѣ цѣлямъ монарха, выраженнымъ въ Духовномъ Регламентѣ, букварь этотъ былъ введенъ и распространенъ по всѣмъ школамъ и церквамъ и употреблялся при обученіи не только духовныхъ, но и мірянъ. Успѣшность букваря Прокоповича, кромѣ поддержки со стороны царя, объясняется и несомнѣнными его достоин-

ствами сравнительно съ предшествовавшими подобными книгами. Въ предисловіи говорится о важности благочестиваго воспитанія и упрекаются тѣ, которые полагаютъ, что богопочтеніе состоитъ лишь во внѣшнихъ обрядахъ и тѣлесныхъ обученіяхъ; при этомъ указывается, что умѣнье читать книги, безъ ихъ пониманья, или чтеніе неполезныхъ книгъ не только не приноситъ никакой пользы, но причиняетъ явный вредъ, особенно же когда нѣтъ страха Божія и добраго воспитанія, а если къ этому присоединяется еще самомнѣніе читающихъ, что „они вельми мудры суть“, то такіе „дерзаютъ вымышлять плевельныя ученія“. Говоря затѣмъ о прежнихъ букваряхъ, онъ упрекаетъ ихъ въ томъ, что они написаны славянскимъ высокимъ діалектомъ, а не просторѣчіемъ. Въ наставленіи къ родителямъ говорится, что ученіе должно вести сообразно съ требованіями жизни, что „отрокъ долженъ такъ обходиться, какъ учимь есть отъ Закона Божія“. Въ букварѣ избѣгаются тѣ части грамматики, которыя своими схоластическими опредѣленіями ничего не выясняли, а скорѣе туманили дѣтскую голову. Исключительное вниманіе обращено на толкованіе заповѣдей, Символа Вѣры, молитвы Господней и девяти Евангельскихъ блаженствъ, при чемъ указываются больныя стороны старорусской жизни и школы, и обличается суевѣріе. Не сочувствуя схоластической рутинѣ, Прокоповичъ избѣгаетъ въ своемъ букварѣ витіеватости, напыщенности фразъ и дурно составленныхъ виршъ; въ его книгѣ нѣтъ тѣхъ безсвязныхъ отрывочныхъ свѣдѣній, которыя нисколько не содѣйствуютъ умственному развитію. Поставивъ цѣлью — просто и понятно выяснить смыслъ основныхъ истинъ христіанской вѣры и нравственности, онъ противопоставляетъ темныя стороны жизни ясному ученію православной Церкви и этимъ старается ихъ ослабить и искоренить. Оставляя сухую мораль, не прибѣгая къ восхваленію розги, отвѣчая на вопросы и требованія своего времени, включая новыя воззрѣнія на обученіе, букварь Прокоповича и формой, и содержаніемъ превосходитъ всѣ предшествовавшіе ему буквари. Хотя и онъ не изъятъ отъ нѣкоторыхъ недостатковъ, какъ, наприм., въ немъ нѣтъ никакихъ методическихъ указаній на обученіе грамотѣ, иногда допускается несоотвѣтствующій учебнику насмѣшливый ѣдкій тонъ въ выраженіяхъ, тѣмъ не менѣе въ свое время это была одна изъ замѣчательнѣйшихъ книгъ для элементарнаго обученія.

Грамматика. Знаніе грамматики въ началѣ XVIII столѣтія

не выходило изъ предѣловъ грамматики Мелетія Смотрицкаго, составившаго свой трудъ въ началѣ XVII вѣка по образцу греческой грамматики, измѣнился только взглядъ на грамматику и возбудилось сознаніе въ необходимости имѣть основательное руководство къ познанію отечественнаго языка. Изданныя въ это время грамматики представляли или извлеченіе изъ Смотрицкаго, какова грамматика Копіевскаго, напечатанная въ 1706 году въ Голландіи, или же перепечатку грамматики Смотрицкаго, какова изданная въ Москвѣ въ 1721 году, съ предисловіемъ и незначительными перемѣнами, грамматика Ѳеодора Поликарпова. Гораздо большаго вниманія заслуживаетъ грамматика, составленная въ 1723 г. иподіакономъ Максимовымъ; хотя и онъ слѣдуетъ Смотрицкому, но у него уже видны попытки объяснить правила не только книжнаго, но и разговорнаго русскаго языка. Лишь въ сороковыхъ годахъ XVIII столѣтія, Тредьяковскій возсталъ противъ несовременности и обветшалости правилъ, заключавшихся въ грамматикѣ Смотрицкаго, которая тѣмъ не менѣе служила почти единственнымъ источникомъ грамматическихъ свѣдѣній до 1755 г., когда вышла грамматика Ломоносова.

Ариѳметика и другія математическія знанія. Со времени Петра Великаго ариѳметика не только сдѣлалась предметомъ спеціальныхъ училищъ, но и вошла въ кругъ начальнаго обученія въ духовныхъ и въ свѣтскихъ школахъ. Служившія до сихъ поръ для изображенія чиселъ славянскія буквы замѣняются ариѳметическими цифрами, которыя входятъ во всеобщее употребленіе съ начала XVIII ст. Первымъ распространителемъ ариѳметическихъ знаній былъ Фарварсонъ, учитель въ навигаціонной школѣ, составившій нѣсколько математическихъ сочиненій (Тригонометрія, Алгебра и проч.), а первая ариѳметика, напечатанная въ Москвѣ, была составлена Магнитскимъ. Благодаря этимъ ученымъ, математическія знанія стали постепенно распространяться и пріобрѣтать соотвѣтствующее имъ значеніе, тогда какъ прежде на занимающихся математикою смотрѣли, какъ на чернокнижниковъ. Даже въ царствованіе Петра Великаго этотъ взглядъ на математическія науки продолжалъ отчасти существовать, и Сухарева башня, гдѣ дѣлались астрономическія вычисленія, физическіе опыты и пр., прослыла въ народѣ, какъ мѣсто колдовства, а Брюсъ, авторъ перваго знаменитаго русскаго календаря, считался въ народѣ чернокнижникомъ. Хотя еще до появленія ариѳметики Магнитскаго

вышло въ Амстердамѣ въ 1699 году „Руковеденіе въ Ариѳметику“, изданное Копіевскимъ, но сочиненіе это не пользовалось извѣстностію, и математическія знанія стали распространяться, главнымъ образомъ, изданною въ Москвѣ въ 1703 г. ариѳметикою Магнитскаго. Ѳеодоръ Леонтьевичъ Магнитскій былъ ученикъ Московской академіи, когда тамъ еще преподавали Лихуды, затѣмъ состоялъ учителемъ въ навигаціонной школѣ, и былъ однимъ изъ образованнѣйшихъ русскихъ ученыхъ; онъ зналъ нѣсколько иностранныхъ языковъ и пользовался милостью монарха. Книга его, заглавіе которой „Ариѳметика, сирѣчь наука числительная, съ разныхъ діалектовъ на славянскій языкъ переведенная“, представляетъ родъ математической энциклопедіи, составленной по греческимъ, латинскимъ, нѣмецкимъ и прежде переведеннымъ славянскимъ источникамъ; она содержитъ въ себѣ ариѳметику, геометрію, тригонометрію, навигацію, астрономію и другія математическія науки въ приложеніи къ мореплаванію. Предисловіе къ ариѳметикѣ и посвященіе царю отличаются риторическою напыщенностью и многословіемъ. Въ его книгѣ много примѣровъ и задачъ. Хотя методъ изложенъ довольно ясно, но авторъ учитъ только производить дѣйствія, не представляя никакихъ разсужденій. Въ концѣ каждаго правила помѣщены стихи съ цѣлію поблагодарить Бога за уразумѣніе прочитаннаго и пригрозить лѣнивому ученику, или ободрить прилежнаго. Книга эта, весьма полезная для своего времени, служила долгое время учебникомъ; она же возбудила любознательность Ломоносова.

По мѣрѣ распространенія математическихъ знаній, стало увеличиваться и число печатныхъ книгъ по разнымъ отраслямъ математики: геометріи, тригонометріи, алгебрѣ, механикѣ и пр., переведенныхъ или составленныхъ по иностраннымъ образцамъ. Съ начала же этого столѣтія начинаютъ распространяться и астрономическія знанія и тѣмъ съ большимъ успѣхомъ, что самъ царь, какъ любитель астрономіи, выписалъ для астрономическихъ наблюденій очень хорошіе телескопы, инструменты и книги. Производствомъ астрономическихъ наблюденій и вычисленій занимались, главнымъ образомъ, Фарварсонъ и Брюсъ; кромѣ научнаго значенія, эти вычисленія служили матеріаломъ и для календарей, начало печатанія которыхъ принадлежитъ также этому времени. Хотя и до Петра Великаго были рукописные календари, переводимые съ польскаго или нѣмецкаго, но они состояли, главнымъ образомъ,

изъ астрологическихъ предсказаній; календарныя же свѣдѣнія, на основаніи астрономическихъ наблюденій и вычисленій, примѣнительно къ русскому государству, стали появляться лишь съ Петра Великаго. Въ 1709 году вышелъ гравированный на мѣди стѣнной календарь, извѣстный подъ именемъ Брюсова, такъ какъ онъ составлялся подъ наблюденіемъ ученаго и любимца Петра Великаго Якова Брюса. Несмотря на то, что невѣжественный народъ смотрѣлъ на Брюса, какъ на чернокнижника, тѣмъ не менѣе календарь его пользовался извѣстностью и расходился во множествѣ изданій. Хотя и въ немъ помѣщались астрологическія предсказанія, но онъ содержалъ много и полезныхъ свѣдѣній, такъ, напр., въ немъ можно было найти пасхалію, лунникъ, время восхода и захода солнца, при чемъ всѣ вычисленія сдѣланы на многіе годы. Съ этого же времени стали ежегодно издаваться календари въ Москвѣ и Петербургѣ.

Такъ какъ учрежденныя вновь училища отличались спеціальнымъ характеромъ, то соотвѣтственно тому для спеціальныхъ предметовъ, проходимыхъ въ этихъ училищахъ, были изданы многочисленныя переводныя руководства по разнымъ отраслямъ прикладныхъ знаній, какъ-то: морскому искусству, артиллеріи, механикѣ и пр. Книги эти, распространяя полезныя свѣдѣнія, необходимыя для службы государству и для практическихъ цѣлей, содѣйствовали вмѣстѣ съ тѣмъ и выработкѣ совершенно дотолѣ неизвѣстной у насъ научной терминологіи.

Историческія книги. Вмѣстѣ съ тѣмъ распространялись книги по исторіи, географіи, языкознанію и другимъ общеобразовательнымъ наукамъ. По исторіи, кромѣ переводныхъ сочиненій, сообщавшихъ свѣдѣнія о политическомъ устройствѣ государствъ, ихъ законахъ и пр., какъ, напр., переводъ „Исторіи европейскихъ государствъ“ Пуффендорфа, царь издавалъ указы и постановленія о собираніи историческихъ матеріаловъ для составленія русской исторіи, самъ писалъ историческія замѣтки о войнѣ со шведами и велъ походные журналы. Какъ весьма важный матеріалъ для изученія самой эпохи Петра Великаго, являются записки его современника Посошкова. Посошковъ, подмосковный крестьянинъ, хотя и не получилъ образованія, но отличался начитанностью, большимъ умомъ и знаніями. Сынъ его былъ въ числѣ первыхъ русскихъ людей, посланныхъ въ 1708 году за границу. Посошковъ оставилъ послѣ себя много сочиненій, обнимающихъ всѣ стороны

быта Петровской Руси; одно изъ нихъ „Проектъ о школахъ“ содержитъ много указаній о томъ, какъ поставить дѣло народнаго образованія.

Къ дѣятелямъ Петровской эпохи принадлежитъ и первый русскій исторіографъ Татищевъ. Получивъ образованіе въ Московской артиллерійской школѣ, которою въ то время завѣдывалъ математикъ и астрономъ Брюсъ, Татищевъ, занимая разныя военныя и гражданскія должности, собиралъ источники для русской исторіи, изучалъ лѣтописи, открывалъ цѣнные рукописные памятники и составилъ первую „Исторію Россіи“, которая и по настоящее время пользуется высокимъ уваженіемъ ученыхъ.

Географія. Кромѣ многихъ переводныхъ сочиненій по географіи, со времени Петра Великаго начинается въ Россіи изданіе картъ и составленіе описей разныхъ мѣстностей. Съ этою цѣлью былъ вызванъ изъ Голландіи граверъ Шюнебекъ, который гравировалъ карты, а затѣмъ являются и работы его учениковъ изъ русскихъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ производятся самостоятельныя изслѣдованія объ отдаленнѣйшихъ краяхъ Россіи съ точнымъ описаніемъ областей и провинцій всего государства, и дѣлаются разысканія достопримѣчательностей и рѣдкостей. Послѣ своей поѣздки въ Парижъ и сближенія съ тамошними учеными, между которыми былъ извѣстный географъ Делиль старшій, царь издаетъ рядъ распоряженій, клонившихся къ разъясненію тогда еще темныхъ и неизслѣдованныхъ вопросовъ въ области землевѣдѣнія и естественныхъ наукъ, и снаряжается въ Сибирь экспедиція для геодезическихъ работъ; ученики Петербургской морской академіи посылаются въ губерніи „для сочиненія ландкартъ“, и изслѣдуются минеральныя воды въ Россіи; наконецъ, по распоряженію царя отправляется въ Сибирь докторъ Мессершмидтъ —первый ученый путешественникъ, познакомившій свѣтъ съ географіей, естественною исторіей и этнографіей Сибири.

Иностранные языки. Изученіе иностранныхъ языковъ, которыхъ такъ избѣгали въ допетровской Руси, дѣлается теперь необходимымъ какъ въ виду политическихъ государственныхъ цѣлей, такъ и для пріобрѣтенья знаній, заимствуемыхъ съ Запада. Еще въ 1697 году состоялся указъ, первое правительственное распоряженіе о томъ, чтобы дѣти бояръ и иныхъ чиновъ учились итальянскому языку у братьевъ Лихудовъ, преподававшихъ тогда въ славяно-греко-латинской академіи. Первыми начальными учебниками

для изученія иностранныхъ языковъ являются книги, напечатанныя Копіевскимъ въ Голландіи, именно: славянская и латинская грамматика и вокабулы. Въ первой помѣщены „Изображенія разговоровъ къ удобнѣйшему познанію языковъ (латинскаго, нѣмецкаго и русскаго)“, въ вокабулахъ собраны различныя слова, чаще встрѣчающіяся въ разговорахъ, которыя и были занесены Поликарповымъ въ его букварѣ 1701 г. Въ 1704 г. вышелъ въ Москвѣ „Лексиконъ треязычный, сирѣчь реченій славянскихъ, еллиногреческихъ и латинскихъ сокровище“, составленный Поликарповымъ и послѣ дополненный Стефаномъ Яворскимъ, Лихудами и Рафаиломъ Краснопольскимъ. Этимъ источникомъ пользовались еще во второй половинѣ прошлаго столѣтія. Въ 1724 году напечатанъ въ Москвѣ латинскій словарь Максимовича, весьма добросовѣстно составленный, съ длиннымъ предисловіемъ, рисующимъ положеніе русскаго ученаго въ тѣ времена и современнаго языкознанія въ Россіи. Въ это же время издаются книги для изученія голландскаго, нѣмецкаго языковъ и пр. Изученію иностранныхъ языковъ, очевидно, содѣйствовало ознакомленіе съ иностранными сочиненіями, которыя съ эпохи Петра Великаго стали появляться у насъ въ литературныхъ произведеніяхъ. Переводы иностранныхъ сочиненій дѣлались обыкновенно въ славяно-греко-латинской академіи и при типографіи въ Москвѣ по распоряженію Мусина-Пушкина, начальствовавшаго надъ монастырскимъ приказомъ, по порученію царя и черезъ распоряженіе Синода и Сената. Цѣлый рядъ переводчиковъ, иностранцевъ и русскихъ, духовныхъ и свѣтскихъ ученыхъ, типографскихъ справщиковъ и учениковъ академіи, изъ лицъ высшаго сословія, изъ шведовъ, знавшихъ русскій языкъ —должны были переводить указанныя имъ сочиненія. Такимъ образомъ, въ Петровскую эпоху наша переводная литература обогащается многочисленными переводными западно-европейскими сочиненіями, что успѣшно содѣйствовало распространенію знаній по всѣмъ отраслямъ наукъ какъ въ средѣ общества, такъ и въ школѣ.

Русскія Вѣдомости. Однимъ изъ важнѣйшихъ средствъ для распространенія полезныхъ знаній и для ознакомленія съ Европою и съ своимъ отечествомъ служили „Русскія Вѣдомости“, положившія начало русской журналистикѣ и замѣнившія собою тѣ рукописные „куранты“, которые отличались характеромъ государственной тайны. Въ 1703 г. 2 января вышелъ первый листъ „Русскихъ Вѣдомостей“, которыя печатались въ количествѣ 1000 экземпляровъ,

что ясно указывало на потребность подобнаго изданія и на пробудившуюся уже въ обществѣ любознательность. Насколько эти „Вѣдомости“ удовлетворяли потребности, свидѣтельствуютъ тѣ рукописные сборники, въ которые переписывались отдѣльные номера газеты. Петръ Великій нерѣдко самъ отмѣчалъ статьи изъ иностранныхъ газетъ, назначавшіяся имъ для перевода и печатанія въ „Русскихъ Вѣдомостяхъ“. До 1711 г. „Вѣдомости“ печатались въ Москвѣ, а въ этомъ году, съ устройствомъ въ Петербургѣ типографіи, вышелъ первый номеръ этой газеты въ Петербургѣ, и съ этихъ поръ газета выходила то въ одной, то въ другой столицѣ. Съ 1725 года „Вѣдомости“ стали называться „Россійскими“, а въ 1728 г. онѣ прекратились. Въ этомъ году Академія Наукъ выпустила первый номеръ „С.-Петербургскихъ Вѣдомостей“.

Типографіи и вспомогательныя ученыя и учебныя учрежденія. Открытіе нѣсколькихъ новыхъ типографій содѣйствовало изданію многочисленныхъ появившихся въ это время книгъ, а учрежденіе библіотекъ, кунсткамеры, аптекарскаго сада и пр., служило также однимъ изъ главныхъ проводниковъ образованія въ народную массу и наглядно знакомило съ различными предметами изъ области знаній. Въ 1700 г. Петръ Великій выдалъ негоціанту голландцу Яну Тессингу грамоту съ тѣмъ, чтобы онъ завелъ въ Амстердамѣ типографію и печаталъ чертежи и книги на славянскомъ и латинскомъ языкахъ вмѣстѣ, и отдѣльно на славянскомъ и голландскомъ языкахъ, „отъ чего бы русскіе подданные много службы и прибытка могли получити и обучатися во всякихъ художествахъ и вѣдѣніяхъ“. При этомъ сдѣлано исключеніе для церковныхъ книгъ, печатаніе которыхъ должно было производиться въ Москвѣ. Составленіемъ и изданіемъ первыхъ книгъ, вышедшихъ изъ типографіи Тессинга, занялся Илья Копіевскій, довольно хорошо владѣвшій славяно-русскимъ языкомъ, который вскорѣ также завелъ въ Амстердамѣ свою типографію для печатанія русскихъ сочиненій. Изъ типографіи Тессинга и Копіевскаго вышло множество русскихъ книгъ, большею частію переводовъ иностранныхъ сочиненій или составленныхъ по образцу иностранныхъ, напр., басни Эзопа, сочиненіе Квинта Курція объ Александрѣ Македонскомъ, календари, учебники морскихъ и военныхъ наукъ, грамматика славяно-россійская, ариѳметика и пр. Особенно же стало увеличиваться число печатныхъ русскихъ книгъ со времени учрежденія въ Петербургѣ нѣсколькихъ типографій. Печатаніе русскихъ книгъ принимаетъ

все большіе размѣры; вмѣстѣ съ тѣмъ и славянская азбука начинаетъ замѣняться гражданскою. Первыя книги, печатанныя гражданскимъ шрифтомъ, были вышедшія въ 1708 году: „Геометрія, словенски землемѣріе“, и „Приклады, како пишутся комплименты“, затѣмъ стали печататься этимъ шрифтомъ и другія изданія, для чего въ Москвѣ и была учреждена „Гражданская типографія“. Такая же типографія „съ новыми литерами“ была основана и въ Петербургѣ въ 1711 году, а въ 1720 году прибавилась еще типографія при Александро-Невской лаврѣ, въ которой печатались книги славянскимъ шрифтомъ. Далѣе была основана гражданская типографія при Сенатѣ и типографія при морской академіи. Такимъ образомъ, съ этихъ поръ стали появляться книги — однѣ гражданскаго, а другія славянскаго шрифта. Славянскимъ шрифтомъ продолжали печатать книги священнаго писанія и вообще религіознаго содержанія — въ старой Московской типографіи, въ типографіи Александро-Невской лавры, Кіевской, Черниговской, Слуцкой и Могилевской. Бумага, извѣстная у насъ на Руси еще съ царствованія Іоанна ІІІ-го, выписывалась до 1723 года изъ-за границы; съ этого же года Петръ Великій повелѣлъ употреблять бумагу „русскаго дѣла“, приготовлявшуюся въ Петербургской и Дудоровской (Дудергофской) бумажныхъ фабрикахъ.

Библіотека. Извѣстная библіотека при Академіи Наукъ въ Петербургѣ замѣчательна тѣмъ, что это самое первое въ Россіи книгохранилище, которое сдѣлалось съ 1728 г. доступнымъ для общаго пользованія. Библіотека эта стала составляться изъ книгъ, вывезенныхъ изъ Остзейскаго края; затѣмъ она увеличивалась собраніями книгъ, поступившихъ въ нее послѣ смерти или опалы вельможъ, имущества которыхъ переходили въ казну (Шафировъ), а также по завѣщанію лицъ, приближенныхъ къ царю (медикъ Арескинъ). Съ цѣлью организаціи библіотеки, Петръ Великій нарочно посылалъ Шумахера, состоявшаго и библіотекаремъ, въ Голландію, Англію и Францію для пріобрѣтенія новыхъ сочиненій съ цѣлью пополнить Петербургскую библіотеку.

Кунсткамера. Одновременно съ библіотекою учреждалась и кунсткамера. Во время своего перваго путешествія по Европѣ, Петръ Великій пріобрѣталъ коллекціи разныхъ естественно-историческихъ предметовъ, которыя и присылалъ въ Россію; коллекціи эти, вмѣстѣ съ уродами и анатомическими препаратами Московской большой аптеки, помѣщались сначала въ Москвѣ, а потомъ были

перевезены въ Петербургъ, гдѣ ихъ сохраненіе было поручено Шумахеру. Эти-то „всякіе раритеты“ и послужили первымъ основаніемъ для музея Академіи Наукъ, называвшагося въ то время „кунсткамерой“. Во второе свое заграничное путешествіе Петръ Великій дѣлаетъ нѣсколько капитальныхъ пріобрѣтеній для своего собранія. Отправляя секретаря медицинской канцеляріи Шумахера за границу съ разными порученіями, касавшимися болѣе научныхъ цѣлей, царь поручилъ ему купить и нѣсколько ученыхъ коллекцій. Въ 1718 г. издается указъ, коимъ повелѣвается доставлять со всѣхъ концовъ Россіи въ кунсткамеру уродовъ (монстровъ), рѣдкостей, старинныхъ вещей и пр. За доставку такихъ предметовъ назначалось денежное вознагражденіе, а за утайку полагался штрафъ. Такимъ способомъ коллекціи кунсткамеры постоянно увеличивались новыми пріобрѣтеніями, при чемъ надолго сохранился обычай посылать въ кунсткамеру все рѣдкое и достопримѣчательное. Насколько Петръ Великій интересовался основанною имъ кунсткамерой, видно изъ того, что онъ часто посѣщалъ ее, однажды давалъ тамъ торжественную аудіенцію послу римскаго императора, и во время своихъ походовъ, какъ, напр., въ Персію, заботился объ отсылкѣ пріобрѣтенныхъ тамъ рѣдкостей; когда же Петру Великому посовѣтовали наложить плату за посѣщеніе кунсткамеры, онъ замѣтилъ, что тогда никто не будетъ посѣщать ее, и, напротивъ, опредѣлилъ особую сумму для угощенія посѣтителей.

Кромѣ того, основываются и другія научно-вспомогательныя учрежденія, напр., аптекарскій садъ, послужившій основаніемъ для извѣстнаго нынѣ Императорскаго ботаническаго сада въ Петербургѣ, анатомическій театръ, обсерваторія и пр. Такимъ образомъ, водворившіяся на Руси знанія, усвоивались не только теоретически, но и наглядно, черезъ разсмотрѣніе и изученіе самихъ предметовъ, которые, по приказанію царя, собирались какъ за границей, такъ и со всѣхъ концовъ Россіи.

Правительственныя мѣропріятія и законоположенія для распространенія образованія. Кромѣ общихъ мѣропріятій, выразившихся въ учрежденіи училищъ, въ вызовѣ изъ-за границы ученыхъ, въ отправкѣ русскихъ за границу и пр. мѣръ, Петръ Великій издавалъ многіе указы относительно способовъ распространенія образованія, вызванные потребностью самой постановки этого новаго дѣла въ нашемъ отечествѣ. При преобладавшемъ общемъ невѣжествѣ и непробудившемся еще желаніи — выйти изъ этого

состоянія, дѣти и взрослые съ ужасомъ смотрѣли на открываемыя училища и не только что не стремились въ школу, а, напротивъ, изыскивали всякія средства, чтобы избѣжать ее; такое отвращеніе отъ школы еще болѣе усиливалось вслѣдствіе тѣхъ крутыхъ мѣръ, какія въ то время практиковались въ школахъ, и той трудности ученія, которая являлась естественнымъ слѣдствіемъ недостатка хорошихъ учителей, отсутствія всякаго разумнаго метода преподаванія, невыработки научнаго языка, а также и непривычки учащихся къ умственному труду. При такой постановкѣ школы и несочувствіи къ ней общества, естественно, нельзя было ожидать добровольнаго опредѣленія дѣтей въ открываемыя училища, которыя, въ дѣйствительности, и избѣгались и дѣтьми и ихъ родителями. Для устраненія этого Петръ Великій дѣлаетъ обученіе обязательнымъ для дѣтей дворянскихъ и служилыхъ людей и для духовенства. Чтобы эта обязательность обученія неуклонно осуществлялась, принимаются настойчивыя мѣры, за правильнымъ исполненіемъ которыхъ строго наблюдаетъ правительство. Царскимъ указомъ всѣ дѣти должны были обучаться грамотѣ до 10—15 лѣтъ, для провѣрки производились экзамены, повѣрочные смотры, при чемъ дѣти, соотвѣтственно возрасту, степени знанія и состоянію, назначались въ школы, на службу, или же отпускались домой. Изъ дѣлъ и указовъ того времени видно, что дѣти дворянскія, офицерскія и прочихъ служилыхъ людей являлись на эти смотры неисправно, укрывались подъ разными видами и бродили по городамъ, „дабы свое званіе утаить“ и тѣмъ избѣжать ученія. Вслѣдствіе этого Петръ Великій принималъ различныя принудительныя мѣры; такъ, дворяне, не учившіе своихъ дѣтей грамотѣ, лишались права передавать дѣтямъ свое имущество, штрафовались денежными взысканіями, тѣмъ же молодымъ людямъ, которые не имѣли свидѣтельства „объ ученіи писемъ“, т. е. которые были неграмотны, не дозволялось вѣнчаться. Относительно духовенства хотя и не принимались такія крутыя мѣры, такъ какъ это сословіе издревле само было хранителемъ и проводникомъ образованія и грамотности, но и здѣсь указомъ 1723 г. повелѣвалось, чтобы изъ поповскихъ, дьяконовскихъ и причетниковскихъ дѣтей набирать въ школы всѣхъ тѣхъ, которыя учиться могутъ; „а которыя въ ученіи быть не похотятъ, тѣхъ имать въ школы и неволею“. Нерадивыя же и лѣнивыя, какъ лица ненужныя для духовнаго дѣла, причислялись къ податному сословію. Съ цѣлію провѣрки образованія дѣтей духовен-

ства, дѣлались разборы, при чемъ не учившіяся отдавались въ военную службу. Указомъ же 1723 года Петръ велѣлъ переписать всѣхъ молодыхъ монаховъ и собрать ихъ въ школы. Но и при всей энергіи царя, съ которою онъ преслѣдовалъ дѣло народнаго образованія, многіе изъ его указовъ не исполнялись, или исполнялись но не долго, родители употребляли разные способы, чтобы ихъ обходить, и изъ учениковъ многіе изгонялись изъ школы за тупость, или же числились въ бѣгахъ изъ школы.

Отношеніе общества къ новымъ училищамъ. Русское общество въ эпоху преобразованій Петра Великаго, не могло сразу измѣниться къ лучшему, даже подъ вліяніемъ энергичныхъ и крутыхъ мѣръ, предпринимавшихся царемъ; общество еще долгое время не только что оставалось равнодушнымъ къ новоучрежденнымъ училищамъ и относилось къ нимъ съ несочувствіемъ и недовѣріемъ, но даже всѣми средствами противодѣйствовало имъ. Родители, сами не имѣя никакого образованія, не понимая цѣли и пользы обученія, непривыкшіе къ умственному труду, смотрѣли на школу, какъ на ненужную затѣю, отторгающую отъ нихъ дѣтей, какъ на мѣсто, гдѣ ихъ дѣти, принуждаемыя къ непосильному и, по ихъ мнѣнію, безполезному дѣлу, подвергаются всякимъ лишеніямъ и наказаніямъ. Даже высшія сословія, для дѣтей которыхъ, главнымъ образомъ, и учреждались училища, не скоро могли отрѣшиться отъ укоренившихся въ нихъ невѣжественныхъ воззрѣній на воспитаніе и обученіе. Въ свою очередь, и дѣти боялись школы и относились къ ней съ отвращеніемъ, причиною котораго, главнымъ образомъ, были условія ихъ домашняго воспитанія того времени. Проживая обыкновенно въ помѣстьѣ, далеко отъ всякаго культурнаго движенія, въ средѣ своихъ невѣжественныхъ родителей, нерѣдко подъ вліяніемъ подобострастныхъ слугъ, никѣмъ не останавливаемыя, но скорѣе потворствуемыя въ своихъ дурныхъ наклонностяхъ, дѣти рано освоивались съ дурными привычками и пороками. Самовольные капризы, боярская спесь, лѣнь, отвращенье отъ труда и работы—качества, которыя рано прививались къ ребенку и дѣлали для него невыносимыми суровыя дисциплинарныя требованія школы того времени. Не привыкши къ умственному труду, не видя въ окружающихъ никакого проявленія умственной жизни, дѣти съ отвращеніемъ относились къ ученію, какъ къ занятію, требующему усиленнаго съ ихъ стороны напряженія, чтобы выйти изъ обычной для нихъ умственной неподвижности и усыпленія. Это отвращеніе

отъ книги, полученное дѣтьми еще дома, когда они учились грамотѣ у кого-либо изъ лицъ сельскаго причта, и чрезъ долгое время и съ большимъ трудомъ завершали свое обученіе механическимъ чтеніемъ, переносилось и въ школу. Ученіе въ школѣ, кромѣ многихъ другихъ неблагопріятныхъ условій, уже по самой лѣнивой природѣ учениковъ, чуждой всякой умственной дѣятельности, требовало отъ нихъ большихъ усилій и напряженій, и нерѣдко они предпочитали быть въ бѣгахъ, чѣмъ оставаться въ училищѣ за противнымъ и несроднымъ имъ трудомъ —за ученіемъ. Поэтому-то дѣти и родители такъ несочувственно относились къ школѣ и всѣми силами старались избѣгать ее, и только обязательность ученія и принудительныя мѣры заставляли подчиняться требованіямъ царя. Эта обязательность касалась, главнымъ образомъ, высшаго и средняго сословій, а также и духовенства, для которыхъ и были основаны многія училища. Хотя, съ учрежденіемъ цыфирныхъ школъ, предполагалось также сдѣлать ихъ обязательными для всего народа, но это предположеніе, какъ мы видѣли, не состоялось. Несочувствіе же простого народа къ новоучрежденнымъ училищамъ имѣло и то основаніе, что эти училища не соотвѣтствовали его воззрѣніямъ на цѣль и средства образованія: новоустроенныя школы, по своему свѣтскому характеру, не удовлетворяли требованіямъ простого русскаго человѣка, искони привыкшаго смотрѣть на грамотность, какъ только на средство для уразумѣнія слова Божія, а на школу, какъ на учрежденіе, тѣсно соединенное съ церковью, въ которомъ дѣти получали религіозно-нравственное образованіе на началахъ православной вѣры. Не имѣя для себя соотвѣтствующихъ школъ и не сочувствуя новооткрытымъ, народъ попрежнему продолжалъ учиться въ школахъ у духовенства и лицъ причта и у „мастеровъ“, по церковно-божественнымъ книгамъ на церковно-славянскомъ языкѣ. Но это были только частныя средства, осуществлявшіяся лишь при благопріятныхъ къ тому условіяхъ и только въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ; такъ, можно предполагать, что грамотные люди изъ простолюдиновъ встрѣчались чаще всего на сѣверѣ Россіи, въ губерніяхъ Новгородской, Псковской, Архангельской и Вологодской: Новгородъ и Псковъ были старинные города со многими монастырями; Архангельскъ былъ городъ портовый, гдѣ жили иностранцы, охотно нанимавшіе грамотныхъ въ амбарные смотрщики и на другія должности; Вологда была также богата монастырями и стояла на торговомъ пути

въ Новгородъ. Масса же простого народа, не имѣя соотвѣтствующей школы, не сочувствуя новымъ, не сознавая потребности образованія и не побуждаемая къ оному никакою силою, оставалась внѣ общаго образовательнаго движенія.

Такъ какъ большая часть общества еще не была проникнута сознаніемъ пользы и необходимости собственнаго образованія, то тѣмъ менѣе оно сознавало потребность образованія для низшаго сословія и не принимало въ этомъ отношеніи никакихъ мѣръ. Но и при Петрѣ Великомъ были просвѣщенные люди, считавшіе образованіе необходимымъ для крестьянскаго населенія и смотрѣвшіе на духовенство, какъ на главныхъ учителей народа. Такъ, Посошковъ, крестьянинъ-писатель, современникъ Петра Великаго, описывая безпомощность и бѣдствія крестьянъ, происходящія вслѣдствіе того, что грамотныхъ людей у нихъ нѣтъ, что всѣ они слѣпые, ничего не видятъ, не разумѣютъ, говоритъ: „не худо бы крестьянъ поневолить, чтобы они дѣтей своихъ, кои десяти лѣтъ и ниже, отдавали дьячкамъ въ наученіе грамотѣ, и науча грамотѣ, и учили бы ихъ и писать“. Также и Татищевъ, сотрудникъ Петра Великаго въ дѣлѣ его реформъ и нашъ первый исторіографъ, говоря объ отношеніи помѣщиковъ къ крестьянамъ, ставитъ на первомъ планѣ нравственное благосостояніе крестьянъ, для чего прежде всего должно быть попеченіе о благолѣпіи церкви и пріобрѣтеніи ученаго священника, „который бы своимъ еженедѣльнымъ поученіемъ и предикою (проповѣдью) къ совершенной добродѣтели крестьянъ довести могъ“; затѣмъ, по мнѣнію Татищева, слѣдуетъ забота о непремѣнномъ обученіи грамотѣ крестьянъ какъ мужского, такъ и женскаго пола, и наученье ихъ мастерствамъ. Но слова этихъ доброжелателей народа и ревнителей просвѣщенья были только отдѣльными голосами, которые были безсильны, чтобы вызвать къ жизни народную школу, необходимость которой еще не сознавалась самимъ обществомъ.

Учителя, постановка учебнаго дѣла. Такое несочувствіе общества къ школѣ, кромѣ вышесказанныхъ причинъ, обусловливалось также и недостаткомъ хорошихъ учителей, а отчасти и неблагопріятною постановкою учебно-воспитательнаго дѣла. При той низкой степени, на которой находилось образованіе въ допетровской Руси, естественно, трудно было снабдить хорошими учителями такое множество возникающихъ новыхъ школъ. Славяно-латинская академія, какъ вновь преобразованное заведеніе, не могла въ пер-

вое время удовлетворить этой потребности. Хотя нѣкоторые изъ вышедшихъ изъ академіи учениковъ, богато одаренные способностями, заняли почетныя мѣста въ ряду дѣятелей для Церкви и государства и занимали мѣста преподавателей общихъ предметовъ въ спеціальныхъ училищахъ, но большинство учениковъ, не доходя до философіи, выходили изъ академіи и поступали въ другія спеціальныя заведенія, основанныя Петромъ Великимъ; многіе же изъ малоспособныхъ выходили изъ низшихъ классовъ и поступали учителями въ пнизшія училища, которымъ скорѣе приносили вредъ, чѣмъ пользу, и надолго унизили званіе учителя. Для замѣщенія учительскихъ должностей въ цыфирныхъ школахъ, Адмиралтейская коллегія выбирала изъ подлежащихъ ея вѣдѣнію училищъ болѣе способныхъ учениковъ, знающихъ ариѳметику и геометрію, и высылала, по крайней мѣрѣ, по два человѣка въ губерніи для обученія дѣтей цыфири и геометріи. Насколько учительскій персоналъ того времени былъ неудовлетворительнымъ видно уже изъ того, что даже въ морской академіи предписывалось учителямъ „ничего не брать съ учениковъ, ни прямымъ, ниже постороннимъ способомъ, подъ штрафомъ въ четверо оное возвратить“, и ежели кто изъ учителей замѣчался двукратно во взяткахъ, то подвергался „тѣлесному наказанію“. Если присоединить къ этому еще недостатокъ знаній, требуемыхъ для элементарнаго курса, совершенное неумѣнье вести школьное дѣло, то, естественно, такіе учителя не пользовались уваженіемъ ни учениковъ, ни общества и далеко не приносили желаемой пользы. Такъ какъ у насъ совершенно не было учителей спеціальныхъ наукъ, то для этой цѣли въ первое время были приглашаемы иностранные ученые, которые вмѣстѣ съ царемъ составляли планы спеціальныхъ училищъ, а затѣмъ и оставались въ нихъ учителями.

Кромѣ недостатка въ хорошихъ учителяхъ, и самая постановка учебнаго и воспитательнаго дѣла въ новоучрежденныхъ училищахъ представляла не мало затрудненій и препятствій для успѣшности результатовъ. Вводимыя впервые въ школу неизвѣстныя ей дотолѣ научныя знанія, часто въ схоластической формѣ, которая господствовала въ то время въ западной Европѣ, съ устарѣлымъ языкомъ, съ странно переводившейся на русскій языкъ терминологіей — казались сначала чѣмъ-то чуждымъ и неестественнымъ. Потребовалось потомъ долгое время на то, чтобы нашъ литературный языкъ одолѣлъ всѣ трудности сложной научной термино-

логіи, состоявшей цѣликомъ изъ иностранныхъ словъ, греческихъ, латинскихъ, нѣмецкихъ или изъ славяно-русскихъ. Если къ этой невыработанности научнаго языка присоединить еще плохое знаніе русскаго языка учителями иностранцами, то естественно, что, по непривычности къ научному труду учениковъ и при спутанности и неясности схоластическаго метода, дѣло обученія въ школахъ не могло и быть успѣшнымъ. Школы эпохи Петра Великаго и не могутъ быть сравнены съ современными, въ которыхъ дѣло обученія обезпечено во всѣхъ отношеніяхъ, и въ наше время 13-лѣтній мальчикъ среднихъ способностей легко усваиваетъ и съ большею сознательностью тѣ предметы, надъ которыми взрослый ученикъ навигаціонной школы понапрасну убивалъ нѣсколько мѣсяцевъ постояннаго усерднаго труда; при этомъ еще нерѣдко оказывалось въ результатѣ, что большая часть его знаній состояла въ изученіи безполезныхъ пустыхъ фразъ, опредѣленій и множества научныхъ терминовъ, казавшихся наукой только для невѣжественныхъ современниковъ. Обученіе чтенію шло общепринятымъ древностью порядкомъ: начиналось азбукою, продолжалось часословомъ, псалтыремъ и оканчивалось чтеніемъ гражданской печати. Хотя со введеніемъ гражданской печати стали постепенно вводить въ употребленіе и упрощенныя названія буквъ (бе, ве, ге), но прежній способъ обученія — азбуковый — еще надолго остался. Учебный абевеговый способъ получаетъ болѣе обширное распространеніе лишь послѣ 1780 г. Степень успѣховъ опредѣлялась числомъ выученныхъ страницъ или въ псалтыри — каѳизмъ. Ариѳметика была затемнена и растянута, съ многословными опредѣленіями; въ геометріи и тригонометріи сообщались одни результаты безъ доказательствъ; подъ именемъ географіи сообщались краткія и отрывочныя свѣдѣнія изъ географіи математической.

Но, несмотря на такіе недостатки Петровской школы, несмотря на трудность усвоенія науки и неохоту къ ученію, тѣ изъ учениковъ, которые серьезно брались за науку и имѣли удовлетворительныхъ учителей, часто поражали своими быстрыми успѣхами, и не мало примѣровъ того, что юноши 18—20 лѣтъ становились въ то время разумными помощниками своихъ профессоровъ въ ихъ ученыхъ трудахъ и экспедиціяхъ, а многіе своею дѣятельностью оказали отечеству важныя услуги и на другихъ поприщахъ.

Воспитательныя мѣры. Воспитательныя мѣры въ новооткрытыхъ школахъ были строгія и состояли, главнымъ образомъ, въ

наказаніяхъ, при чемъ розга служила общеупотребительнымъ средствомъ. Даже взрослыхъ учениковъ часто подвергали тѣлеснымъ наказаніямъ; такъ, въ навигаціонной школѣ, куда большею частью поступали дѣти именитыхъ дворянъ, ученики наказывались за крупные проступки на школьномъ дворѣ плетьми; за прогульные же дни, или за „нѣты“, налагалась значительная пеня, такъ что въ 1707 году въ продолженіе пяти мѣсяцевъ набралось штрафныхъ денегъ 8,545 рублей. Въ морской академіи было приказано, чтобы въ классахъ „никакого крику, ни шуму не чинилось“, и особенно запрещалось проводить время въ разговорахъ; для наблюденія за порядкомъ царь приказалъ быть въ каждомъ классѣ по одному дядькѣ и имѣть „хлыстъ въ рукахъ, а буде кто изъ учениковъ станетъ безчинствовать, онымъ хлыстомъ бить, несмотря какой бы ученикъ фамиліи ни былъ, подъ жестокимъ наказаніемъ, кто поманитъ“, т. е. будетъ потворствовать. Такая суровая строгость, при отсутствіи другихъ воспитательныхъ мѣръ, разумѣется, не всегда достигала желаемыхъ результатовъ и нерѣдко содѣйствовала еще болѣе ненависти къ школѣ, вслѣдствіе чего многіе изъ учениковъ бѣгали изъ школы и скрывались подъ чужими именами.

Распространяя вышесказанными мѣропріятіями въ своемъ отечествѣ элементарныя и научныя знанія, Петръ Великій стремился пробудить умственныя силы своего народа и вызвать въ немъ сознаніе необходимости образованія какъ для жизни государственной, такъ и частной. Силою своего генія, ума и энергіи Петръ Великій въ короткое время поднялъ образованіе россійскаго народа на поразительную степень высоты сравнительно съ предшествовавшими эпохами и настолько упрочилъ дальнѣйшее его развитіе, что и послѣ смерти царя оно съ возрастающею силой продолжало двигаться впередъ. Заимствуя средства для постановки дѣла русскаго образованія съ Запада, великій преобразователь переноситъ на русскую почву тѣ изъ нихъ, которыя составляютъ принадлежность всего человѣчества, при чемъ въ своихъ заимствованіяхъ не рабски подражаетъ Западу, а приноравливаетъ ихъ къ дѣйствительнымъ требованіямъ и нуждамъ своего народа, къ его духу и національности. Цѣлый рядъ просвѣщенныхъ дѣятелей, современниковъ царя, энергично помогаютъ ему въ его образовательной реформѣ, а затѣмъ продолжаютъ итти указанными имъ путями. Всѣ образовательныя средства, вводимыя Петромъ Великимъ и распространяемыя его учениками, всегда соотвѣтствовали главнымъ основамъ русской жизни,

почему всѣ мѣропріятія Петра Великаго, всѣ его заимствованія съ Запада, вызывая умопросвѣщеніе русскаго народа, не поколебали и не затемнили ни православія, ни національныя чувства народа. Къ тому же иностранныя свѣтила науки и просвѣщенные люди, съ которыми царь былъ въ общеніи, совѣтами и дѣятельностью которыхъ онъ пользовался для распространенія образованія въ отечествѣ, благоговѣя передъ великимъ царемъ и его великими цѣлями, сами были далеки отъ мысли проводить путемъ науки какіе-либо скрытые интересы и имѣли только въ виду содѣйствовать царю въ его благихъ стремленіяхъ. Пользуясь наукой, какъ государственною силой, преслѣдуя преимущественно ея умственное значеніе для жизни, Петръ Великій не оставлялъ безъ вниманія и ея внутреннюю сторону, содѣйствующую общечеловѣческому развитію. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ вложилъ въ природу русскаго человѣка потребность къ образованію и уваженіе къ наукѣ. Хотя для этого царю приходилось преодолѣвать многія препятствія и затрудненія со стороны оставшейся еще грубости и невѣжества, почему онъ долженъ былъ прибѣгать иногда къ крутымъ мѣрамъ, но иныхъ средствъ и нельзя было примѣнить при томъ не только равнодушіи, но и отвращеніи къ дѣлу образованія, которое еще преобладало въ государствѣ. Благодаря этимъ средствамъ, потребность образованія сдѣлалась со временемъ привычкой, уже не нуждавшеюся ни въ обязательности, ни въ другихъ мѣрахъ.

ГЛАВА VII.

Училища при преемникахъ Петра Великаго до царствованія Екатерины Великой.

Академія Наукъ. — Академическій университетъ. — Академическая гимназія въ С.-Петербургѣ. — Московскій университетъ. — Академическая гимназія въ Москвѣ. — Гимназія въ Казани. — Духовныя школы. Духовныя семинаріи. — Управленіе и содержаніе духовныхъ семинарій. Учебно-воспитательная часть въ духовныхъ семинаріяхъ. — Кадетскіе корпуса. — Сухопутный шляхетный кадетскій корпусъ. — Морской шляхетный кадетскій корпусъ. — Гарнизонныя школы и другія спеціальныя училища. — Иностранные пансіоны. — Домашнее воспитаніе. — Мѣры побужденія къ ученію. — Воспитаніе и обученіе въ училищахъ этой эпохи.

Послѣ Петра Великаго, по мѣрѣ того какъ русскій народъ сталъ сознательнѣе относиться къ пользѣ и необходимости образованія, число новооткрытыхъ училищъ начинаетъ увеличиваться. Учрежденіе Академіи Наукъ содѣйствуетъ всестороннему научному изслѣдованію нашего отечества, а открытіе Московскаго университета вызываетъ къ жизни высшее русское образованіе. Основанныя въ эту эпоху гимназіи, совершенно новый для Россіи типъ общеобразовательныхъ средне-учебныхъ заведеній, особенно же вновь учрежденныя гимназіи при Московскомъ университетѣ, оказываютъ существенное участіе въ образованіи множества молодыхъ людей и приготовляютъ ихъ не только къ поступленію въ университетъ, но также и къ разнымъ родамъ государственной службы и другимъ общественнымъ занятіямъ. Духовныя училища, учреждаемыя по основамъ Духовнаго Регламента, увеличиваютъ собою рядъ учебныхъ заведеній, предназначенныхъ исключительно для духовнаго сословія, и царствованіе Императрицы Анны Іоанновны полагаетъ собою начало исторіи нашихъ духовныхъ семинарій. Съ учрежденіемъ же корпусовъ, предназначенныхъ для дворянъ, военное сословіе освоивается съ тѣми учебно-воспитательными средствами, которыя придаютъ новоучрежденнымъ корпусамъ характеръ общеобразовательныхъ учебныхъ заведеній.

Академія Наукъ. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ кончины Петра Великаго, при Императрицѣ Екатеринѣ I, была открыта въ Петербургѣ Академія Наукъ, организованная по проекту, утвержденному самимъ царемъ еще при его жизни. Учрежденіемъ Академіи

Петръ Великій предполагалъ достигнуть трехъ цѣлей: созданіе высшаго ученаго учрежденія, высшаго учебнаго и средне-учебнаго заведеній, дабы, какъ сказано въ указѣ, „такимъ бы образомъ одно зданіе, съ малыми убытками, тое же съ великою пользою чинило, что въ другихъ государствахъ три разныя собранія чинятъ“. По идеѣ Петра Великаго Академія Наукъ должна была соединить въ себѣ: 1) собственно Академію Наукъ, въ которой бы ученые разрабатывали научные вопросы, 2) высшее учебное заведеніе — Академическій университетъ для приготовленія молодыхъ людей къ научной и педагогической дѣятельности, и 3) Академическую гимназію для средняго и элементарнаго образованія.

Академія Наукъ, уже съ первыхъ лѣтъ своего существованія, упрочила свою извѣстность въ ученомъ мірѣ и съ успѣхомъ оправдала свое высокое значеніе какъ для науки, такъ и для славы и пользы Россіи. Императрица Екатерина I съ особою заботливостью и сочувствіемъ относилась къ новооткрытому ею учрежденію, а прибывшіе изъ-за границы, въ качествѣ академиковъ и ихъ адъюнктовъ, по выбору и приглашенію германскаго ученаго Вольфа, извѣстные европейскіе ученые (Стеллеръ, Рихманъ, Делиль, братья Бернулли, Бильфингеръ, Эйлеръ, Мюллеръ, Гмелинъ, Крафтъ, Вейтбрехтъ) своими трудами обратили на Академію вниманіе всего ученаго міра. Въ 1747 году былъ подписанъ Императрицею Елизаветою „Регламентъ Императорской Академіи Наукъ и Художествъ“, первый уставъ Академіи, такъ какъ Петръ Великій при своей жизни не успѣлъ утвердить устава, а въ послѣдующія царствованія Академія управлялась по утвердившимся въ ней обычаямъ и преданіямъ, часто также по волѣ и усмотрѣнію своихъ президентовъ и совѣтника; впрочемъ, и этотъ уставъ содержалъ въ себѣ много канцелярскихъ офиціальностей, нерѣдко крайне затруднявшихъ ученую дѣятельность академиковъ. Въ царствованіе Императрицы Елизаветы, при президентѣ Академіи графѣ Разумовскомъ, въ числѣ академиковъ стали впервые появляться и изъ русскихъ ученыхъ: кромѣ Ломоносова и Тредьяковскаго, въ это время въ числѣ академиковъ и адъюнктовъ состояли въ Академіи извѣстные наши ученые — Крашенинниковъ, Поповъ, Котельниковъ, Румовскій, Софроновъ, Красильниковъ, Козицкій, Мотонисъ и другіе. При томъ сочувствіи, которымъ пользовалась Академія со стороны царствующихъ лицъ, и при той серіозности, съ какою относились къ своему дѣлу первые академики и ихъ адъюнкты, Академія съ

полнымъ успѣхомъ выполняла свою учено-педагогическую цѣль, положенную въ основу ея дѣятельности. Научныя изысканія и труды нашихъ знаменитыхъ академиковъ внесли цѣнный вкладъ въ науку и содѣйствовали какъ увеличенію и расширенію человѣческихъ знаній, такъ и русскому просвѣщенію и образованію. Европейская наука, перенесенная въ наше отечество, при посредствѣ Академіи, стала быстро развиваться у насъ и обогащаться новыми свѣдѣніями изъ области научныхъ знаній, и вскорѣ Академія достойно вступила въ рядъ ученыхъ европейскихъ учрежденій. Особенно процвѣтала въ первое время высшая и прикладная математика, благодаря тѣмъ великимъ ученымъ математикамъ, которые въ это время состояли въ числѣ дѣятелей Академіи (Эйлеръ, Бернулли); такому процвѣтанію математическихъ наукъ въ Академіи, безъ сомнѣнія, обязаны и наши высшія и среднія учебныя заведенія своимъ преуспѣяніемъ въ математическихъ предметахъ. Когда же стали вступать въ Академію и русскіе ученые, тогда еще болѣе мы познакомились съ научною стороною нашего отечества. Русскіе академики разныхъ спеціальностей,—математики, физики, натуралисты, филологи, историки, оріенталисты и проч., преслѣдуютъ и разрабатываютъ всѣ существенно-важные вопросы для русской жизни, науки и школы, особенно же касающіеся отечественнаго языка (Ломоносовъ, Тредьяковскій), отечественной исторіи (Миллеръ, Татищевъ), естественно-историческихъ произведеній и вообще всѣхъ научныхъ сторонъ жизни нашего отечества. По распоряженію Академіи производятся геодезическія работы, составляются атласы имперіи, издаются географическіе словари, предпринимаются ученыя экспедиціи. „Путешествія“, говоритъ знаменитый географъ Риттеръ, „которыя Петербургская Академія, не щадя издержекъ, устраивала при вспомоществованіяхъ Императрицъ: Анны, Елизаветы и Екатерины II-ой, должно причислить къ самымъ блестящимъ и успѣшнымъ предпріятіямъ для науки, просвѣщенія и народнаго благополучія Россіи“. Цѣлый рядъ ученыхъ академиковъ изъ иностранцевъ и русскихъ, одушевленныхъ единственною цѣлью „быть полезнымъ россійскому государству“, предпринимаютъ далекія, трудныя и долговременныя путешествія и, всесторонне изучая россійское государство, увѣковѣчиваютъ свои имена въ исторіи науки и русскаго просвѣщенія. Къ числу такихъ путешественниковъ и изслѣдователей дальнихъ и неизвѣстныхъ странъ, обезсмертившихъ себя въ наукѣ, принадлежатъ изъ членовъ Акаде-

міи: Берингъ, Стеллеръ, Крашенинниковъ, Мюллеръ, Гмелинъ старшій, совершающіе Сибирскую экспедицію 1733—1744 года; въ царствованіе Императрицы Екатерины ІІ-й — академики Палласъ, Георги, Фалькъ, Гмелинъ младшій и цѣлый рядъ русскихъ ученыхъ путешественниковъ — Лепехинъ, Озерецковскій, Иноходцевъ, Соколовъ, Зуевъ, Севергинъ и проч. изслѣдуютъ Сибирь и другія отдаленныя части нашего отечества. Благодаря этимъ ученымъ путешественникамъ, мы сознательно познакомились со всѣми частями русскаго государства, съ богатствомъ его природныхъ произведеній, съ бытовою жизнью и языкомъ населяющихъ его народовъ. Тѣмъ выше заслуги этихъ первыхъ академиковъ, что во время своихъ дальнихъ и долгихъ путешествій, длившихся иногда до десяти лѣтъ, имъ приходилось преодолѣвать и переносить неимовѣрныя трудности и лишенія.

Кромѣ учено-педагогической дѣятельности, Академія содѣйствовала распространенію просвѣщенія посредствомъ общедоступныхъ сочиненій и періодическихъ изданій, при чемъ пришлось преодолѣвать много трудностей — создать языкъ для выраженія научныхъ понятій, заохотить общество къ чтенію и умственному труду, завести типографію, гравировальное заведеніе, переплетную мастерскую и книжную лавку. Кромѣ ученыхъ и литературныхъ сочиненій, Академіей выпускался календарь, издавались на русскомъ языкѣ переводныя сочиненія, предназначавшіяся для легкаго чтенія, особенно въ царствованіе Императрицы Елизаветы Петровны, и была устроена особая при Академіи типографія, называвшаяся новой въ отличіе отъ первоначальной, изъ которой выходили преимущественно изданія ученаго содержанія. Для переводовъ Академія обращалась къ постороннимъ лицамъ, знающимъ языки. За переводы выдавалось переводчикамъ сначала небольшое количество печатныхъ экземпляровъ, и лишь при Екатеринѣ II стали производить плату по уговору съ листа; такимъ образомъ, возникаетъ на Руси впервые вопросъ о литературной собственности и о вознагражденіи за умственный трудъ. Академія также принимаетъ на себя заботы объ усовершенствованіи отечественнаго языка. Въ виду этого, кромѣ трудовъ академиковъ въ этой области науки, учреждаются при Академіи общества изъ лицъ и ревнителей русскаго просвѣщенія, прилагающихъ свои труды для этой цѣли: такъ, въ 1735 г. при Академіи учреждается общество, называемое Россійскимъ Собраніемъ, цѣлью котораго было стараться „о возможномъ допол-

неніи русскаго языка, о его чистотѣ, красотѣ и желаемомъ потомъ совершенствѣ“. Однимъ изъ главныхъ дѣятелей этого общества былъ Тредьяковскій. Собраніе это прекратилось въ 1743 г.; мѣсто его заступилъ Переводническій Департаментъ, а затѣмъ при Екатеринѣ II возникаетъ комиссія для переводовъ, обогатившая русскую литературу многими переводными сочиненіями съ древнихъ и новыхъ языковъ.

Академическій университетъ. Академическій университетъ имѣлъ цѣлью приготовленіе молодыхъ людей для ученой и педагогической дѣятельности; но такъ какъ академики, исключительно иностранцы, неохотно занимались преподаваніемъ, то университетъ часто оставался пустымъ. Первые студенты были выписаны пзъ Германіи, въ числѣ 8 человѣкъ, изъ которыхъ пять сдѣлались впослѣдствіи извѣстными учеными. По выпускѣ этихъ студентовъ, для замѣщенія университета стали набирать молодыхъ людей изъ семинарій Александро-Невской и Новгородской, а въ особенности изъ Московской славяно-греко-латинской академіи. Когда въ концѣ царствованія Императрицы Елизаветы учебныя заведенія Академіи были поручены Ломоносову, студенты были соединены въ общежитіе и раздѣлены по тремъ факультетамъ —философскому, юридическому и медицинскому. Но во все время своего существованія университетъ не представлялъ никакого правильно организованнаго заведенія, онъ былъ извѣстенъ только по имени, оставаясь часто пустымъ, число студентовъ не превышало 20-ти, обыкновенно же менѣе; вслѣдствіе грубости нравовъ того времени обращеніе со студентами было также суровое и грубое — ихъ сѣкли, отдавали въ матросы, переводили въ гимназію. Занятія профессоровъ со студентами были болѣе поодиночкѣ; иногда студенты ходили для занятій къ нимъ на домъ. Этимъ способомъ профессора приготовляли себѣ помощниковъ и учителей для Академической гимназіи. По окончаніи курса, студенты производились прямо въ адъюнкты Академіи и посылались иногда въ германскіе университеты для дальнѣйшаго образованія.

Академическая гимназія въ С.-Петербургѣ. Первая учрежденная въ имперіи гимназія была при Академіи Наукъ. Устройство гимназіи и управленіе ею было поручено, согласно заключенному съ Академіею контракту, вызванному изъ Пруссіи профессору Байеру. Онъ раздѣлилъ гимназію на два отдѣленія: нѣмецкую школу, состоявшую изъ трехъ классовъ, и латинскую—изъ двухъ. Въ 1726 году

было принято въ гимназію 112 учениковъ, между которыми находились и дѣти извѣстныхъ фамилій. Учителями состояли нѣмцы, адъюнкты Академіи. Въ скоромъ времени число поступавшихъ въ гимназію стало значительно уменьшаться, и поэтому начали принимать дѣтей всѣхъ сословій, солдатскихъ, крестьянскихъ, мастеровыхъ и др. Съ открытіемъ въ 1732 году шляхетнаго кадетскаго корпуса гимназія стала пустѣть, такъ какъ всѣ устремились въ корпусъ, гдѣ оканчивающіе курсъ получали чины, а гимназія не давала никакихъ правъ. Въ послѣдующее время своего существованія гимназія продолжала представлять учрежденіе безъ правильной организаціи, безъ опредѣленнаго устава, при чемъ, вслѣдствіе частой перемѣны начальниковъ, и въ самой гимназіи происходили случайныя измѣненія, вводились новые предметы обученія — то латинскій, то греческій, то итальянскій, то англійскій языки, и этимъ еще болѣе увеличивалось крайнее затрудненіе найти приготовленныхъ учителей. Когда ректоромъ гимназіи былъ извѣстный русскій ученый Крашенинниковъ, то для пополненія студентовъ университета было увеличено число стипендіатовъ гимназіи до 40, при чемъ „для ободренія ихъ, чтобы они изъ одного класса въ другой скоро происходить старались“, назначено было стипендіатамъ особое мѣсячное жалованіе по классамъ, постепенно возвышавшееся отъ 1 рубля въ младшемъ нѣмецкомъ классѣ и по 3 рубля въ старшемъ латинскомъ. Но, несмотря на эти мѣры, дѣло въ гимназіи не улучшалось—многіе учителя отличались неспособностью, незнаніемъ и суровымъ обращеніемъ съ учениками; кромѣ того, они небрежно относились къ своимъ обязанностямъ. Дѣти хорошихъ семействъ смѣшивались съ дѣтьми низшихъ сословій, которыхъ было большинство, и отъ которыхъ они усвоивали себѣ дурныя привычки, почему лица высшаго сословія и избѣгали гимназію. Въ 1758 году графъ Разумовскій, поручивъ завѣдываніе ученою и учебною частью въ Академіи Ломоносову, подчинилъ ему и университетъ и гимназію. Ломоносовъ завелъ при гимназіи пансіонъ на 40 казенныхъ воспитанниковъ, число которыхъ впослѣдствіи было увеличено до 60, и устроилъ вмѣсто нѣмецкихъ нижніе русскіе классы. Но при Ломоносовѣ, заботившемся, главнымъ образомъ, о пополненіи гимназіи учениками, мало обращавшемъ вниманія на ихъ качество, учителя также не отличались достоинствами: нѣкоторые изъ учителей состояли изъ неспособныхъ и засидѣвшихся въ университетѣ студентовъ.

Московскій университетъ. Мысль объ учрежденіи въ Москвѣ русскаго университета принадлежитъ просвѣщенному вельможѣ при Дворѣ Императрицы Елизаветы Петровны, Ивану Ивановичу Шувалову. Радѣя объ образованіи своего отечества, покровительствуя ученымъ, наукамъ и искусствамъ, И. И. Шуваловъ вмѣстѣ съ Ломоносовымъ составили проектъ университета, который и былъ утвержденъ Императрицей Елизаветой Петровной 12 января 1755 года, а 29 апрѣля того же года послѣдовало открытіе Московскаго университета. Университетъ былъ открытъ съ тремя факультетами — юридическимъ, медицинскимъ и философскимъ. Студенты должны были прежде окончить курсъ въ философскомъ факультетѣ, гдѣ преобладали языки латинскій и греческій, а потомъ остаться не менѣе трехъ лѣтъ въ избранномъ ими факультетѣ. Первые профессора были выписаны изъ германскихъ университетовъ; изъ русскихъ же профессоровъ были только двое — Поповскій, профессоръ элоквенціи, бывшій ученикъ Ломоносова по русской словесности, и Барсовъ, читавшій сначала математику, а потомъ словесность. Иностранцы-профессора читали лекціи по-латыни или по-французски, и лишь въ 1767 году, по повелѣнію Императрицы Екатерины II, всѣ лекціи стали читаться на русскомъ языкѣ. Многія изъ профессорскихъ каѳедръ оставались незанятыми, и одному профессору въ началѣ существованія университета нерѣдко приходилось читать всѣ факультетскіе предметы; такъ, профессоръ Дильтей одинъ преподавалъ всѣ юридическіе предметы, а Керстенъ на медицинскомъ факультетѣ читалъ одинъ всѣ медицинскія науки. Студенты, набранные въ первое время преимущественно изъ семинаристовъ, неисправно посѣщали лекціи, а многіе выходили изъ университета до окончанія курса для поступленія на службу.

Кромѣ своихъ научно-педагогическихъ обязанностей, университетъ содѣйствовалъ дѣлу распространенія образованія и другими проявленіями своей дѣятельности, какъ-то: учрежденіемъ типографіи, книжной лавки, библіотеки, изданіемъ учебниковъ и учебныхъ пособій, изданіемъ „Московскихъ Вѣдомостей" и проч. Такъ, указомъ 8 марта 1756 года Св. Синоду предписано было всю гражданскую часть духовной типографіи со всѣми ея инструментами, гравировальными досками и книгами, напечатанными гражданскою печатью, передать Московскому университету. Университетская типографія въ этомъ же году начала снабжать университетъ и гимназіи необходимыми учебными пособіями. Профессоры опредѣлили

перепечатать Orbis pictus Коменскаго для употребленія во всѣхъ классахъ гимназій. Въ этомъ же году была открыта книжная лавка, снабжавшая университетъ и гимназіи всѣми учебными книгами и инструментами, которые выписывались изъ чужихъ краевъ. Здѣсь съ самаго начала продавалась латинская грамматика, Целларіевъ лексиконъ, латинскіе классики и другія книги по цѣнамъ довольно дешевымъ. Изданіе „Московскихъ Вѣдомостей“ при университетѣ началось въ 1756 году 26-го апрѣля; изданіемъ ихъ завѣдывали профессора словесности: Поповскій и, особенно, Барсовъ. Съ самаго начала „Московскія Вѣдомости“ сообщали русской публикѣ о всѣхъ замѣчательныхъ событіяхъ Россіи и западной Европы. Черезъ нихъ Сенатъ обнародывалъ Высочайшіе указы; университетъ извѣщалъ Москву о своихъ торжествахъ, о прибытіи новыхъ профессоровъ, объ открытіи новыхъ курсовъ, о защищеніи диссертацій, о диспутахъ между студентами; въ „Вѣдомостяхъ“ помѣщались также имена произведенныхъ въ студенты и имена исключенныхъ за нехожденіе на лекціи. Жизнь общественная и промышленная въ Москвѣ обязана была „Вѣдомостямъ“ своимъ первымъ движеніемъ. Въ 1756 же году была открыта въ университетѣ библіотека, „состоящая изъ знатнаго числа книгъ на всѣхъ почти европейскихъ языкахъ“, и съ тѣхъ поръ бывала постоянно отворена по средамъ и субботамъ отъ 2-хъ до 5-ти часовъ.

Съ самаго начала своего возникновенія, университетъ, кромѣ непосредственныхъ своихъ обязанностей по распространенію высшаго образованія, выполняетъ и тѣ правительственныя мѣропріятія, которыя имѣли цѣлью вообще педагогическое дѣло. Такъ, еще въ 1757 году на Московскій университетъ и Академію Наукъ въ Петербургѣ возлагается обязанность подвергать испытанію всѣхъ иностранцевъ, пріѣзжавшихъ въ Россію съ педагогическою цѣлью. Указомъ 6 ноября того же года была учреждена Академія Художествъ, но не какъ самостоятельное учрежденіе, а какъ отрасль университета. Академія Художествъ была зачата по мысли Шувалова, который хотѣлъ науки водворить въ отечествѣ вмѣстѣ съ искусствами, при этомъ для поступленія въ Академію предназначались преимущественно ученики разночинской гимназіи. При Императрицѣ Екатеринѣ Великой, въ 1763 году, Академія была отдѣлена отъ Московскаго университета, и президентомъ ея назначается Бецкій. Въ это время появляются русскіе живописцы,

архитекторы, скульпторы и пріобрѣтаютъ извѣстность своими работами.

Университетъ подчинялся Правительствующему Сенату, а главнымъ его начальникомъ состоялъ кураторъ, назначавшійся изъ знатныхъ особъ, пользовавшихся довѣріемъ Императрицы; посредникомъ же между кураторомъ и университетомъ былъ директоръ. Обязанностью его было, согласно данной инструкціи, править доходами университета и пещись объ его благосостояніи; учреждать вмѣстѣ съ профессорами ученіе въ гимназіяхъ и университетѣ; сноситься и вести переписки со всѣми присутственными мѣстами по дѣламъ касающимся до университета; представлять обо всемъ куратору на его утвержденіе. Первыми кураторами состояли И. И. Шуваловъ, носившій это званіе до самой своей кончины (1797 г.), и Блументростъ, первый президентъ Академіи Наукъ. Первымъ директоромъ университета былъ А. М. Аргамаковъ († 1757); послѣ него эту должность занималъ Мелиссино до 1763 года. Съ учрежденіемъ въ 1802 году министерствъ, университетъ изъ вѣдомства Правительствующаго Сената перешелъ уже въ вѣдомство министра народнаго просвѣщенія, а кураторы съ 1803 года замѣнены были попечителями; съ упраздненіемъ же должности директора университета, былъ назначаемъ ректоръ университета, предсѣдательствовавшій въ учрежденномъ тогда Правленіи университета.

Академическая гимназія въ Москвѣ. Согласно съ мыслью Ломоносова о необходимости устроить при университетѣ гимназію, И. И. Шуваловъ одновременно съ университетомъ открываетъ въ Москвѣ гимназію. Гимназія была подраздѣлена на два отдѣленія, или гимназіи, дворянскую и разночинскую. Въ первой должны были образовываться дѣти потомственныхъ и личныхъ дворянъ, въ другой же — дѣти канцелярскихъ служителей, дѣти священно- и церковно-служительскія, солдатскія, купеческія, мѣщанскія и всякихъ другихъ свободныхъ званій люди, кромѣ крѣпостныхъ. Каждую гимназію составляли четыре школы: первая — россійская, вторая — латинская; третья — первыхъ основаній математики и наукъ, четвертая — знатнѣйшихъ европейскихъ языковъ. Эта послѣдняя школа была раздѣлена на двѣ—на школу французскаго языка и школу нѣмецкую. Каждая изъ пяти школъ должна была раздѣляться на классы, а именно: въ школѣ россійской — три класса, въ латинской — три класса, въ школѣ первыхъ основаній математики и наукъ —три класса, въ школѣ французскаго языка — два класса и

въ школѣ нѣмецкой — два же класса. Охотниковъ учиться явилось множество, особенно же дворянъ, которые въ тѣ времена всѣ безъ изъятія были обязаны получать образованіе подъ опасеніемъ въ противномъ случаѣ подвергнуться строгому взысканію. Ученіе въ гимназіяхъ устроилось не вдругъ. Курсовъ, или срочнаго времени ученія, не было назначено, каждый могъ учиться въ каждомъ классѣ столь долго, сколько дозволяли ему средства, обстоятельства и его дарованія. Всякому было дозволено учиться лишь тѣмъ предметамъ, которые онъ самъ признавалъ надобными для своего образованія. Сообразно съ этой цѣлью каждый предметъ раздроблялся на разныя части, и для каждой изъ нихъ назначались и особый классъ и особый учитель. Утреннее время посвящалось изученію закона Божія, языковъ, чистописанія, а послѣобѣденное время — исторіи, географіи, математикѣ, архитектурѣ, естественной исторіи, философіи, рисованію, музыкѣ, танцамъ и фехтованію. Впослѣдствіи, съ умноженіемъ числа учившихся, необходимо увеличивалось и число учителей, такъ что одна часть предмета преподавалась въ нѣсколькихъ классахъ въ одно и то же время. Всѣ учителя одинаковыхъ классовъ проходили одну и ту же часть предмета въ одинаковомъ объемѣ, по однимъ и тѣмъ же учебнымъ руководствамъ, какъ будто бы одинъ и тотъ же учитель былъ въ цѣлой гимназіи. При такомъ распредѣленіи каждый ученикъ имѣлъ свободу учиться въ тѣхъ классахъ, которые соотвѣтствовали его предварительнымъ познаніямъ, наклонностямъ и успѣхамъ.

Университетскія гимназіи состояли подъ непосредственнымъ начальствомъ директора университета-, имѣли своего ректора и инспекторовъ, назначавшихся изъ профессоровъ. Для учениковъ гимназіи было составлено краткое наставленіе къ исполненію ихъ обязанностей, напечатанное на табеляхъ, которыя каждый ученикъ хранилъ у себя. Заданные на домъ уроки для выучиванія наизусть ученики должны были отвѣчать своимъ авдиторамъ, избиравшимся въ помощники учителя. Авдиторы же задавали и объясняли уроки новичкамъ и отсталымъ ученикамъ. Авдиторы отмѣчали успѣхи порученныхъ имъ учениковъ въ своихъ нотахъ. Учитель записывалъ и проступки дѣтей, замѣченныя во время урока; за важнѣйшіе проступки и упорную лѣнь считалось большимъ наказаніемъ лишеніе авдиторской обязанности, пересадка на низшее мѣсто и на конецъ стола или отмѣтка въ мѣсячной вѣдомости, подаваемой инспектору. Мѣрами поощрительными были: пересажи-

ваніе на высшее мѣсто, порученіе авдиторства, награда книгою, эстампомъ, прописью или нотами на публичномъ собраніи университета. Изъ учительскаго списка съ ежедневными отмѣтками составлялась къ 1-му числу каждаго мѣсяца именная вѣдомость, которая писалась на особенной бумагѣ, присылавшейся отъ инспектора къ учителямъ. На такомъ листѣ писались имена учившихся по алфавитному порядку. Въ первыхъ числахъ новаго мѣсяца эти вѣдомости профессоръ доставлялъ, учитель же самъ лично подавалъ инспектору, который по такимъ вѣдомостямъ дѣлалъ въ кондуктной книгѣ учившихся отмѣтки о самовольныхъ отлучкахъ, или отгуливаніи отъ класса, и о предосудительныхъ поступкахъ. Надзоръ за хожденіемъ своекоштныхъ учениковъ въ классы предоставлялся самимъ родителямъ или тѣмъ лицамъ, у коихъ дѣти проживали и были на рукахъ, но самъ университетъ не принималъ и не могъ принять на себя этой обязянности, исполненіе которой было бы весьма тягостно и потребовало бы денежнаго расхода. Для надзора учениковъ по классамъ и на дворѣ университета были особые чиновники, дежурные офицеры, состоявшіе подъ начальствомъ инспектора; они наблюдали за хожденіемъ учителей въ классы, прекращали и предупреждали всякія рѣзвости и шалости учениковъ, смотрѣли за опрятностью классныхъ комнатъ.

Въ концѣ перваго семестра, послѣ зимняго Николина дня, производились сперва приватные, а потомъ инспекторскіе полугодичные экзамены. Въ начальныхъ классахъ языковѣдѣнія и въ нижнихъ и среднихъ ариѳметическихъ классахъ учитель-экзаменаторъ дѣлалъ въ спискѣ назначенныхъ къ экзамену отмѣтки и представлялъ его инспектору, который въ одинъ изъ слѣдующихъ дней проходилъ по классамъ и лично экзаменовалъ дѣтей и по своимъ соображеніямъ опредѣлялъ, сообразуясь съ учительскими отмѣтками, удостоенія учениковъ къ переводу въ старшій классъ. Точно такъ же все происходило и по другимъ классамъ. Послѣднія недѣли зимняго учебнаго полугодія, въ іюнѣ, производились публичные всеобщіе экзамены. Если ученикъ оставался недоволенъ своимъ экзаменомъ у профессора, то онъ могъ подойти къ другому и еще просить себѣ экзамена, даже и послѣ могъ о томъ же просить и третьяго профессора, и ему не отказывали. Всѣ гимназическіе экзамены должны были оканчиваться, по крайней мѣрѣ, за недѣлю до Петрова дня или до публичнаго собранія, которое происходило 28 іюня или въ первыхъ числахъ іюля. За три или за четыре

дня, или и раньше, выставлялся въ сѣняхъ на стѣнѣ списокъ учениковъ, признанныхъ достойными наградъ за прилежаніе. Ученикамъ, удостоеннымъ по экзамену производства въ студенты, дарились въ день собранія передъ начатіемъ акта портупеи, а на самомъ актѣ они награждались шпагами; кромѣ того, въ царствованіе Государыни Елизаветы Петровны и Государыни Екатерины Алексѣевны казеннокоштнымъ ученикамъ изъ разночинцевъ, получившимъ званіе студента, шили ко дню торжественнаго акта темнозеленые мундиры, и студентъ разночинскаго происхожденія пріобрѣталъ права личнаго дворянина. Годичныя собранія отличались торжественностью. Въ церкви университета совершалось богослуженіе. Къ этому дню приглашались лично черезъ дежурныхъ офицеровъ, особыми печатными программами, знатнѣйшія московскія особы и сановники столицы, равно какъ профессоры, директоръ, инспекторъ и ученики. Въ концѣ акта слѣдовало пѣніе хора и раздача наградъ, какъ то: золотыхъ и серебряныхъ медалей студентамъ, серебряныхъ медалей гимназистамъ и шпагъ новопожалованнымъ студентамъ.

Обѣ гимназіи при своемъ открытіи совершенно отдѣлялись одна отъ другой, и учители и классы были разные, но при накопившемся множествѣ учениковъ и тѣ и другіе гимназисты въ одно и то же время стали учиться въ однихъ и тѣхъ же классахъ, съ тою лишь разницею, что дворяне сидѣли за одними столами, а разночинцы за другими; но и такое размѣщеніе въ классахъ недолго продолжалось и само собою уничтожилось. Внѣшнее различіе дворянъ отъ разночинцевъ удерживалось постояннѣе между гимназистами казеннокоштными. Они жили въ разныхъ комнатахъ, воспитанники благороднаго происхожденія на дворянской половинѣ, а разночинцы на другой; хотя и обѣдали въ одной столовой залѣ, но столы для дворянъ накрывались на одной сторонѣ, а для разночинцевъ на другой; была также разница для тѣхъ и другихъ въ столовой посудѣ и въ кушаньяхъ; дворяне отъ разночинцевъ отличались и по одеждѣ. Вся эта рѣзко отличавшаяся разница въ платьѣ и кушаньяхъ соблюдалась до воцаренія Павла Петровича и, наконецъ, совершенно уничтожилась.

Университетъ и гимназіи всегда помѣщались въ одномъ и томъ же зданіи и состояли подъ непосредственнымъ начальствомъ одного и того же директора. По понятіямъ московскихъ обывателей и гимназіи и университетъ сливались въ одно — учиться въ гим-

назіи то же самое значило, что и учиться въ университетѣ. Это всеобщее мнѣніе о тождествѣ университета и гимназіи въ то время было не совсѣмъ безосновательно, потому что и здѣсь и тамъ изучались почти одни и тѣ же предметы въ неодинаковомъ лишь объемѣ—въ университетѣ пространно, въ гимназіи сокращенно. Самая большая половина учившихся довольствовались однимъ лишь гимназическимъ образованіемъ, въ университетъ же поступали немногіе — особенно желавшіе посвятить себя наукамъ. Съ перваго своего основанія гимназія была поставлена на прочныхъ началахъ, первымъ ея ректоромъ былъ Шаденъ, получившій основательное филологическое образованіе въ Германіи. Шаденъ оставался ректоромъ обѣихъ Московскихъ гимназій въ теченіе 20 лѣтъ, считался основателемъ истиннаго классическаго ученія, утвержденнаго на познаніи древней словесности, и занималъ высшіе классы—греческій и латинскій, изъ которыхъ ученики гимназіи прямо производимы были въ студенты. Главными предметами изученія были древніе языки — латинскій и греческій, и новѣйшіе — французскій, нѣмецкій и италіанскій. Въ 1806 году гимназіи было дано чисто педагогическое назначеніе — приготовлять молодыхъ людей къ поступленію въ университетъ. Въ 1812 году, послѣ пожара, истребившаго университетъ, гимназія болѣе не возстановлялась, такъ какъ въ 1804 году была учреждена новая губернская гимназія въ Москвѣ, и затѣмъ послѣдовало открытіе другихъ гимназій во всѣхъ губернскихъ округахъ.

Такимъ образомъ, университетская гимназія получила и полвѣка сохраняла особенный свой обликъ, соотвѣтственный духу, свойству и тогдашнимъ требованіямъ русскаго народа и правительства, обликъ во многомъ несходный съ училищами иностранными и нѣсколько отличный отъ характера нынѣшнихъ русскихъ гимназій.

Гимназія въ Казани. Вслѣдствіе представленія Московскаго университета въ 1758-мъ году о недостаточности двухъ гимназій, въ Москвѣ и Петербургѣ, для университетовъ Московскаго и Академическаго, послѣдовалъ въ томъ же году указъ объ открытіи гимназіи въ Казани. При открытіи гимназіи въ январѣ 1759 года поступило въ нее только 14 учениковъ и между ними Г. Р. Державинъ; въ теченіе слѣдующихъ мѣсяцевъ число ихъ увеличилось до 111. Казанская гимназія была поставлена въ зависимость отъ Московскаго университета, который и доставилъ ей

нѣсколькихъ преподавателей изъ окончившихъ въ немъ студентовъ. Организація этого заведенія не была такъ успѣшна, какъ Московской гимназіи — начальники гимназіи часто мѣнялись, выборъ ихъ не всегда былъ удаченъ, въ учителяхъ чувствовался недостатокъ, успѣхи учениковъ были слабы. Въ 1786 году гимназія была преобразована въ главное народное училище, но по указу 1797 года была вновь возстановлена.

Духовныя школы. Послѣ смерти Петра Великаго просвѣтительная дѣятельность правительства замѣтно ослабѣла. Заведеніе новыхъ духовныхъ школъ сдѣлалось рѣдкостью, даже нѣкоторыя изъ заведенныхъ прежде быстро устремились къ упадку, напр., въ Ростовѣ, Ярославлѣ, Вологдѣ и т. п. Но вмѣстѣ съ тѣмъ встрѣчаются факты просвѣтительной ревности нѣкоторыхъ изъ образованныхъ архіереевъ, большею частью изъ малороссовъ. Такъ, въ 1725 году ревнитель духовнаго просвѣщенія Рафаилъ Заборовскій открылъ новую школу въ Псковской епархіи, собравъ въ нее 58 учениковъ. Въ 1726 году бѣлогородскій епископъ Епифаній Тихорскій, извѣстный уже основаніемъ архіерейской Бѣлогородской школы съ низшимъ курсомъ, завелъ новое высшее училище въ Харьковѣ, которое нѣсколько времени спустя стало извѣстно подъ славнымъ въ свое время именемъ Харьковскаго коллегіума. Мѣстомъ для школы былъ назначенъ домъ при Покровской церкви, которая тогда же обращена въ монастырскую. Въ 1727 году коллегіумъ состоялъ уже изъ 8-ми классовъ до философіи включительно и имѣлъ 420 учениковъ. Какъ и всѣ юго-западныя школы, онъ былъ заведеніемъ всесословнымъ и содержался не столько на церковныя, сколько на общественныя средства. Учителя его были всѣ изъ монаховъ, кромѣ одного иподіакона, который училъ въ низшемъ славянскомъ классѣ. Въ Иркутскѣ, гдѣ прежде заведена была по указу Синода одна миссіонерская монгольская школа при Вознесенскомъ монастырѣ, святитель иркутскій Иннокентій Кульчицкій открылъ вновь при этой школѣ церковно-славянское ученіе и увеличилъ число учениковъ до 32. Школа послѣ этого получила обычный характеръ архіерейской, хотя продолжала оставаться всесословною. Святитель улучшилъ ея помѣщеніе, увеличилъ жалованье учителямъ и до самой смерти усердно снабжалъ ее всѣмъ нужнымъ для ея содержанія. Послѣ его смерти школа пришла въ большой упадокъ, отъ котораго поддержалъ ее потомъ другой образованный иркутскій архіерей Иннокентій Неруновичъ.

Благодаря дѣятельности подобныхъ архіереевъ, ревнителей духовнаго просвѣщенія, получали новое оживленіе и прежнія школы, а закрывшіяся снова возстановлялись. Такъ, когда послѣ Сильвестра Холмскаго, начавшаго дѣло объ основаніи Рязанской школы, но не открывавшаго въ ней ученія за недостаткомъ учителей, въ Рязанскую епархію пріѣхалъ новый архіерей, извѣстный Гавріилъ Бужинскій, школа въ одинъ годъ увеличилась съ 70 учениковъ до 269. Изъ Новгорода въ нее явилось три учителя. Въ курсъ школы, какъ у всѣхъ архіереевъ малороссовъ, немедленно былъ введенъ латинскій инвентарь. Особенно Смоленская школа, запущенная при Сильвестрѣ Холмскомъ, снова стала поправляться съ поступленіемъ на Смоленскую каѳедру въ 1728 году Гедеона Вишневскаго, который немедленно ввелъ въ нее латинское ученіе. Въ 1729 году архіерей Варлаамъ Леницкій завелъ въ Астрахани латинскую школу; въ 1729 же году распущенная въ Вологдѣ школа была снова открыта архіереемъ Аѳанасіемъ Кондоиди.

Такимъ образомъ, судьба школъ вполнѣ зависѣла отъ личностей, стоявшихъ во главѣ епархіальной администраціи, и измѣнялась вмѣстѣ съ ихъ перемѣной.

Духовныя семинаріи. Въ царствованіе Анны Іоанновны, въ манифестѣ 1730 года, велѣно было учредить духовныя школы по всѣмъ епархіямъ, послѣ чего начались усиленныя хлопоты о школахъ,—собирали учениковъ, устанавливали болѣе или менѣе прочныя средства къ ихъ содержанію, отыскивали учителей, расширяли училищные курсы введеніемъ предметовъ средняго образованія и преобразовывали ихъ на юго-западный манеръ. Съ самаго начала 1730-хъ годовъ архіерейскія школы одна за другой усвоиваютъ себѣ даже новое названіе „семинарій“, обозначавшихъ новое ихъ значеніе, какъ среднихъ учебныхъ заведеній, въ отличіе отъ низшихъ школъ грамотности. По мѣрѣ расширенія ихъ курсовъ чрезъ введеніе латинскаго языка и высшихъ наукъ, все рѣзче опредѣлялось ихъ сословное значеніе, какъ школъ назначенныхъ спеціально для обученія духовныхъ дѣтей въ надежду священства. Царствованіе Анны Іоанновны должно считаться важною эпохой въ исторіи духовнаго образованія, съ которой начинается собственно исторія нашихъ духовныхъ семинарій. Въ первые годы царствованія Анны Іоанновны, по епархіямъ на архіерейскихъ постахъ, вездѣ появились малороссы, и повсюду принялись за свою обычную просвѣтительную дѣятельность. Они стали вводить въ подвѣдомыя

имъ школы привычное латинское образованіе и преобразовывать ихъ по кіевскому образцу. Въ теченіе упоминаемаго царствованія это преобразованіе обняло собою всѣ русскія духовныя школы, но на великорусской почвѣ никакъ не прививалась общесословность школьнаго обученія, и великорусская духовная школа съ самаго начала своего существованія являлась съ полными задатками школы сословно-спеціальной.

Въ 1737 году вышелъ синодальный указъ о школахъ, въ которомъ Св. Синодъ, между прочимъ, изъявлялъ намѣреніе подчинить ихъ своему собственному контролю и высказывалъ о неудобствѣ ихъ низменной постановки въ исключительномъ завѣдываніи однихъ только мѣстныхъ епархіальныхъ властей. Въ сентябрѣ того же 1737 года вышелъ именной указъ, которымъ прямо предписывалось заведеніе духовныхъ школъ въ объемѣ семинарій: духовныхъ дѣтей велѣно „обучать на россійскомъ языкѣ грамотѣ, а потомъ грамматикѣ и риторикѣ и др. высшихъ наукъ........". Въ томъ же году вышелъ указъ, въ которомъ для учениковъ, обучившихся въ семинаріяхъ латинскаго и греческаго діалекта и другихъ высшихъ наукъ, опредѣлялись служебныя права и вмѣстѣ обязательность какой-нибудь, духовной или гражданской службы; отъ службы военной эти обучившіяся дѣти духовенства освобождались. Въ издававшихся послѣ указахъ постоянно говорилось о важности духовнаго образованія и повторялись строгія внушенія касательно его распространенія духовнымъ начальствамъ. Также правительство указывало и на многочисленныхъ въ имперіи „невѣрныхъ" инородцевъ, „которыхъ легко можно привесть ученіемъ святымъ въ вѣру Христову, если бы ученые священники были, и архіереи бы въ епархіяхъ къ тому тщаніе и прилежность по своему званію имѣли". Въ указѣ 1738 года поднятъ важный вопросъ объ опредѣленіи духовныхъ школъ штатами, но какъ ни торопился Синодъ составленіемъ проекта объ этихъ штатахъ, эта мысль не была осуществлена при Аннѣ Іоанновнѣ. Полный отвѣтъ на этотъ вопросъ явился уже во второй половинѣ XVIII столѣтія. Въ 1737 г. начались также усиленные разборы духовенства, которые имѣли въ виду и очищеніе духовнаго чина отъ необразованныхъ и вообще недостойныхъ людей.

На первомъ планѣ въ ряду наиболѣе видныхъ въ просвѣтительномъ отношеніи архіереевъ этого времени стоитъ самъ Ѳеофанъ Прокоповичъ, школа котораго въ Петербургѣ считалась

образцовою, хотя съ курсомъ не спеціально-духовнымъ. Невская семинарія, благодаря сильному вліянію въ административной сферѣ Ѳеофана Прокоповича, тоже стояла высоко сравнительно съ другими; преобразованіе ея въ славяно-греко-латинскую семинарію послѣдовало еще въ концѣ 1725 года. Счастіе особенно благопріятствовало этой семинаріи какъ вслѣдствіе ея столичнаго значенія, такъ и благодаря просвѣщенному вниманію къ ней Св. Синода и настоятелей Невскаго монастыря, въ вѣдѣніи котораго она состояла. По благопріятной обстановкѣ, сильной поддержкѣ и богатству матеріальныхъ средствъ, съ ней могла сравняться только семинарія Харьковская, благодаря покровительству и щедрости князя М. М. Голицына, а въ 1731 году Императрица утвердила на вѣчныя* времена всѣ права и преимущества семинаріи, ограждавшія ее отъ обидъ и притѣсненій со стороны всякаго чина и званія людей. Вскорѣ въ семинаріи открылся высшій богословскій классъ, и она начала постоянно называться коллегіумомъ. Лучшіе студенты коллегіума съ самаго начала его существованія отправлялись для приготовленія къ учительскимъ мѣстамъ за границу; также вызывались учителя изъ иностранныхъ училищъ. Благодаря этимъ благопріятнымъ условіямъ Харьковскій коллегіумъ сдѣлался образцовымъ училищемъ на югѣ, первымъ послѣ Кіевской академіи, и далеко превзошелъ старѣйшую его южную семинарію Черниговскую, которая прежде называлась коллегіумомъ, но не успѣла завести у себя высшихъ классовъ въ описываемое время и остановилась въ своемъ развитіи на риторикѣ. За исключеніемъ Невской и Харьковской школъ, всѣ другія школы по епархіямъ преобразовывались въ семинаріи и расширяли свои курсы при самой бѣдной обстановкѣ. Раньше другихъ въ 1730 г. преобразована была славяно-россійская школа въ Холмогорахъ. Впослѣдствіи объ устройствѣ ея особенно заботился Германъ Копцевичъ, бывшій ректоръ Московской академіи, тотъ самый, который въ 1728 году принялъ въ академіи на свою отвѣтственность геніальнаго рыбака Ломоносова. Въ томъ же году архіереемъ Аѳанасіемъ Кондоиди заведена Вологодская семинарія, также съ латинскимъ языкомъ. Съ 1740 г. число учителей въ ней умножилось пріѣзжими кіевлянами, и семинарія получила прочное существованіе. Въ 1731 г. была преобразована въ семинарію Коломенская школа, также сначала съ латинскимъ языкомъ, а затѣмъ въ нее были вызваны учителя изъ Кіева. Въ 1733 году псковскій архіепископъ Варлаамъ

Леницкій открылъ въ своей школѣ первый латинскій классъ, и, къ концу своего управленія епархіей, онъ довелъ обученіе до философскаго класса, послѣ чего она сдѣлалась одною изъ самыхъ полныхъ семинарій, съ двумястами учениковъ. Въ томъ же 1733 г. была открыта семинарія въ Казани. Съ назначеніемъ въ Казань въ 1732 году архіерея Иларіона Рогалевскаго, школьное дѣло живо подвинулось впередъ —онъ завелъ латинское обученіе, вызвалъ изъ Кіева двоихъ учителей, которые немедленно завели въ школѣ кіевскіе порядки, и архіерейская школа была обращена въ семинарію. Въ 1735 году, когда пріѣхалъ архіерей Гавріилъ, изъ великоруссовъ стариннаго направленія, семинарія стала упадать, и ученики были распущены. Въ 1737 г. поручено было школу въ Казани возстановить попрежнему. Со временемъ семинарія была возстановлена въ прежнемъ видѣ. Въ Вятской епархіи архіерейская школа была превращена въ семинарію въ 1735 г. Въ 1738 г. началось преобразованіе Нижегородской архіерейской школы, доселѣ остававшейся съ двумя только классами — славяно-россійскимъ и эллино-греческимъ, и дававшей своимъ питомцамъ старинное образованіе эллино-славянскаго типа, любимаго архіереями великоруссами. Затѣмъ былъ открытъ и третій грамматическій классъ славяно-латинскій, а послѣ открыты до восьми низшихъ школъ. Въ 1738 же году открыта семинарія въ Устюгѣ, только съ низшими классами, и въ томъ же году въ Переяславлѣ устроена семинарія по южно-русскому типу. Въ 1739 г. по именному указу Императрицы Анны Іоанновны учреждена Крутицкая семинарія, сначала въ городѣ Вязьмѣ, а затѣмъ она переведена въ Москву на Крутицкій архіерейскій дворъ. Въ томъ же году преобразована въ семинарію Тверская школа съ эллино-славянскою грамматикой, а затѣмъ было введено и латинское ученіе, и въ 1740-хъ годахъ заведены въ семинаріи всѣ классы до философіи включительно. Для преподаванія новыхъ предметовъ, были выписаны изъ Кіева учителя; въ томъ же году началось прочное существованіе Рязанской семинаріи, которая доселѣ имѣла очень непостоянную судьбу. Въ 1740 г. открыта семинарія въ Новгородѣ; обучать въ ней велѣно „латинскаго, эллино-греческаго, и аще возможно, и еврейскаго языковъ, начавъ отъ грамматики даже до риторики, философіи и ѳеологіи“. Для учениковъ малоспособныхъ былъ открытъ ремесленный классъ, гдѣ предположено обучать иконописному искусству. Кромѣ перечисленныхъ школъ, были еще двѣ школы, кото-

рыя образовались по семинарскому типу еще раньше: школы— Черниговская и Смоленская. Такимъ образомъ, всѣхъ семинарій къ началу 1740-хъ годовъ насчитывается до 17, за исключеніемъ низшихъ школъ. Эти низшія, славяно-россійскія, а по мѣстамъ и славяно-латинскія, школы съ заведеніемъ семинарій потеряли свое прежнее значеніе, какое онѣ имѣли, когда сами замѣняли семинаріи.

Въ ноябрѣ 1741 года взошла на престолъ Императрица Елизавета Петровна. Новая Государыня была любительницей духовнаго просвѣщенія; къ духовнымъ школамъ она оказывала рѣдкую внимательность. Въ 1743 году Императрица посѣтила Невскій монастырь и была торжественно встрѣчена здѣсь воспитанниками семинаріи. При этомъ она соизволила повелѣть, чтобы диспуты, въ случаѣ ихъ назначенія въ семинаріи, не были производимы безъ ея Высочайшаго присутствія. Вскорѣ она, дѣйствительно, была на одномъ такомъ диспутѣ вмѣстѣ съ В. К. Наслѣдникомъ Петромъ Ѳеодоровичемъ. По ея именному указу въ Троицкой лаврѣ было ускорено открытіе новой семинаріи, предпринятое еще въ 1738 г. Нерѣдко посѣщая лавру, иногда раза по три въ годъ, она всегда оказывала семинаріи свое милостивое вниманіе и имѣла ее подъ своимъ Высочайшимъ покровительствомъ.

Подъ руководствомъ ученыхъ малороссовъ, подъ конецъ царствованія Елизаветы Петровны, успѣло воспитаться цѣлое поколѣніе великорусскихъ молодыхъ людей, которые сами начали выступать на просвѣтительное поприще.

Первою семинаріей, открытою въ царствованіе Елизаветы Петровны, въ 1742 году была Троицкая. Она поставлена была въ ближайшую связь съ лаврой, въ которой помѣщалась, и отъ которой получала свое содержаніе. Классы ея доведены были до богословія включительно. Въ 1745 году была открыта Воронежская семинарія, основанная въ видѣ латинской школы еще въ 1731 г., но потомъ закрытая. Архіерей Ѳеофилактъ не только возобновилъ въ Воронежѣ прервавшееся ученіе, но и организовалъ Воронежскую школу въ видѣ семинаріи. Первоначально были заведены низшіе классы: русскій, латинскій и пѣвческій. Развитіе семинаріи остановилось на долгое время на риторическомъ классѣ, до 70 годовъ XVIII столѣтія. Наконецъ, совершенно прекратилось латинское ученіе и оставалось одно славяно-русское, которое преподавалось въ двухъ школахъ: при архіерейскомъ домѣ и въ г. Острогожскѣ. Семинарія снова поднялась изъ упадка уже въ

1760 годахъ. Въ 1744 году началось преобразованіе въ семинарію Тобольской школы, которая все еще оставалась при одномъ элементарномъ славяно-россійскомъ обученіи. Со временемъ семинарія эта достигла до философскаго класса включительно. Въ 1747 г. Арсеній Маціевичъ, управлявшій Ростовскою епархіей, открылъ семинарію въ Ярославлѣ; въ этомъ же году основана семинарія въ Костромѣ; до 1757 года семинарія успѣла дойти уже до риторики. Съ вызовомъ новыхъ учителей изъ Кіева курсъ семинаріи въ 60-хъ годахъ заключалъ въ себѣ уже всѣ классы и съ богословіемъ. Въ 1750 г. была открыта семинарія во Владимирѣ. Курсъ ея заканчивался классомъ риторики. Въ 1753 г. заведена была семинарія въ Переяславлѣ Залѣсскомъ. Семинарія эта скоро достигла до степени одного изъ наиболѣе устроенныхъ духовныхъ училищъ. Въ 1757 г. преосв. Георгій Конисскій основалъ семинарію Могилевскую. Особенныя нужды православной Церкви въ Бѣлорусской епархіи, обурѣваемой католическимъ уніатскимъ гоненіемъ, было причиною того, что правительство явилось особенно щедрымъ къ новой семинаріи и назначило ей ежегодный окладъ въ 400 рублей.

Къ 1764 г., ко времени учрежденія духовныхъ штатовъ, семинарій считалось 26, а учениковъ 6000; тогда какъ при Аннѣ Іоанновнѣ число учащихся простиралось всего до 2589. Въ это число 6000 входили также ученики низшихъ школъ, заведеніе которыхъ все усиливалось по мѣрѣ распространенія семинарскаго образованія и числа учащихся въ семинаріяхъ. Къ числу низшихъ школъ относятся отчасти и инородческія школы Казанской епархіи, такъ какъ курсъ этихъ школъ былъ преимущественно духовнаго характера, и воспитанники ихъ, если не всѣ, то многіе получали послѣ церковныя должности.

Управленіе и содержаніе духовныхъ семинарій. Вся административная дѣятельность Св. Синода въ отношеніи къ духовнымъ школамъ ограничивалась только тѣмъ, что онъ побуждалъ епархіальныя начальства заводить ихъ, и тѣмъ контролемъ надъ отношеніями къ нимъ архіереевъ, о которомъ говорилось въ Д. Регламентѣ. Школа духовная, получившая спеціальное назначеніе воспитывать духовныхъ дѣтей въ надежду священства, была отдана въ полное распоряженіе архіереевъ, архіерей ее устраивалъ, онъ же изыскивалъ для нее всѣ матеріальныя и учебныя средства; семинарія обыкновенно и называлась архіерейскою. Посредствующимъ звеномъ между архіереемъ и семинаріей обыкновенно была мѣстная

консисторія. До 1740 годовъ семинаріи большею частью вовсе не имѣли особаго организованнаго внутренняго управленія. Ближайшее наблюденіе за семинаріями поручалось самимъ учителямъ, а надъ ними непосредственно начальствовала консисторія. Особые ректоры были въ однѣхъ академіяхъ. Съ 1740 годовъ по всѣмъ епархіямъ организовываются внутреннія школьныя управленія въ формѣ семинарскихъ конторъ; во главѣ конторы обыкновенно стоялъ интендантъ, лицо большею частью свѣтское, завѣдывавшее дѣлами семинарской экономіи. Во многихъ семинаріяхъ назначался еще вмѣстѣ съ интендантомъ префектъ изъ духовныхъ лицъ, которому поручалась вся учебно-воспитательная часть.

Какъ извѣстно, при Императрицѣ Аннѣ возникла мысль о снабженіи школъ постоянными штатными окладами изъ доходовъ съ церковныхъ имѣній, при чемъ эти имѣнія были отобраны правительствомъ въ общее завѣдываніе коллегіи экономіи. Штатные оклады успѣли тогда получить только двѣ семинаріи Петербургская и Новгородская. При Императрицѣ Елизаветѣ Петровнѣ въ 1744 году церковныя вотчины снова были возвращены въ управленіе духовныхъ властей, а вмѣстѣ съ тѣмъ уничтожался главный поводъ хлопотать о назначеніи училищныхъ штатовъ. Съ возвращеніемъ вотчинъ духовенству всѣ издержки на поддержаніе разнаго рода учрежденій по духовному вѣдомству возлагались опять на само же духовное вѣдомство, а правительство затѣмъ слагало съ себя всякое попеченіе.

Такимъ образомъ, содержаніе духовныхъ школъ во все описываемое время исключительно зависѣло отъ мѣстныхъ одиночныхъ средствъ каждой епархіи, отъ ихъ количества и отъ степени умѣнія и энергіи епархіальныхъ властей пользоваться ими на пользу духовнаго образованія.

Въ началѣ существованія духовныхъ школъ ученики почти вездѣ содержались на счетъ самихъ школъ. Потомъ, чѣмъ болѣе образованіе распространялось среди духовенства и чѣмъ болѣе семинаріи стали наполняться учащимися, тѣмъ болѣе содержаніе ихъ „туне“ стало дѣлаться невозможнымъ и даже стѣснительнымъ. Ученики семинарій были раздѣлены на казеннокоштныхъ, или бурсаковъ, и своекоштныхъ. Жизнь воспитанниковъ своекоштныхъ, была скуднѣе и бѣдственнѣе, чѣмъ жизнь бурсаковъ, обезпеченныхъ, по крайней мѣрѣ, какимъ ни на-есть кормомъ и пріютомъ. Самымъ употребительнымъ средствомъ для облегченія со-

держанія своекоштныхъ учениковъ въ семинаріяхъ было зачисленіе за ними церковныхъ мѣстъ, выродившееся изъ обычая наслѣдственности этихъ мѣстъ; также такъ —называвшіяся кондиціи, состоявшія въ обученіи учениками дѣтей разныхъ городскихъ священнослужителей, дворянъ и другихъ болѣе достаточныхъ обывателей. Нужда заставляла бѣдныхъ учениковъ и самихъ изобрѣтать разныя средства къ снисканію себѣ пропитанія: многіе добывали себѣ кусокъ хлѣба перепиской книгъ и рукописей. Также случалось, что ученики поступали въ письмоводители къ разнымъ начальственнымъ лицамъ. Съ этою же цѣлью поступали они въ услуженіе, или нанимались на черныя работы: такъ, у начальниковъ и у учителей духовныхъ школъ прислуга всегда состояла изъ бѣдныхъ учениковъ, а славный Ломоносовъ, учась въ Московской академіи, былъ келейникомъ у одного изъ заиконоспасскихъ монаховъ. Наконецъ, весьма распространеннымъ способомъ для добыванія пропитанія у школяровъ были разнаго рода поборы по добрымъ людямъ; сюда относятся суплики или славленья учениковъ со звѣздою и вертепомъ на Рождество и Пасху, перешедшія сначала изъ Польши въ кіевскія школы, потомъ уже распространившіяся по всей Россіи. Многіе изъ учениковъ выпрашивали себѣ на пропитаніе черезъ сборы и испрашиваніемъ подаянія. Даже архіереи жаловались, что и въ великорусскихъ епархіяхъ, не только въ однѣхъ южно-русскихъ школахъ, ученики ходили наподобіе „сущихъ нищихъ, выпрашивая себѣ дневной пищи“.

Предоставленная въ полное распоряженіе епархіальной власти и обязанная своимъ матеріальнымъ обезпеченіемъ исключительно сословнымъ средствамъ духовенства, духовная школа быстро развивалась въ томъ же сословномъ направленіи, начало котораго уже сдѣлано при Петрѣ, и усиливала свой замкнутый характеръ. Хотя всѣ духовныя лица стремились къ тому, чтобы образовывать своихъ дѣтей, но школьное обученіе все еще приходилось навязывать силой. Отцы и матери большею частью разставались съ прискорбіемъ и тяжкою грустью съ дѣтьми, когда ихъ отдавали въ семинарію. Одною изъ сильныхъ мѣръ привлеченія дѣтей духовенства въ школы было устраненіе неученыхъ кандидатовъ священства отъ посвященія къ просимымъ ими мѣстамъ. Въ нѣкоторыхъ епархіяхъ архіереи старались достигнуть своей цѣли, стѣсняя слишкомъ свободный доступъ къ причетническимъ должностямъ. Прямыя мѣры къ привлеченію дѣтей духовенства въ школы остава-

лись въ основныхъ чертахъ тѣ же, какія намѣчены были при Петрѣ Великомъ, и состояли въ переписи всѣхъ достигшихъ извѣстнаго возраста дѣтей священно- и церковно-служителей, разсылки призывныхъ списковъ къ явкѣ ихъ на смотръ и принудительныхъ наборовъ къ ученію. Благодаря указамъ правительства, особенно 1730-хъ годовъ, и благодаря мѣстнымъ распоряженіямъ епархіальныхъ начальствъ, мѣры эти въ описываемое время получили полное развитіе во всѣхъ подробностяхъ. Для собиранія дѣтей, нерѣдко по епархіямъ отправлялись нарочные разсыльники. Въ случаѣ безуспѣшности мѣръ привлеченія духовныхъ дѣтей въ школы, епархіальныя начальства употребляли карательныя мѣры, направленныя какъ противъ дѣтей, такъ и противъ ихъ отцовъ. Для дѣтей важнѣйшимъ наказаніемъ за неученіе было лишеніе правъ духовнаго званія чрезъ отдачу въ подушный окладъ или въ солдатство. Въ случаѣ побѣговъ отъ школы, ученики подвергались болѣе или менѣе жестокимъ тѣлеснымъ наказаніямъ. Несмотря на всѣ страхи, бѣгство отъ ученія доходило въ семинаріяхъ до какихъ-то повальныхъ размѣровъ. Изъ карательныхъ мѣръ, направленныхъ противъ отцовъ за непредставленіе дѣтей къ смотрамъ, были: тѣлесныя наказанія и лишеніе должностей, а чаще всего денежные штрафы.

Состояніе учебно-воспитательной части въ духовныхъ семинаріяхъ. Закрытый характеръ духовныхъ школъ поддерживался вездѣ, гдѣ было можно завести обширныя ученическія общежитія, при чемъ правило Регламента, запрещавшее отпускать учениковъ на вакаты, примѣнялось къ дѣлу весьма строго. Отпускъ учениковъ въ новыхъ семинаріяхъ въ первый вакатъ оттягивался обыкновенно на нѣсколько лѣтъ. Отпускъ дозволялся на одинъ только мѣсяцъ —августъ. Отпускаемые ученики снабжались паспортомъ. Воспитательная практика школъ этого времени руководствовалась исключительно понятіями юридическими и служебными и ставил своей главной задачей не нравственное развитіе воспитанниковъ вообще, а ихъ выучку, спеціальное приготовленіе къ ихъ будущей службѣ. За многіе проступки ученикъ судился не школьнымъ начальствомъ, а въ обыкновенныхъ присутственныхъ мѣстахъ своего вѣдомства, въ духовныхъ правленіяхъ, консисторіяхъ и т. п. Правила морали тоже не далеко возвышались надъ чисто-дисциплинарными требованіями порядка и благопристойности. Тупая канцелярщина, господствовавшая у насъ съ самаго начала XVIII вѣка по всѣмъ вѣдомствамъ, въ царствованіе Императрицы Анны Іоанновны

и Елизаветы Петровны доходила до какой-то юридической схоластики съ полною бездушностію. Та же система проникала и въ семинарскую жизнь: „отношенія учителей къ ученикамъ и учениковъ между собою были чрезвычайно ложныя и странныя. Собственно-нравственныхъ отношеній ни въ томъ ни въ другомъ случаѣ не было, самыя добрыя наклонности иного начальника или наставника уступали неумѣстной офиціальности“. Ученики умѣли только бояться, а не любить и уважать. На проступокъ ученика смотрѣли не такъ, какъ на проступокъ мальчика или юноши, а судили его, какъ взрослаго, даже какъ гражданина. Педагогическія мѣры въ отношеніи къ ученикамъ состояли исключительно въ наказаніяхъ, которыя имѣли не нравственно-исправительный и воспитательный характеръ, а карательный, совершенно согласный съ общимъ юридическимъ взглядомъ на школьную жизнь учениковъ, и были весьма суровы.

Основныя черты семинарской дисциплины вполнѣ прилагались начальствомъ даже не къ однимъ ученикамъ, но и къ самимъ учителямъ. Ректоръ, а тѣмъ болѣе архіерей, обращались съ ними совершенно такъ же, какъ они сами обращались съ учениками. Низменная постановка учительскаго званія въ тогдашнихъ школахъ была необходимымъ результатомъ того же исключительно служебнаго взгляда на науку и школу. Образованіе имѣло значеніе только практическое, для извѣстнаго рода службы. Правъ у учителя не было, кромѣ развѣ командирскихъ правъ надъ учениками, а между тѣмъ въ назначеніи ему тяжкихъ учительскихъ обязанностей и работъ не скупились. За исключеніемъ малообразованныхъ учителей низшихъ классовъ, которые только и могли учить элементарнымъ предметамъ, каждый учитель послѣдовательно преподавалъ одинъ за другимъ нѣсколько предметовъ, переходя изъ одного низшаго класса въ высшій. Учителя смѣнялись очень часто; прослуживъ много года 4—5, каждый изъ нихъ спѣшилъ поскорѣе пристроиться на какую-нибудь другую, преимущественно епархіальную службу. Въ новыхъ семинаріяхъ съ первоначальными низшими курсами на учительскія мѣста опредѣлялись разные грамматисты изъ мѣстнаго духовенства, дьяконы, рѣдко священники, дьячки, пономари, поповы дѣти, пѣвчіе и т. п. люди, или архіереи приглашали къ преподаванію разныхъ грамотеевъ изъ постороннихъ людей. Всѣ эти учителя ничѣмъ не возвышались надъ старинными мастерами грамотности и современными имъ учителями

частныхъ школъ; ни по своимъ нравственнымъ достоинствамъ, ни по своимъ знаніямъ они не способны были внушить къ себѣ уваженія. Съ расширеніемъ курсовъ потребовались болѣе образованные учителя, которыхъ приходилось искать. Главными наиболѣе желательными кандидатами этого рода были студенты Кіевской академіи. Поэтому производились вызовы кіевлянъ, но улучшеніе быта и положенія учителей шло медленно. Въ болѣе ясныхъ чертахъ оно обнаруживалось только въ немногихъ семинаріяхъ, гдѣ были открыты классы философскій и богословскій, требовавшіе для учительства не кое-какихъ кіевлянъ, а кончившихъ полный академическій курсъ. Большею же частію изъ Кіева въ епархію ѣхали почти одни недоучившіеся студенты. Съ теченіемъ времени цѣна такихъ кіевлянъ не только не возрастала, но даже замѣтно опускалась, съ одной стороны, вслѣдствіе болѣе и болѣе усиливавшагося ихъ наплывавъ епархіи, гдѣ заводились школы, а съ другой, вслѣдствіе конкуренціи съ ними студентовъ другихъ духовныхъ школъ, особенно студентовъ великоруссовъ. Съ кіевлянами стали конкурировать и воспитанники другихъ западно-русскихъ школъ, напр., Харьковскаго коллегіума. Около конца 1720-хъ годовъ по семинаріямъ стали являться новые кандидаты на учительство — студенты Московской академіи. По своему образованію они немногимъ уступали кіевлянамъ. Къ концу описываемаго времени учителей стали поставлять, кромѣ Московской академіи, еще нѣкоторыя болѣе благоустроенныя семинаріи: Троицкая, Новгородская, Казанская. Извѣстная борьба великороссовъ съ малороссами, господствовавшая въ средѣ іерархіи за все описываемое время, имѣла самое большое вліяніе на умноженіе числа учителей изъ студентовъ Московской академіи. Въ то время какъ архіереи малороссы выдвигали на учительскія мѣста кіевлянъ, архіереи великороссы обращали свои надежды къ родной Московской академіи.

Къ концу Елизаветинскаго царствованія число ученыхъ людей великорусскаго происхожденія возросло до того, что они почувствовали себя въ состояніи поддержать дѣло учительства въ мѣстныхъ семинаріяхъ одни, безъ помощи малороссовъ. Послѣдніе тѣмъ не менѣе продолжали сохранять преобладающее значеніе въ школѣ, занимая въ семинаріяхъ всѣ начальственныя должности и пользуясь поддержкой со стороны своихъ земляковъ архіереевъ. Съ теченіемъ времени необходимость въ учителяхъ малороссахъ дѣлалась все менѣе чувствительною. Подъ ихъ руководствомъ ус-

пѣло воспитаться не одно поколѣніе молодыхъ великорусскихъ ученыхъ. Старая монополія малороссовъ переставала быть необходимою. Въ царствованіе Императрицы Елизаветы Петровны общій ропотъ великорусскаго духовенства противъ малороссовъ усилился до того, что побудилъ ее къ изданію въ 1754 г. указа, которымъ дозволено было на важные духовные посты возводить не однихъ кіевлянъ, но и изъ великороссійскихъ людей.

Учебная часть семинарскихъ курсовъ становилась копіею курса Кіевской академіи, который образовался подъ вліяніемъ историческихъ условій юго-западной Россіи и образцовъ латинско-католическихъ коллегіумовъ, образцовъ далеко чуждыхъ и непонятныхъ въ Великороссіи; почему и стало ослабѣвать обученіе русскому и церковнославянскому языку, составлявшее главный предметъ въ великорусскихъ духовныхъ школахъ. Хотя въ низшемъ классѣ семинарій преподавалось словено-россійское ученіе и церковное пѣніе, но этотъ классъ съ теченіемъ времени совсѣмъ выдѣлился изъ состава семинарскаго курса, сдѣлался классомъ только приготовительнымъ къ нему, а въ нѣкоторыхъ семинаріяхъ былъ упраздненъ; затѣмъ слѣдовали все новые и чисто уже латинско-малороссійскіе классы: фара или аналогія, инфима, грамматика, синтаксима, піитика, риторика, философія и богословія.

Послѣ славяно-россійскаго класса ученики въ фарѣ, или аналогіи, учились читать и писать по-латыни по элементарю; но и эта работа давалась имъ съ трудомъ и нерѣдко приходилось оставаться въ этомъ классѣ (школѣ) по нѣскольку лѣтъ. Въ инфимѣ начиналось грамматическое ученіе, продолжавшееся потомъ въ школахъ грамматики и синтаксимы. Здѣсь ученики принимались за толстую латинскую грамматику Альвара, перешедшую въ русскую школу изъ Польши, чрезвычайно трудную для пониманія. Въ низшемъ классѣ, инфимѣ, преподавались начальныя этимологическія правила Альваровой грамматики и дѣлались небольшія переводныя экзерциціи. Въ слѣдующемъ классѣ, называвшемся грамматикой, проходились почти всѣ грамматическія правила, не исключая и главныхъ синтаксическихъ. Здѣсь же начинались упражненія въ латинскихъ разговорахъ, и въ первый разъ пускали въ ходъ calculus. Въ высшемъ грамматическомъ классѣ, синтаксимѣ, совсѣмъ заканчивали грамматику съ синтаксисомъ и занимались переводами съ латинскаго на русскій и съ русскаго на латинскій. По примѣру Кіевской академіи въ семинаріяхъ принято было писать оккупаціи и экзерциціи. Время

ученія въ грамматическихъ классахъ было тоже неопредѣленно, какъ и въ фарѣ, хотя офиціально на курсъ каждаго класса и назначалось по году. Неудовлетворительность тогдашнихъ методовъ преподаванія и непобѣдимыя трудности Альвара были причиною крайней медленности успѣховъ учениковъ. Многіе учились лѣтъ по 6-ти, 8-ми въ одномъ классѣ и достигали до возраста 27—28 лѣтъ, пока не выбывали или по собственной просьбѣ на какое-нибудь мѣсто, или будучи исключаемы за великовозрастіе. Синтаксимой заканчивался рядъ низшихъ школъ. Обучившись латыни, ученики были переводимы въ высшія школы, начинавшіяся съ піитики и принимались за изученіе регулъ и формъ піитической и риторской рѣчи, но къ этому времени составъ учениковъ сокращался обыкновенно болѣе, чѣмъ на половину. Піитика, какъ искусство плести вирши, ставилась весьма высоко кіевлянами и удостоилась въ школахъ особаго класса наравнѣ съ риторикой, философіей и богословіемъ. Эта чисто формальная наука духовныхъ школъ нигдѣ не проявляла своей односторонности въ такой степени, какъ въ системахъ піитики; о славянскомъ стихосложеніи говорилось очень немного, и притомъ только о стихосложеніи по силлабическому размѣру. Затѣмъ обращали особенное вниманіе на украшеніе піитическаго стиля, на разныя тропы и фигуры. Вообще изученіе піитики было до крайности подробно, мелочно и формально. Кіевская піитика, впрочемъ, въ Великороссіи имѣла далеко не такіе успѣхи, какъ на своей родинѣ. Великорусскіе воспитанники не увлекались ею какъ малороссійскіе, по крайней мѣрѣ, не считали ее особенно необходимой въ семинарскомъ образованіи, даже въ нѣкоторыхъ семинаріяхъ классъ піитики былъ совсѣмъ уничтоженъ, и преподаваніе ея было поручено учителю риторики, только по одному дню въ недѣлю. Риторика въ большей части семинарій оставалась высшей наукой, которая завершала все тогдашнее семинарское образованіе. Поэтому на нее смотрѣли весьма высоко, особенно гдѣ не было богословскаго и философскаго класса. Въ сущности риторское обученіе было продолженіемъ той же игры въ словесныя формы, какъ и обученіе піитическое. Все предлагаемое въ риторикѣ являлось сборомъ регулъ, имѣвшихъ практическое значеніе научить человѣка писать и выработать изъ него оратора. Поставленная такимъ образомъ риторика представляла множество разныхъ готовыхъ механическихъ пріемовъ, высокопарныхъ фразъ, сравненій, подобій, сентенцій и примѣровъ изъ

исторіи, чтобы ораторъ могъ составить рѣчь на какую угодно тему и насколько угодно высокопарнымъ языкомъ. Кромѣ обученія формамъ рѣчи, въ этомъ классѣ начиналось обыкновенно первоначальное развитіе у учениковъ формальнаго мышленія: риторика обыкновенно содержала въ себѣ правила, относившіяся или къ логикѣ или къ грамматикѣ. Такимъ образомъ ученики заранѣе приготовлялись къ философскому классу. Нѣкоторые ритористы говорили ученическія проповѣди даже въ церкви. Въ виду такой важности риторическаго обученія на него назначалось 2 года, а тамъ, гдѣ курсъ оканчивался риторикой, ученики оставались въ этомъ классѣ по 4 и болѣе лѣтъ для пріисканія мѣста. Въ философію переводилось еще менѣе учениковъ, чѣмъ въ піитику и риторику. Обѣ высшія науки читались въ семинаріяхъ на латинскомъ языкѣ, философія проходилась въ два года и раздѣлялась на 5 частей: діалектику или логику, физику, психологію, метафизику и иѳику. Физика была единственною наукой, которая давала семинаристу кое-какія реальныя знанія. Въ основѣ всей философіи лежали начала Аристотеля, а господствующимъ методомъ былъ методъ схоластическій, но съ 1750-хъ годовъ господство Аристотеля стало сильно колебаться на философскихъ каѳедрахъ обѣихъ академій, и замѣтно стали проникать идеи новой философіи Бэкона, Декарта и особенно Лейбница и Вольфа. Въ богословскомъ классѣ ученики оставались неопредѣленное время до пріисканія мѣста, отъ 2 до 3, 4 и 5 лѣтъ. Богословіе преподавалось по тому же схоластическому методу, и образцомъ служилъ латинскій богословъ Ѳома Аквинатъ, или держались не столько системы Аквината, сколько лекцій его академическихъ послѣдователей. По характеру своему онѣ представляли собою обыкновенные схоластическіе трактаты со всѣми обычными недостатками стараго схоластическаго богословствованія. Еще въ началѣ XVIII ст. въ Кіевѣ явилась новая система богословія Ѳеофана Прокоповича, изложенная по образцу новыхъ протестантскихъ ѳеологій Германіи, и нанесшая сильный ударъ старому схоластическому методу богословствованія. Послѣ 1740 года система Прокоповича стала понемногу проникать и въ семинаріи, начиная съ Троицкой. Рука объ руку съ господствомъ въ богословіи схоластики шло господство въ немъ латинскаго языка. Съ первыми же опытами изложенія богословія на русскомъ языкѣ въ 60-хъ годахъ XVIII ст., схоластика въ изученіи богословія стала быстро склоняться къ упадку. Лучшимъ богословско-образователь-

нымъ средствомъ для самихъ богослововъ были катехизическія бесѣды, на которыхъ слышалось живое слово объ истинахъ вѣры на родномъ языкѣ. Для семинаристовъ посѣщеніе бесѣдъ было строго-обязательно. Составленіе и произношеніе бесѣдъ поручалось ректору или префекту или кому-нибудь изъ учителей духовнаго званія. Схоластическая тонкость и изворотливость и знаніе латинскаго языка особенно проявлялись въ семинаріяхъ и въ академіяхъ на публичныхъ диспутахъ, производившихся на латинскомъ языкѣ въ концѣ каждаго учебнаго года и привлекавшихъ множество любопытныхъ посѣтителей. Всѣ перечисленные классы, или школы, были латинскіе, а преподаваніе греческаго языка повсюду было въ упадкѣ. Сама Московская академія до 1738 года оставалась съ одной только латынью и далеко отстала въ этомъ отношеніи отъ Кіевской. Когда въ 1738 году велѣно было ввести въ Московскую академію греческій языкъ, за преподавателями его пришлось обратиться въ Кіевъ; тогда стали заботиться о преподаваніи греческаго языка и въ семинаріяхъ. Къ числу „діалектовъ наипаче приличныхъ духовному чину“ присовокуплялся еще языкъ еврейскій, но сами указы о введеніи его въ семинарію говорили только условно: „если возможно“. Въ послѣднее время въ академіяхъ начали заботиться о введеніи преподаванія новыхъ языковъ (нѣмецкаго и французскаго). Кромѣ перечисленныхъ главныхъ предметовъ семинарскаго курса, по именамъ которыхъ назывались самые классы, по программѣ Духовнаго Регламента въ семинаріяхъ должны были преподаваться другія свѣтскія науки: ариѳметика съ геометріей, географія, исторія, физика и политика; что касается до введенія въ семинарскій курсъ преподаванія географіи и исторіи, то объ немъ стали вспоминать лишь подъ конецъ описываемаго времени, и эти предметы стали вводиться только въ нѣкоторыхъ семинаріяхъ, но и то какъ бы мимоходомъ и между прочимъ.

Кадетскіе корпуса. Къ этой же эпохѣ относится и учрежденіе первыхъ кадетскихъ корпусовъ, имѣвшихъ главною цѣлью приготовленіе офицеровъ. До этого времени офицеры не получали систематическаго военнаго образованія, а выучивались своему дѣлу только практически въ полкахъ, почему учрежденіе корпусовъ и являлось необходимостью для пользы арміи.

Сухопутный шляхетный кадетскій корпусъ. Въ 1731 году, при Императрицѣ Аннѣ Іоанновнѣ, былъ утвержденъ уставъ открытаго въ 1732 году въ Петербургѣ сухопутнаго шляхетнаго

кадетскаго корпуса, устроеннаго по начертанію фельдмаршала графа Миниха по примѣру „прусскаго, датскаго и прочихъ королевскихъ кадетскихъ домовъ“. До этого времени дѣти и юноши распредѣлялись по спеціальнымъ учебнымъ заведеніямъ, безъ права выбора соотвѣтствующаго ихъ склонностямъ занятія. Въ уставѣ же корпуса обращается впервые вниманіе и на склонности молодыхъ людей, и хотя корпусъ имѣлъ главною цѣлью приготовленіе къ военной службѣ, но нѣкоторые преподававшіеся тамъ предметы были не для всѣхъ обязательны и избирались учащимися, смотря по ихъ склонностямъ и желанію. Чтобъ устранить вредное вліяніе свободной жизни на вольныхъ квартирахъ и подчинить учащихся общимъ дисциплинарнымъ требованіямъ, всѣ кадеты должны были жить въ одномъ домѣ на полномъ казенномъ содержаніи. Въ уставѣ корпуса въ первый разъ высказываются съ нѣкоторою опредѣленностью нравственныя педагогическія требованія, отличающіяся сравнительно съ прежними болѣе кроткимъ характеромъ: „на ихъ (кадетъ) нравы, обычаи и поступки надзиратели должны имѣть родительское смотрѣніе“. Но вводимыя кроткія мѣры не могли быть примѣняемы ко всѣмъ кадетамъ, такъ какъ въ корпусъ поступали юноши, часто уже испорченные домашнимъ воспитаніемъ, избалованные, съ дурными наклонностями, при чемъ нерѣдко случались между ними побѣги; такихъ виновныхъ отсылали въ гарнизонную школу для ученья съ солдатскими дѣтьми,—за первый побѣгъ на полгода, а за второй на три года. Корпусъ былъ открытъ на 200 человѣкъ дворянъ —150 русскихъ и 50 лифляндскихъ и эстляндскихъ, отъ 13 до 18 лѣтъ. Число это черезъ годъ дошло до 360 и съ теченіемъ времени все возрастало. Такъ какъ по мысли Миниха корпусъ долженъ былъ приготовлять учениковъ не только для военной, но и для гражданской службы, то для достиженія этой цѣли въ учебный курсъ были введены многіе предметы, какъ, напримѣръ, юридическія и политическія науки, и воспитанниковъ корпуса можно было встрѣтить на разныхъ поприщахъ —военныхъ, гражданскихъ чиновниковъ, артистовъ, педагоговъ и проч. Такъ какъ многопредметность, придававшая заведенію энциклопедическій характеръ, была непосильна ученикамъ, то впослѣдствіи обязательными предметами были оставлены только законъ Божій, ариѳметика, военныя упражненія, а остальнымъ предметамъ и языкамъ учились по желанію. Со временемъ корпусъ сдѣлался разсадникомъ знаменитыхъ полководцевъ (гр. Румянцевъ-Задунайскій, гр. Суво-

ровъ-Рымникскій, Кутузовъ и проч.), славныхъ государственныхъ сановниковъ (кн. Голицынъ), извѣстныхъ писателей (Херасковъ, Сумароковъ, Озеровъ) и другихъ дѣятелей, оказавшихъ заслуги на пользу отечества.

Морской шляхетный кадетскій корпусъ. Учрежденныя Петромъ Великимъ морскія училища — морская академія и навигаціонная школа — стали со временемъ приходить въ упадокъ: число учениковъ замѣтно уменьшалось, суммы на содержаніе училищъ не всегда отпускались исправно, а поступающіе, по принужденію, недоросли были большею частью дѣти бѣдныхъ родителей. При Императрицѣ Елизаветѣ Петровнѣ, въ 1752 году, съ цѣлью поднять обученіе морскому дѣлу, былъ основанъ въ Петербургѣ морской шляхетный кадетскій корпусъ, въ которомъ слилась морская академія и навигаціонная школа; большая часть ихъ учениковъ и была переведена въ новооткрытый корпусъ, устроенный на 360 кадетъ. Морской корпусъ является учебнымъ заведеніемъ съ обширнымъ интернатомъ. Организованный по образцу шляхетнаго сухопутнаго корпуса, морской кадетскій корпусъ сохранилъ и многопредметность перваго. Такъ, кромѣ математическихъ и морскихъ наукъ, въ немъ преподавались и политика, и геодезія, и геральдика, и прочія шляхетныя науки. Со временемъ число предметовъ еще болѣе увеличилось прибавленіемъ иностранныхъ языковъ, такъ что, со включеніемъ русскаго языка, въ корпусѣ въ одно время преподавалось нѣсколько иностранныхъ языковъ.

Въ морской корпусъ перевели изъ Московской школы только дворянскихъ дѣтей, а разночинцевъ опредѣлили въ мастерскія школы при адмиралтействахъ и въ штурманскую роту. Кадеты въ строевомъ составѣ раздѣлялись на три роты, а въ учебномъ на три класса. Каждая рота и каждый классъ состоялъ изъ 120 человѣкъ . Воспитанники перваго класса кончали высшія морскія науки и назывались гардемаринами; во второмъ классѣ проходили навигацію и начинали другія науки; въ третьемъ классѣ кадеты учились тригонометріи и другимъ низшимъ наукамъ. Кромѣ этого, изъ кадетъ второго класса выбиралось „не свыше 30 человѣкъ въ артиллерійскіе кадеты....“ Изъ одного класса въ другой переводили по экзамену только на открывающіяся вакансіи, такъ что и достойные по наукамъ, въ случаѣ неимѣнія свободныхъ вакансій, должны были сидѣть въ прежнемъ классѣ. Дирекцію надъ морскимъ корпусомъ положено имѣть изъ морского генералитета, кому Ея

Императорское Величество повелѣть соизволитъ. Второе лицо по директорѣ былъ капитанъ перваго ранга; эту послѣднюю должность исполнялъ Алексѣй Ивановичъ Нагаевъ, который, по неимѣнію директора и управлялъ корпусомъ. Для помѣщенія корпуса пожалованъ Императрицею (1743) каменный домъ, бывшій Миниха, на Васильевскомъ островѣ.

Императрица, основательница морского корпуса, повелѣла устроить корпусъ по образцу сухопутнаго и даровала ему штатъ, вполнѣ достаточный для его полнаго устройства.

Всѣ служащіе въ корпусѣ офицеры производились въ чины и получали жалованье и прочее продовольствіе наравнѣ съ флотскими офицерами. Въ учебномъ штатѣ корпуса для преподаванія математическихъ и навигацкихъ наукъ положенъ одинъ профессоръ, съ жалованьемъ 700 руб.; два учителя, съ жалованьемъ по 500 руб., и при нихъ шесть подмастерьевъ и шесть учениковъ „большой астрономіи“. Для обученія артиллеріи и фортификаціи назначено два учителя и при нихъ два подмастерья. Въ числѣ корпусныхъ офицеровъ одинъ полагался изъ артиллеристовъ, хорошо знающій артиллерію и фортификацію; онъ долженъ былъ имѣть надзоръ за преподаваніемъ этихъ наукъ. Еще было назначено два учителя для преподаванія „географіи, генеалогіи и для ученья въ штилѣ и въ риторикѣ, исторіи, политикѣ и въ толкованіи авизей, въ морали, геральдикѣ и прочихъ шляхетскихъ наукъ“. Для иностранныхъ языковъ, французскаго, англійскаго и нѣмецкаго, положено на каждый по два учителя, и для русскаго языка и правописанія одинъ учитель. Кромѣ этого, было два учителя рисованія, фехтмейстеръ, танцмейстеръ и боцманъ для обученія такелажной работѣ. Корабельной архитектурѣ должны были учить корабельные мастера изъ Адмиралтейства. При корпусѣ положено имѣть мастеровыхъ по всѣмъ болѣе необходимымъ мастерствамъ; оставлена также бывшая академическая типографія съ словолитней. Въ типографіи должны были печататься книги, карты, патенты и другія работы для флота. Въ зданіи корпуса положено имѣть церковь и лазаретъ, для котораго назначены и медицинскіе чины. Наконецъ, положенъ канцелярскій и хозяйственный, или экономическій, штатъ.

Въ 1756 г., когда были окончены новыя постройки и исправленія корпусныхъ зданій, уже всѣ воспитанники жили въ корпусѣ, а пока производились постройки, кадеты попрежнему жили въ обыватель-

скихъ квартирахъ, а въ классы ходили въ старый домъ. Остававшіеся на вольныхъ квартирахъ получали помѣсячно деньги на пищу и на квартиру, и за „добропорядочнымъ“ поведеніемъ ихъ на квартирахъ наблюдала канцелярія.

Такъ какъ сначала дѣтей поступало въ корпусъ немного, то въ 1758 г. двумя указами Сената повелѣно было „для скорѣйшаго укомплектованія морского кадетскаго корпуса всѣхъ являющихся недорослей, кромѣ онаго корпуса, пока наполнится, въ другія ни въ какія службы не опредѣлять, а отсылать въ тотъ корпусъ“.

Выборомъ офицеровъ въ морской корпусъ занялась сама коллегія и назначила въ корпусъ офицеровъ, дѣйствительно, „хорошихъ и знающихъ“. Профессоромъ математическихъ и морскихъ наукъ выписали изъ Лондона англичанина Ньюбери; учителя русскаго языка выписали изъ Московской славяно-греко-латинской академіи; иностраннымъ языкамъ учили иностранцы.

Первое десятилѣтіе корпуса прошло въ устройствѣ помѣщенія и приведеніи всѣхъ частей управленія въ состояніе, требуемое Высочайше дарованнымъ штатомъ. Первое время корпусомъ управлялъ Нагаевъ, человѣкъ ученый, кабинетный, копотливый гидрографъ, всю жизнь свою проводившій въ серіозной работѣ. Ученый авторитетъ Нагаева былъ такъ великъ и извѣстенъ, что ему безпрестанно дѣлали разнородныя служебныя порученія, требующія свѣдѣній въ наукахъ. Особенно много онъ трудился по части гидрографіи, описывалъ Каспійское море, Финскій заливъ разсматривалъ журналы членовъ Беринговой экспедиціи, составилъ карты Камчатскаго моря и американскаго берега, а также атласъ Балтійскаго моря и проч. Дальнѣйшая служба и труды Нагаева ставятъ его на такую высоту, что до сихъ поръ, какъ говоритъ исторіографъ морского корпуса, всякій морякъ произноситъ съ уваженіемъ имя перваго нашего гидрографа, бывшаго первымъ въ должности директора морского кадетскаго корпуса. Въ классныхъ занятіяхъ корпуса оставался тотъ же общій порядокъ, какой былъ и въ морской академіи, только съ большимъ надзоромъ, нежели прежній. Дежурные офицеры смотрѣли за порядкомъ, записывали не пришедшихъ въ классъ преподавателей и т. п. Способный воспитанникъ, желавшій учиться, и тогда могъ получить хорошія теоретическія свѣдѣнія, и съ пособіемъ практическихъ познаній, пріобрѣтенныхъ въ морскихъ кампаніяхъ, могъ быть прекраснымъ морскимъ офицеромъ.

Въ 1760 году Нагаевъ сдалъ управленіе корпусомъ капитану перваго ранга Давыдову. Въ ожиданіи Высочайшаго назначенія директора морского корпуса, коллегія поручила контръ-адмиралу Милославскому привести корпусъ въ должный порядокъ. Государь Петръ Ѳеодоровичъ, по кончинѣ Императрицы Елизаветы Петровны, желая дать одно общее направленіе всѣмъ военнымъ учебнымъ заведеніямъ, указомъ 1762 г. повелѣлъ соединить сухопутный и морской кадетскіе корпуса и инженерныя училища подъ одну главную дирекцію гр. Ивана Ивановича Шувалова. Вслѣдствіе этого морской корпусъ былъ сданъ въ вѣдѣніе гр. Шувалова.

Гарнизонныя школы и другія спеціальныя училища. Для обученія солдатскихъ дѣтей учреждаются въ 1732 г. при пѣхотныхъ гарнизонныхъ полкахъ —гарнизонныя школы. Онѣ были разсчитаны на 4000 человѣкъ, устроены во многихъ городахъ (Петербургѣ, Москвѣ, Кронштадтѣ, Ригѣ, Смоленскѣ, въ Сибири, Астрахани и проч.). Дѣти поступали отъ 7 до 15 лѣтъ, и изъ нихъ набирали солдатъ. Эти школы состояли въ вѣдѣніи комендантовъ, учителемъ назначался оберъ-офицеръ, а помощникомъ ему ротный писарь или унтеръ-офицеръ. Съ этими школами были соединены въ 1744 году цыфирныя школы. Гарнизонныя школы этого времени сдѣлались даже подготовительными для учительскаго званія, и еще въ первые годы царствованія Екатерины Великой въ гарнизонныя школы обращались за учителями математики.

Взамѣнъ пришедшихъ въ упадокъ послѣ смерти Петра Великаго учрежденныхъ имъ въ Москвѣ и Петербургѣ инженерныхъ и артиллерійскихъ школъ, Минихъ устраиваетъ въ 1730 г. въ Петербургѣ артиллерійскую школу на 60 человѣкъ солдатскихъ „пушкарскихъ“ дѣтей. Черезъ пять лѣтъ эта школа соединяется съ открытою въ 1735 году „чертежною“ артиллерійскою школой въ Петербургѣ; такая же артиллерійская школа открывается въ это время и въ Москвѣ. Въ 1758 году Петербургская артиллерійская школа соединяется съ инженерною, а изъ нихъ въ царствованіе Императрицы Екатерины II сформировался артиллерійскій и инженерный кадетскій корпусъ.

Въ 1759 г. по плану француза барона Шудъ учрежденъ Императрицею Елизаветою Петровной пажескій корпусъ по образцу версальскаго. Съ этого времени начинается правильное обученіе пажей: нѣмецкому, французскому и латинскому языкамъ, физикѣ, ариѳметикѣ, геометріи, алгебрѣ, фортификаціи, исторіи, географіи,

геральдикѣ. При пажахъ находилась многочисленная крѣпостная прислуга. Кромѣ камеръ-пажей въ это время существовали рейтъ-пажи и ягтъ-пажи, на обязанности которыхъ лежало сопровожденіе Императрицы на охотѣ. Въ 1796 году Императоръ Павелъ уничтожилъ ягтъ-пажей. Въ 1800 г. Императоръ повелѣлъ, чтобы пять камеръ-пажей дежурили при особѣ Его Величества съ присвоеніемъ имъ званія лейбъ-пажей; но, по восшествіи Императора Александра I на престолъ, званіе лейбъ-пажей уничтожено. Въ 1802 году Императоръ Александръ I преобразовалъ пажескій корпусъ въ военно-учебное заведеніе подъ наименованіемъ пажескаго Его Императорскаго Величества корпуса. Первоначально корпусъ состоялъ изъ трехъ пажескихъ классовъ (на 50 пажей) и одного камеръ-пажескаго (на 16 камеръ-пажей), и въ порядкѣ управленія не былъ объединенъ съ другими военно-учебными заведеніями. Въ 1819 году корпусъ былъ подчиненъ главному директору кадетскихъ корпусовъ. Съ 1827 года комплектъ обучающихся увеличенъ до 150. Въ 1829 году были изданы правила о порядкѣ зачисленія въ пажи и опредѣленія въ пажескій корпусъ, при чемъ право просить о зачисленіи малолѣтнихъ сыновей въ пажи было предоставлено сначала лицамъ первыхъ четырехъ классовъ, а затѣмъ первыхъ трехъ. Въ 1863 году пажескій корпусъ перешелъ въ вѣдѣніе главнаго управленія военно-учебныхъ заведеній.

Въ эту же эпоху возникаютъ и другія профессіональныя училища по разнымъ отраслямъ знанія; такъ, штурманская рота для сыновей нижнихъ чиновъ, безпріютныхъ дѣтей; горнозаводская школа въ Перми; въ 1733 году устраиваются медицинскія школы въ Петербургѣ при госпиталяхъ сухопутномъ и морскомъ и въ Кронштадтскомъ. Въ этомъ же году открываются въ Москвѣ и Петербургѣ школы для образованія присяжныхъ повивальныхъ бабокъ.

Хотя заведенія эти первое время и далеки были отъ того, чтобы быть вполнѣ правильно организованными, съ опредѣленно-намѣченною цѣлью и опредѣленными уставами, хотя и они страдали часто неимѣніемъ надлежащихъ учителей, а курсъ ихъ мѣнялся соотвѣтственно взглядамъ начальствующихъ надъ ними лицъ, но, благодаря имъ, высшее и среднее русское сословіе значительно подвинулось въ своемъ образованіи. Этому много содѣйствовала тенденція правительства придать военнымъ школамъ Петровскаго времени характеръ общеобразовательный, что видно изъ организаціи учебной и воспитательной части кадетскихъ корпусовъ, особенно мор-

ского, которые по составу своего учебнаго персонала, по своимъ кроткимъ дисциплинарнымъ мѣрамъ, по самостоятельности выбора кадетами тѣхъ предметовъ, къ которымъ они были болѣе способны и склонны, сдѣлались для того времени учебно-воспитательными заведеніями, привлекавшими весьма большое число учащихся.

Иностранные пансіоны. Съ пробужденіемъ въ высшемъ обществѣ стремленія къ усвоенію западныхъ знаній, дворяне посылаютъ своихъ дѣтей учиться за границу, или выписываютъ для нихъ иностранныхъ учителей — нѣмцевъ и французовъ; примѣру дворянъ послѣдовали чиновники и иностранцы, особенно жившіе въ столицѣ. Иностранные учителя стали появляться въ Россіи, и число ихъ постепенно возрастало — одни изъ нихъ поступаютъ въ частные дома въ качествѣ гувернеровъ и наставниковъ, другіе открываютъ въ столицахъ пансіоны. Самое благопріятное время для французскаго вліянія начинается съ царствованія Императрицы Елизаветы Петровны, которое до тѣхъ поръ задерживалось преобладаніемъ нѣмецкаго вліянія. Сочувствуя французамъ, Императрица вводитъ у себя обычаи французскаго Двора, появляются французскія моды, французская труппа, и возникаетъ спросъ на учителей французскаго языка и хорошихъ манеръ. Въ царствованіе Императрицы Елизаветы Петровны въ Петербургѣ было уже нѣсколько такихъ пансіоновъ, а при Императрицѣ Екатеринѣ II въ 1780 году въ Петербургѣ считалось 23 пансіона мужскихъ и женскихъ, учрежденныхъ и содержимыхъ иностранцами — нѣмцами и французами. Учебные предметы въ этихъ пансіонахъ, изъ которыхъ главнымъ стоялъ французскій языкъ, преподавались на французскомъ языкѣ, равно какъ большинство учителей были иностранцы; прочіе же учебные предметы, въ томъ числѣ и русскій языкъ, оставались въ пренебреженіи. Такія же цѣли преслѣдовались и иностранцами-учителями, поступавшими въ семьи. Очевидно, такіе пансіоны и такіе учителя не приносили пользы дѣлу русскаго образованія. Если же подобные иностранцы-содержатели пансіоновъ или учителя — какъ это часто и было на дѣлѣ, сами не имѣли никакого образованія, никогда не занимавшіеся дѣломъ воспитанія, были чужды всему русскому, то и вліяніе такихъ педагоговъ на русскихъ дѣтей, естественно, имѣло только одни вредныя послѣдствія. Указомъ 5 мая 1757 года возложены были на профессоровъ новыя обязанности въ видахъ улучшенія частнаго воспитанія и приведенія всѣхъ учебныхъ средствъ къ государственному единству, и положена преграда

злоупотребленіямъ иностранцевъ. Университетъ въ Москвѣ, равно какъ и Академія Наукъ въ Петербургѣ, назначены были мѣстами испытанія для всѣхъ тѣхъ иностранцевъ, которые пріѣзжали въ Россію съ педагогическою цѣлью: учить въ домахъ или заводить школы. Всѣ учители и содержатели пансіоновъ, бывшіе на лицо въ Россіи, должны были немедленно явиться въ Академію или университетъ на экзаменъ. Тѣ, которые принимали учителей безъ аттестатовъ, или не объявя держать бы стали, подвергались штрафу по 100 руб. Учителей же, которые безъ аттестатовъ будутъ имѣть школы, приказано высылать за границу. Особливымъ сенатскимъ указомъ повелѣно было дать знать всѣмъ жителямъ Москвы, чтобы они представили своихъ учителей въ университетъ для экзамена, въ срокъ отъ 1 до 15 іюня, а для всѣхъ губерній ближнихъ назначить срокомъ для такой же явки 1-е августа, подъ опасеніемъ взысканія штрафа.

Домашнее воспитаніе. Если уже въ учебныхъ заведеніяхъ этой эпохи, при грубости нравовъ учащихся и недостаткѣ образованныхъ учителей, не было ни твердо установленной системы воспитанія, ни методовъ, когда однимъ изъ педагогическихъ средствъ считались наказанія, то тѣмъ болѣе домашнее воспитаніе, и особенно провинціальное, не имѣло большею частью никакихъ руководящихъ основъ и велось нерѣдко безъ пониманія цѣли, къ которой оно должно стремиться. При отсутствіи всякихъ разумныхъ воспитательныхъ средствъ, окруженныя дворней, не испытывая на себѣ никакого авторитетнаго вліянія и примѣра, безъ всякаго культурнаго общества, дѣти отличались дикостью, своеволіемъ, корыстолюбіемъ и другими пороками и недостатками. Обученіе, страдавшее также отсутствіемъ разумныхъ способовъ, подчинявшееся лишь принудительнымъ мѣрамъ, ограничивалось только механическимъ заучиваніемъ, безъ всякаго пониманія, не давало ни знаній, ни развитія. До манифеста объ уничтоженіи обязательной службы для дворянства, домашнее обученіе состояло, главнымъ образомъ, подъ надзоромъ правительства, и дѣти дворянъ должны были учиться въ учрежденныхъ правительствомъ заведеніяхъ, какъ напримѣръ, въ гарнизонныхъ школахъ, въ корпусахъ и пр. Когда дворянамъ было разрѣшено учить дѣтей дома съ обязательствомъ явки на смотры, то достаточные родители стали держать учителей. Ученіе начиналось съ 7, 5 и даже съ 4-хъ лѣтъ; учителемъ выбирался, или дядька изъ крѣпостныхъ людей, или священникъ,

или кто-либо изъ причта. Сначала учили грамотѣ по букварю, затѣмъ читали псалтырь, часословъ, также учили письму. Такъ какъ учителя изъ духовныхъ сами не были еще знакомы со свѣтскими предметами, то послѣ второго смотра, то-есть отъ 12 до 16 лѣтъ подыскивался другой учитель для обученія ариѳметикѣ, геометріи, черченію—артиллеріи штыкъ-юнкеръ, гарнизонный начальникъ, отставной военный и проч.; для обученія же языкамъ нанимали нѣмца или француза въ Москвѣ, а болѣе достаточные — гувернеровъ и гувернантокъ. По окончаніи ученія, дворяне поступали въ дѣйствительную службу, при чемъ нѣкоторымъ приходилось начинать съ солдатскаго чина и подвергаться всѣмъ тягостямъ и строгостямъ солдатской службы. Воспитаніе въ столицахъ, вслѣдствіе лучшихъ условій для образованія, лучшей обстановки, большей общественности и разнообразія столичной жизни, было, разумѣется, и болѣе благопріятно для домашняго воспитанія.

Мѣры для побужденія къ ученію. Мѣрами для побужденія къ ученію, первое время послѣ Петра Великаго, были установленная имъ обязательность ученія и еще болѣе строгая, чѣмъ въ его время „система смотровъ“ для предупрежденія уклоненій отъ обязательства давать дѣтямъ образованіе въ школахъ или дома. Такъ, указомъ въ 1736 году было повелѣно производить смотры или разборы дворянскихъ дѣтей повсемѣстно, малолѣтнихъ всѣхъ записывать въ школы, бѣдныхъ принимать на казенное содержаніе, а за укрывательство виновные отвѣчали пожитками и деревнями. Въ царствованіе Анны Іоанновны всему дворянскому сословію было предоставлено право опредѣлять въ школы по собственному выбору и врожденнымъ склонностямъ. Родителямъ позволялось воспитывать дѣтей дома до 20-тилѣтняго возраста съ обязательствомъ приготовить ихъ на службу и научить извѣстнымъ наукамъ; для повѣрки же они должны были представлять недорослей 12 и 16 лѣтъ на смотры и на экзамены. Манифестъ 31 декабря 1736 года предоставилъ дворянству льготы — родителямъ, имѣющимъ многихъ сыновей, оставлять одного дома при себѣ—и назначилъ сроки для ученія и службы, при чемъ полагалось „въ наукахъ быть отъ 7 до 20 лѣтъ“. Этотъ 13-лѣтній періодъ ученія дѣлился на три срока. Время отъ 7 до 12 лѣтъ назначалось на элементарное образованіе, и на смотрахъ за этотъ срокъ требовалось отъ дѣтей умѣнье читать и писать. Періодъ отъ 12 до 16 лѣтъ назначался на дальнѣйшее образованіе, при чемъ главными предметами

были ариѳметика и геометрія. Въ этотъ срокъ дѣти должны были учиться въ заведеніяхъ, а дома дозволялось оставаться лишь тѣмъ, родители которыхъ могли гарантировать, или представить обязательство, что ихъ дѣти получатъ образованіе. Если оказывалось, что родители пренебрегали своею обязанностью дать дѣтямъ должное образованіе, то недоросли записывались въ матросы „безъ всякаго произвожденія“. Въ періодъ отъ 16 до 20 лѣтъ всѣ дѣти дворянъ обязаны были продолжать свое образованіе, при чемъ заявлялся выборъ того или другого рода службы. Но и въ этотъ періодъ, подъ извѣстными гарантіями, родители могли обучать дѣтей своихъ дома, но обучать обязаны были всѣ. Послѣдній періодъ обязательнаго обученія считался особенно важнымъ, почему на губернаторовъ возложено было имѣть „прилежное смотрѣніе“, чтобы законъ не былъ обойденъ, въ противномъ случаѣ безграмотные недоросли имѣли быть „записаны въ солдаты на вѣчно“. Равнымъ образомъ, если и обучающійся въ казенныхъ школахъ „окажется почему необучившимся, проводившимъ время въ гуляніи и въ поступкахъ, неприличныхъ честнымъ людямъ“, то немедленно отсылался для опредѣленія въ матросы безъ выслуги. Въ 1743 году для того, чтобы дѣти получали правильное христіанское воспитаніе, Сенатъ объявилъ указомъ, чтобы дѣти дворянъ и людей другихъ чиновъ обучались закону Божію, при чемъ свѣтскія власти, по ихъ вѣдомствамъ, и священники, по ихъ приходамъ, наблюдали за исполненіемъ указа. Если же окажется, что отцы и опекуны не заботятся о христіанскомъ воспитаніи дѣтей, то должны платить штрафъ, дворяне по десяти рублей, а прочіе по два (штрафныя деньги назначались въ пользу Московской академіи), при этомъ было объявлено, что для христіанскаго обученія Синодъ опредѣлитъ вездѣ, гдѣ нужно, знающихъ людей и разошлетъ буквари и катехизисы. Учрежденіе Московскаго университета, въ значительной степени содѣйствовавшаго утвержденію въ высшихъ сословіяхъ убѣжденія въ необходимости образованія, повліяло на ослабленіе мѣръ обязательности.

Воспитаніе и обученіе въ училищахъ этой эпохи. Воспитательная сторона училищъ въ большинствѣ случаевъ поддерживалась строгими мѣрами, и при грубомъ обращеніи были примѣняемы тѣлесныя наказанія. Учебная сторона училищъ страдаетъ многопредметностью, необъединенною общностью цѣли, вмѣстѣ съ неисполнимымъ для учащихся большимъ числомъ учебныхъ часовъ.

Вслѣдствіе несуществованія спеціальнаго заведенія для приготовленія учителей, учительскій персоналъ не былъ вообще знакомъ съ методикой, а часто и съ самымъ предметомъ, при чемъ не отличался еще исправностью своего поведенія, а это въ глазахъ общества роняло учительское званіе. Но и эти училища, при своей еще неустановившейся организаціи, постоянно совершенствовались и улучшались, служили проводниками образованія въ высшее и среднее сословіе и приготовляли дѣятелей по всѣмъ отраслямъ государственной, научной и общественной службы.

Учебная литература этой эпохи состояла изъ учебниковъ, переведенныхъ, главнымъ образомъ, съ нѣмецкаго и французскаго языка, число которыхъ возрастаетъ по мѣрѣ приближенія къ эпохѣ Императрицы Екатерины II-ой. Учебники переводятся по всѣмъ отраслямъ знанія: по математикѣ, исторіи, географіи, астрономіи, физикѣ и проч. Въ 1730 году напечатана первая въ Россіи нѣмецкая и французская грамматика, послѣ которой слѣдовало изданіе многихъ учебниковъ для изученія этихъ двухъ языковъ, все болѣе и болѣе получавшихъ значеніе и въ обществѣ, и какъ учебный предметъ. При этомъ метода учиться говорить на иностранныхъ языкахъ состояла, главнымъ образомъ, въ заучиваніи печатныхъ „разговоровъ“ и въ затверживаніи „пріятельскихъ комплиментовъ“. Изъ русскихъ же учебниковъ пользовались распространеніемъ въ это время учебники Ломоносова: „Краткое руководство къ краснорѣчію" (1748 года), „Россійская грамматика“ (1755 года), и нѣкоторыя сочиненія Тредьяковскаго, а въ 1766 г. вышла „Древняя Россійская исторія“ Ломоносова.

Такимъ образомъ, высшее и среднее сословія, благодаря существовавшимъ и вновь открытымъ учебнымъ заведеніямъ, получили еще большую возможность давать своимъ дѣтямъ соотвѣтствующее образованіе и значительно ушли впередъ сравнительно съ предыдущею эпохой. Но все это можно сказать только о высшемъ и чиновничьемъ сословіяхъ; для низшихъ же сословій какъ городскихъ, такъ и тѣмъ болѣе для сельскихъ, еще не было никакихъ училищъ и никакихъ понудительныхъ мѣръ къ образованію. Хотя и въ это время нѣкоторые изъ лицъ низшихъ сословій получили образованіе, и геніальныя или талантливыя натуры обезсмертили свои имена на поприщѣ науки, какъ, напримѣръ, извѣстный академикъ и ученый Ломоносовъ, сынъ крестьянина, Лепехинъ, сынъ солдата, и другіе,—но это были только единичные случаи; свое образованіе

они получали большею частью въ Академической гимназіи и Академическомъ университетѣ въ Петербургѣ, куда, ради того, чтобы эти заведенія не были пусты, принимали дѣтей всѣхъ сословій. Если они не сдѣлались заурядными и выдвинулись, то благодаря только своей энергіи и геніальной или талантливой природѣ. Низшее сословіе было предоставлено самому себѣ относительно образованія, и большинство народнаго и сельскаго населенія оставалось въ невѣжествѣ; тѣ же, которые хотѣли и могли дать своимъ дѣтямъ образованіе, прибѣгали къ прежнимъ средствамъ: учили ихъ въ церковной школѣ, если таковая заводилась при церкви кѣмъ-либо изъ лицъ причта; школы устраивались также въ имѣньяхъ нѣкоторыми изъ помѣщиковъ; многіе отдавали дѣтей на выучку церковникамъ или вообще кому-либо изъ грамотныхъ людей; такихъ дѣтей учили попрежнему, главнымъ образомъ, чтенію церковныхъ и богослужебныхъ книгъ, такъ какъ простой народъ преслѣдовалъ въ грамотности, какъ и въ прежніе вѣка, исключительно одну религіозно-нравственную цѣль. „Но число этихъ училищъ“, говоритъ проф. Соболевскій, „стало постепенно сокращаться какъ потому, что стала уменьшаться ихъ доходность (наиболѣе богатые ученики перестали поступать въ нихъ), такъ и потому, что правительство съ угрозами начало требовать отъ учителей, чтобы они обучали по новымъ, едва ли нравившимся имъ учебникамъ (въ родѣ „Перваго ученія отрокомъ“). А сокращеніе числа училищъ въ связи съ усиленіемъ крѣпостного права, вѣроятно, повело къ нѣкоторому уменьшенію числа грамотныхъ въ низшемъ сословіи, т. е. образованность послѣдняго, не возвысившись качественно, понизилась количественно“.

ГЛАВА VIII.

Училища въ царствованіе Императрицы Екатерины Великой.

Педагогическія воззрѣнія Императрицы Екатерины Великой. — Иванъ Ивановичъ Бецкій и его педагогическія воззрѣнія. — Графъ Панинъ и митрополитъ Платонъ. — Профессора Барсовъ, Шаденъ и Шварцъ. — Прокоповичъ Антонскій.-Россійская Академія. — Академическій университетъ. Академическая гимназія въ С.-Петербургѣ. — Московскій университетъ. — Московскій благородный пансіонъ. — Духовныя школы. Состояніе учебно-воспитательной части духовныхъ школъ. — Спеціальныя учебныя заведенія. — Сухопутный шляхетный кадетскій корпусъ. — Морской шляхетный кадетскій корпусъ. — Шкловскоѳ благородное училище. — Воспитательное общество благородныхъ дѣвицъ. — Значеніе Императрицы Екатерины Великой для женскаго образованія. — Домашнее воспитаніе и частныя учебныя заведенія. — Народныя училища. — Приказъ общественнаго призрѣнія. — Первыя городскія училища. — Австрійская училищная система. — Янковичъ-де-Миріево. — Комиссія объ учрежденіи училищъ. — Главное народное училище. — Первая учительская семинарія. — Нѣмецкое главное народное училище. — Наказъ 1786 года частнымъ пансіонамъ. — Главныя и малыя народныя училища. — Общій очеркъ народныхъ училищъ въ царствованіе Императрицы Екатерины Великой. — Приготовленіе учителей. — Педагогическая литература. — Недостатки народныхъ училищъ. — Важнѣйшіе факты по училищной части въ царствованіе Императора Павла Петровича.

Педагогическія воззрѣнія Императрицы Екатерины Великой. Въ царствованіе Императрицы Екатерины Великой дѣло учрежденія новыхъ училищъ и преобразованіе нѣкоторыхъ изъ существовавшихъ продолжалось съ такимъ успѣхомъ, что идея потребности и пользы образованія вскорѣ сдѣлалась всеобщею, по крайней мѣрѣ, въ высшемъ и среднемъ сословіяхъ. Такому успѣху мы обязаны, главнымъ образомъ, высокопросвѣщенному взгляду самой Императрицы, глубоко сознававшей важность и значеніе образованія для благосостоянія государства и стоявшей на высотѣ современныхъ ей лучшихъ педагогическихъ воззрѣній. Поручая устройство училищъ лицамъ, вполнѣ преданнымъ педагогическому дѣлу, Екатерина Великая сама входила во всѣ подробности и непосредственно принимала живое участіе въ жизни учебныхъ заведеній. Среди своихъ государственныхъ трудовъ Императрица удѣляла часть времени и педагогическимъ занятіямъ. Ея педагогическія сочиненія содержатъ такія указанія, полныя жизни и приложимости при воспита-

ніи и обученіи, которые и понынѣ вполнѣ сохранили свою цѣнность въ педагогическомъ отношеніи.

Воззрѣнія Императрицы на значеніе образованія выразились какъ въ „Наказѣ“, такъ и въ ея „Инструкціи“, составленной для воспитанія Великихъ Князей, равно какъ и въ составленныхъ ею книгахъ для дѣтскаго чтенія, содержащихъ въ себѣ поучительный воспитательно-образовательный матеріалъ; также и ея литературныя сочиненія, имѣвшія важное вліяніе на современное ей общество, въ которомъ Императрица стремилась искоренить ложныя и вредныя понятія о воспитаніи, отличаются своимъ педагогическимъ значеніемъ. Въ „Наказѣ“ ярко выразился взглядъ Императрицы на значеніе воспитанія; такъ, въ немъ говорится: „самое надежное, но и самое труднѣйшее средство сдѣлать людей лучшими, есть приведеніе въ совершенство воспитанія“. Посвящая въ „Наказѣ“ особую главу воспитанію, Екатерина Великая начинаетъ ее положеніемъ: „Правила воспитанія суть первыя основанія, пріуготовляющія насъ быть гражданами“.

Усвоивъ себѣ педагогическія воззрѣнія Монтеня и Локка, Императрица проводила ихъ въ своихъ педагогическихъ сочиненіяхъ, при этомъ видоизмѣняла ихъ соотвѣтственно требованіямъ русской жизни. Оба названные педагога вооружались противъ господствовавшей въ это время небрежности въ воспитаніи и противъ безжизненнаго формализма въ обученіи; оба они возставали противъ принудительныхъ мѣръ и тѣлеснаго наказанія и считали существенными средствами для воспитанія — кротость и довѣріе, а для возбужденія дѣтей къ добру и уклоненія отъ зла главнѣйшими средствами, по мнѣнію Локка, должны служить—честь, стыдъ, и для исправленія дѣтскихъ недостатковъ —„расположеніе и нерасположеніе, вниманіе и презрѣніе другихъ“. Локкъ, какъ врачъ, обращалъ особое вниманіе на тѣлесное воспитаніе, но, во всякомъ случаѣ, главнѣйшею обязанностью воспитателя, по его мнѣнію, должно быть сообщеніе истиннаго направленія душѣ воспитанника, чтобы она была способна одобрять только то, что соотвѣтствуетъ достоинству и благородству разумнаго существа. Средствомъ же для сообщенія нравственнаго направленія служитъ „пріученіе“ съ самыхъ раннихъ лѣтъ: „кто въ молодости не пріучался подчинять свою волю разуму другихъ, тому трудно будетъ впослѣдствіи повиноваться и своему собственному“. Поэтому необходимо пріучать дѣтей къ добру и отучать отъ зла. Добродѣтель, благоразуміе,

образъ жизни и знаніе — долженъ сообщить дѣтямъ воспитатель. Обученіе же, по мнѣнію этихъ ученыхъ, занимаетъ второстепенное мѣсто, главное же вниманіе слѣдуетъ обращать на нравственность, а не на познанія.

Вотъ эти воззрѣнія, усвоенныя Императрицею и измѣненныя сообразно требованіямъ времени и, примѣнительно къ русской жизни, дополненныя своими собственными взглядами и наблюденіями, были внесены ею въ „Инструкцію“, указанія которой вполнѣ примѣнимы при воспитаніи и обученіи и въ наше время. Сказанныя въ началѣ „Инструкціи“ слова, что „здоровое тѣло и умонаклоненіе къ добру составляютъ все воспитаніе“, указываютъ, что объемъ и содержаніе воспитанія ограничиваются тѣлеснымъ и нравственнымъ воспитаніемъ; на умственное же воспитаніе Императрица смотритъ, подобно Локку, какъ на приложеніе къ нравственному. Въ „Инструкціи“ мы видимъ, что, по воззрѣніямъ Императрицы, воспитаніе должно быть проникнуто любовью, кротостью, что самостоятельное образованіе достигается посредствомъ упражненія, а тѣлесныя наказанія должны быть замѣнены стыдомъ; въ играхъ необходима свобода: „въ игрѣ ихъ приставникамъ не мѣшаться, развѣ сами попросятъ, чтобы въ оной участвовали“... „Давъ дѣтямъ въ игрѣ совершенную свободу, скорѣе можно узнать нравы и склонности ихъ“... „Вообще надлежитъ избѣгать частыхъ при игрѣ униманій, дабы не уменьшалась дѣтская веселость нрава и откровенность съ приставниками“. Той же свободы и кротости въ обращеніи съ дѣтьми требуетъ Императрица и въ обученіи: „привлекать любопытство дѣтей къ ученію ласкою, а не принужденіемъ“. Относительно ручного труда Императрица говоритъ, что онъ „отвращаетъ отъ праздности, даетъ матеріалъ для занятія, питаетъ добрую волю, свободность духа, веселость нрава и прилежаніе“. „Наказанія должны состоять въ убѣжденіи, затѣмъ въ выговорѣ; выговоръ чинится наединѣ и сопровождается испрошеніемъ прощенія у обиженнаго“. Далѣе идетъ угроза, при чемъ требуется рѣшительная твердость, не уступающая и самымъ настойчивымъ просьбамъ. Если эти мѣры не оказываютъ вліянія, то за ними слѣдуютъ исправительныя мѣры, или наказанія въ тѣсномъ смыслѣ: 1) Холодное и презрительное обхожденіе съ цѣлью возбужденія стыда: „въ награжденіе добрыхъ дѣлъ представить дѣтямъ надлежитъ честь, доброе имя и славу; а за дурныя дѣла — стыдъ и поношеніе“. 2) Лишеніе чего либо: „кто не слушается, тотъ боленъ, а слѣдовательно лишенъ выгодъ здо-

роваго“ (лишеніе предметовъ игры, отобраніе вещей, къ которымъ небрежно относятся, и проч.). 3) Принужденіе къ опредѣленнымъ занятіямъ. 4) „Упрямство же влечетъ за собою наказаніе, которое совокуплено быть имѣетъ со стыдомъ и опасеніемъ поношенія“. Въ указаніяхъ относительно тѣлеснаго воспитанія излагаются тѣ же требованія, что у Локка и Монтеня, съ нѣкоторыми дополненіями. Относительно нравственнаго воспитанія, по взглядамъ Императрицы, самымъ важнымъ и основнымъ условіемъ должна быть наклонность къ добру и добродѣтель, основанная на религіи. Главнымъ средствомъ для этого, какъ и по указанію Локка, должно быть пріученіе: „отъ младенчества надлежитъ хотѣніе дѣтей подчинить здравому разсудку и справедливости, дабы отъ младости поважены были повиноваться совѣту здраваго разсудка и справедливости, прежде еще, нежели умъ созрѣетъ“. Существенныя черты нравственнаго ученія состоятъ въ истинномъ познаніи Бога, въ справедливости, основанной на любви къ ближнему и благоволеніи ко всему одаренному жизнью, подчиненіи воли здравому разсудку и справедливости. Послѣ правилъ и условій нравственнаго воспитанія слѣдуетъ статья о внѣшней образованности, называемой учтивостью.

Въ правилахъ, излагаемыхъ объ обученіи, отмѣчаются двѣ стороны — общая (значеніе обученія) и частная (порядокъ и ходъ обученія). Въ общей части Императрица слѣдуетъ своимъ образцамъ, а въ частныхъ взглядахъ обнаруживаетъ замѣчательную самостоятельность. Не придавая особой важности и значенія знанію, Екатерина Великая смотритъ на него, какъ на средство для отвращенія отъ праздности, для познанія естественныхъ способностей воспитанниковъ, для пріученія ихъ къ труду и прилежанію: „ученіе же, или знаніе, да будетъ имъ единственно отвращеніемъ отъ праздности и способомъ къ познанію естественныхъ ихъ способностей и дабы привыкли къ труду и прилежанію... Не столько учить дѣтей, колико имъ нужно дать охоту, желаніе и любовь къ знанію, дабы сами искали умножить свое знаніе“. Въ ученіи слѣдуетъ избѣгать принужденія: „чтобы воспитанники отъ игры къ ученію приступали столь же охотно, какъ къ игрѣ... Страхомъ научить нельзя, ибо въ душу страхомъ занятую, не болѣе вложить можно ученія, какъ на дрожащей бумагѣ написать“. Урокъ тянуть не слѣдуетъ долго, не болѣе получаса: „кончить всегда прежде, нежели они станутъ скучать“. Наставленіе относи-

тельно предметовъ обученія соотвѣтствуютъ тому высокому положенію, къ которому готовились Великіе Князья и представляютъ вполнѣ самобытные взгляды, составляющіе лучшую часть труда Императрицы. Первое мѣсто въ обученіи занимаетъ законъ Божій, о которомъ даже приставники должны говорить съ почтеніемъ, когда о немъ зайдетъ рѣчь. Изъ языковъ особенное вниманіе обращается на русскій, хотя одновременно должно итти и обученіе иностраннымъ. Способъ обученія языкамъ разговорный, практическій, также предлагается обучать разнымъ знаніямъ на изученныхъ языкахъ: „минералогію на латинскомъ, произращеніе на нѣмецкомъ, звѣрей на французскомъ“. Одновременно должно итти обученіе чтенію, письму, рисованію, ариѳметикѣ и географіи, затѣмъ слѣдуетъ исторія, нравоученія и правила закона гражданскаго, естественная исторія, художества, древность и миѳологія, физика и всѣ части военной службы. Запрещается обременять память излишнимъ заучиваніемъ наизусть, что допускается только въ пользу избранныхъ краткихъ правилъ писателей. При изложеніи требованій по каждому предмету дѣлаются указанія на дидактическія и методическія требованія, при чемъ, хотя все относится къ самому положенію будущихъ воспитанниковъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ предложенныя требованія имѣютъ общій педагогическій характеръ, примѣнимый при обученіи.

Что касается требованій для приставниковъ, то имъ указывается на осторожность, воздержность, вмѣняется имѣть любовь къ дѣтямъ, зрѣлый разсудокъ, добрую волю и учтивость. Ихъ обязанности должны быть двоякія: 1) взаимныя и 2) по отношенію къ воспитанникамъ. Приставники должны служить примѣромъ для воспитанниковъ, они должны „неисправныхъ отстранять, отличившихся награждать, единомышленно и дружно дѣйствовать на воспитанниковъ, дабы разногласія и недоразумѣнія между ними не было“. Приставники должны пріобрѣсти къ себѣ любовь, довѣріе и уваженіе неусыпными своими попеченіями о благѣ своихъ питомцевъ, снискивать себѣ уваженіе и почтеніе; они обязаны поощрять любопытство дѣтей, разговаривать съ ними, пріучать къ разсужденію и особенно должны распознавать наклонности дѣтей, предотвращать обиды съ ихъ стороны и жалобы другъ на друга и внушить между ними братскую любовь.

Проникнутая убѣжденіемъ, что образованіе ума и сердца дѣтей должно начинаться съ ранняго ихъ возраста, и что однимъ изъ

важныхъ средствъ для духовнаго развитія служатъ книги, Императрица съ этою цѣлью составляетъ руководства и книги для первоначальнаго дѣтскаго чтенія. Хотя книги для чтенія отчасти и составлены по нѣмецкимъ образцамъ, но по способу изложенія и по содержанію онѣ вполнѣ самобытныя произведенія, равно какъ и учебныя руководства, отличаются чисто русскимъ характеромъ и направленіемъ. Въ такихъ сочиненіяхъ, составленныхъ Императрицею, отличаются два элемента: 1) постепенность въ распредѣленіи матеріала соотвѣтственно развитію дѣтскихъ понятій и 2) преобладаніе нравоучительнаго, назидательнаго характера (Сказка о царевичѣ Февеѣ, Сказка о царевичѣ Хлорѣ, Выборныя россійскія пословицы, Гражданское начальное ученіе, Записки и проч.). Своими драматическими опытами Императрица вліяла на современное ей общество, на искорененіе въ немъ ложныхъ и вредныхъ понятій о воспитаніи (Именины госпожи Ворчалкиной, Госпожа Вѣстникова съ семьей и проч.), а своимъ сочувствіемъ къ литературнымъ занятіямъ и своимъ примѣромъ возбуждала къ дѣятельности своихъ подданныхъ и содѣйствовала этимъ путемъ дѣлу образованія своего отечества; Екатерина Великая старалась въ своихъ комедіяхъ искоренить, главнымъ образомъ, съ одной стороны—слѣпую безотчетную привязанность ко всему иностранному, а съ другой — грубость и превратное направленіе переходившаго по преданію стариннаго русскаго воспитанія.

Иванъ Ивановичъ Бецкій и его педагогическія воззрѣнія. Поручая устройство училищъ въ своемъ государствѣ лучшимъ русскимъ педагогамъ, Императрица останавливалась на тѣхъ изъ нихъ, которые пользовались ея довѣріемъ, и, при своемъ просвѣщенномъ взглядѣ, всецѣло были преданы педагогическому дѣлу. Однимъ изъ извѣстнѣйшихъ педагогическихъ дѣятелей царствованія Императрицы Екатерины Великой является Иванъ Ивановичъ Бецкій (1703—1795), на котораго возложено было дѣло устройства и организаціи училищъ. И. И. Бецкій родился въ Стокгольмѣ; свое образованіе онъ получилъ въ Копенгагенскомъ кадетскомъ корпусѣ и, по возвращеніи отца въ Россію, прибылъ вмѣстѣ съ нимъ и, какъ хорошо знавшій языки, поступилъ въ комиссію иностранныхъ дѣлъ. Затѣмъ онъ нѣсколько разъ былъ за границею по обязанностямъ своей службы, а по выходѣ въ отставку, проводилъ время въ путешествіяхъ по западнымъ государствамъ. Во время своихъ заграничныхъ путешествій, онъ изучалъ все, что относится къ об-

ласти гуманныхъ знаній, посѣщалъ лучшія образованныя общества Европы и находился въ сношеніяхъ съ умнѣйшими людьми того времени. Особенно свое вниманіе онъ обращалъ на благотворительныя учрежденія — больницы, богоугодныя заведенія, на содѣйствіе общества къ ихъ поддержанію. По возвращеніи Бецкаго въ Россію, Императрица Екатерина Великая, по указанію своей матери, принцессы Ангальтъ-Цербской, которой Бецкій былъ уже прежде извѣстенъ, вскорѣ оцѣнила его знаніе, опытность, его отзывчивость ко всему доброму и прекрасному, и вручила ему заботы о народномъ воспитаніи. Исполняя порученное ему дѣло, онъ осуществлялъ тѣ взгляды Императрицы на воспитаніе и образованіе, къ которымъ, съ своей стороны, и самъ относился съ полнымъ сочувствіемъ. При воспитаніи онъ также стремился, главнымъ образомъ, къ тому, чтобы сохранить въ чистотѣ сердце питомцевъ, направляя его къ добру, и развить ихъ умъ, давъ ему столько, сколько онъ принять можетъ; воспитывая, мы должны, согласно его взгляду, выработать нравственнаго человѣка, съ кроткимъ нравомъ, съ нѣжнымъ сердцемъ и терпѣливымъ характеромъ.

Воспитаніе Бецкій разсматриваетъ съ 4-хъ сторонъ: 1) Физическая сторона, на которую слѣдуетъ обращать вниманіе въ первые годы ребенка. Усвоивъ взгляды Локка на физическое воспитаніе, онъ собралъ въ систему всѣ наставленія лучшихъ педагоговъ того времени и издалъ ихъ подъ заглавіемъ: „Физическія примѣчанія“, которыя по указу Императрицы были разосланы по всѣмъ городамъ и присутственнымъ мѣстамъ съ цѣлью, по возможности, распространить ихъ въ народѣ. Физическое воспитаніе разсматривалось по возрастамъ: первый возрастъ — отъ рожденія до отнятія отъ груди, второй — до 5—6 лѣтъ, третій — до 10 лѣтъ и четвертый — до 15 лѣтъ. При воспитаніи слѣдуетъ постепенно приготовлять дѣтей ко всѣмъ случайностямъ, „чтобы они могли все сносить (голодъ, жаръ, стужу), когда то потребуется: „должно привыкать къ перемѣнамъ, не дѣлая натурѣ принужденія“. Самыя лучшія лѣкарства для человѣка, это воздержность и работа. 2) Физико-моральная сторона. Хотя физическое воспитаніе и укрѣпляетъ здоровье, но безъ моральнаго оно будетъ только питаніе, или вскормленіе, но не воспитаніе. Физическое и моральное воспитаніе тѣсно связаны между собою. Это не достоинство, если здоровый человѣкъ будетъ лѣнивымъ или празднымъ, не терпимымъ въ обществѣ. Вотъ въ такомъ случаѣ и приноситъ пользу мораль-

ное воспитаніе, имѣющее главною своею основою извѣстное положеніе: „праздность — мать всѣхъ пороковъ, а трудолюбіе — отецъ всѣхъ добродѣтелей“. Поэтому слѣдуетъ пріучать дѣтей съ младенчества не только къ мастерствамъ, рукодѣліямъ, но и ко всѣмъ домашнимъ хозяйственнымъ работамъ; но все это должно дѣлать такъ, чтобы дѣти находили въ этомъ удовольствіе, и чтобы эти занятія не были для нихъ отвратительными и не отягощали бы ихъ. Говоря объ играхъ дѣтей, Бецкій требуетъ, чтобы игры возбуждали чувство дружества, проворство, ловкость; игры, по его мнѣнію, имѣютъ весьма важное значеніе и въ томъ отношеніи, что въ нихъ раскрываются способности и качества дѣтей, что весьма важно для воспитателя, „чтобы предвидѣть, къ чему кого должно употребить“. 3) Чисто мораль, или нравоученіе. При воспитаніи слѣдуетъ „удалять отъ слуха и зрѣнія дѣтей все то, что хотя и тѣнь порока имѣетъ“... „Но еще мало только не знать порочнаго, а надлежитъ быть притомъ и добродѣтельнымъ, и полезнымъ, и угоднымъ обществу". Въ моральномъ воспитаніи самое главное, это живые примѣры воспитателей. Поэтому-то должно обращать большое вниманіе на самихъ воспитателей, „буде начальники хотятъ, чтобы дѣти научились добродѣтели, должно имъ прежде всего учинить учителей и приставниковъ добродѣтельными и примѣра достойными". Воспитатели должны быть образцами добродѣтели, трезвости, кротости, снисхожденія и любви, также учтивости и вѣжливости, тогда въ дѣтяхъ вкоренятся привычки къ добрымъ дѣламъ. Какъ своею личностью, такъ и поступками учитель долженъ быть для дѣтей нравоучительною книгою. Чтобы укрѣпить въ памяти и въ сердцѣ учениковъ нравственныя правила, Бецкій даже находитъ полезнымъ — написатъ надъ дверьми въ комнатахъ воспитанниковъ и на стѣнахъ въ залахъ большими буквами общія правила нравоученія, которыя должны быть объясняемы дѣтямъ ихъ воспитателями.

Такъ какъ Бецкій кладетъ въ основу воспитанія кротость и любовь, то признавая необходимость взысканія, онъ отвергаетъ тѣлесныя наказанія, даже готовъ совершенно отстранить наказанія: „искусство воспитателя отвращаетъ непреложно всякую варварскую необходимость въ наказаніяхъ, ибо нѣтъ врожденныхъ пороковъ и злодѣйствъ, но дурные примѣры ихъ внушаютъ... Ежели съ младенчества поступятъ съ дѣтьми съ предусмотрѣніемъ и осторожностью, какъ узаконено, есть надежда, что наказанія будутъ весьма рѣдки и безполезны“. Допускаемыя Бецкимъ наказанія со-

стоятъ въ слѣдующемъ: 1) заставлять дѣтей одинъ или два часа, смотря по ихъ лѣтамъ, стоять на одномъ мѣстѣ, ни на что не опираясь; 2) не пускать съ другими гулять, что очень чувствительно дѣтямъ; 3) дѣлать выговоръ наединѣ, возбуждая къ раскаянію; 4) пристыжать публичнымъ выговоромъ; 5) хлѣбъ и вода на 12 или 24 часа; 6) смотря по возрасту дѣтей, лишать ихъ завтрака, а иногда и обѣда, но никогда не отнимать ужина. Это, такъ-называемыя Бецкимъ, легчайшія наказанія. Для особливыхъ же наказаній за каждую погрѣшность, требующую исправленія, онъ полагаетъ необходимость въ сочиненіи, въ которомъ бы было указано, какое за сдѣланный проступокъ должно слѣдовать наказаніе; такъ, напримѣръ: „предписать должно 1) повиноваться отцу, матери, учителямъ и наставникамъ; за погрѣшность противъ этого правила,—такое-то наказаніе“ и т. д. Онъ полагаетъ, что подобная книга окажетъ отличные результаты: „когда дѣтямъ нѣсколько разъ повторены будутъ предписанія, почувствуютъ они тогда же, что не по пустому воображенію, не по прихоти и не по страсти, но праведно осуждаются отъ начальниковъ своихъ и наказываются силою устава, что особливую принесетъ пользу, а именно — питомцы, будучи въ дѣтствѣ, невидимо наставляются въ познаніи того, что праведно и неправедно. Своимъ разумомъ уже постигнутъ, какая страсть хулы достойна“... „Когда дѣти въ игрѣ или рѣзвостяхъ чѣмъ себя зашибутъ или повредятъ, то ихъ не только наказывать, но и бранить отнюдь не надлежитъ. Чрезъ то родители, конечно, избавятъ дѣтей своихъ отъ многихъ бѣдъ и болѣзней“. Относительно наградъ Бецкій совѣтуетъ внушать дѣтямъ самолюбіе соревнованіемъ „чрезъ похвалы и награжденія, свойственныя и безпристрастныя“. IV) Обученіе. Что касается обученія, то, подобно Локку и Монтеню, Бецкій не придавалъ ему особеннаго воспитательнаго значенія и признавалъ его необходимымъ потому, что нѣкоторыя знанія нужны какъ для гражданской службы, такъ и для добыванія куска хлѣба. Онъ предлагаетъ при обученіи „вести дѣтей, такъ сказать, играя и съ пріятностью. А паче всего внушая вкусъ къ чтенію, открывать и истинный путь природному разуму, который, если умѣютъ давать ему свободу самому дѣйствовать, летитъ на крыльяхъ; когда же налагаютъ на него бремя педантической методы, то едва двигается, ползетъ“... „Если учителя будутъ поступать съ благоразсужденіемъ и наставлять питомцевъ своихъ съ любовію и ласкою, если учить ихъ станутъ больше разговорами и разсужде-

ніями, нежели заставляя сидѣть безпрерывно надъ уроками въ принужденномъ и здоровью ихъ вредительномъ наклоненіи, то юношество окажетъ великіе успѣхи во всемъ“. Самымъ главнымъ и основнымъ предметомъ обученія долженъ быть законъ Божій, на которомъ и основывается все нравственное воспитаніе дѣтей. Науки должны преподаваться на русскомъ языкѣ, которому и слѣдуетъ занимать первенствующее мѣсто; слявянскій языкъ также необходимъ, чтобы понимать языкъ Церкви и „дабы россійскимъ писать правильно и краснорѣчиво“. Писать должно учиться послѣ того, какъ дѣти нѣсколько научатся рисовать. Изъ другихъ наукъ онъ указываетъ на ариѳметику, иностранные языки, географію, бухгалтерію, а въ спеціальныхъ заведеніяхъ требуются и науки, необходимыя смотря по цѣли заведенія. Такъ какъ на пятнадцатомъ году уже обнаруживаются способности и склонности воспитанника, то воспитатель обязанъ подмѣтить эти природныя его склонности, „дабы узнать, кто къ какому званію способнѣе“. Оказавшихъ склонность къ наукѣ, слѣдуетъ отсылать въ Академію или въ университетъ, оказавшихъ стремленіе къ живописи, ваянію или архитектурѣ—въ Академію Художествъ; обладающихъ музыкальными способностями — обучать музыкѣ, желающимъ поступить на сцену должно доставлять возможность присутствовать на домашнихъ спектакляхъ и проч.; почти также по склонности питомцевъ должны быть выбираемы и мастерства. Но надъ всѣмъ этимъ должно господствовать нравственное воспитаніе. Сознавая необходимость женскаго образованія, И. И. Бецкій смотрѣлъ на женщинъ, какъ на назначенныхъ для семейной жизни и для семейныхъ обязанностей; онѣ не только должны умѣть читать и писать, но имѣть „разумъ просвѣщенный различными знаніями, для гражданской жизни полезными“. Говоря о способахъ обученія, онъ признаетъ преимущество практическаго обученія надъ теоретическимъ и при обученіи допускаетъ пособничество учениковъ.

Чтобы осуществить свои педагогическія воззрѣнія и провести ихъ въ школу и въ жизнь, И. И. Бецкій считалъ необходимымъ учрежденіе воспитательныхъ училищъ для обоего пола дѣтей; такъ какъ дѣти нерѣдко еще до поступленія въ училище освоиваются въ средѣ своей, иногда еще невѣжественной и грубой, семьи, съ дурными привычками и наклонностями, то дѣти должны поступать въ эти училища, по возможности, въ раннемъ возрастѣ. Въ этихъ училищахъ дѣти должны быть удалены отъ всего, вредно вліяю-

щаго на нихъ, и постоянно видѣть передъ собою примѣръ лишь одного хорошаго, тогда только ихъ воспитаніе будетъ правильнымъ и успѣшнымъ. Такое воспитаніе должно возлагаться на государство; русская семья, желающая видѣть своихъ дѣтей хорошо воспитанными и образованными, должна уступить свои права государству, которое можетъ пользоваться опытами лучшихъ педагоговъ и самыми лучшими воспитательными теоріями, чтобы приготовить себѣ честныхъ гражданъ и нравственныхъ отцовъ и матерей для будущей новой семьи, чтобы выработать „новую породу“ людей. И. И. Бецкій считаетъ необходимымъ устройство строго закрытыхъ учебныхъ заведеній, въ которыя дѣти поступали бы съ 5, 6 лѣтняго возраста и не видѣлись бы съ семьею, чтобы ея вліяніе не заронило дурныхъ сѣмянъ. Основанія нравственнаго воспитанія для мальчиковъ и дѣвочекъ одни и тѣ же, разница лишь въ научномъ образованіи, которое для дѣвочекъ не считалось важнымъ. Въ своемъ докладѣ, представленномъ Императрицѣ Екатеринѣ Великой въ 1763 г., И. И. Бецкій говоритъ: „....корень всему злу и добру — воспитаніе; достигнуть же послѣдняго съ успѣхомъ и съ твердымъ исполненіемъ не инако можно, какъ избрать средства къ тому прямыя и основательныя. Держась сего неоспоримаго правила, единое токмо средство остается, т. е. произвести сперва способомъ воспитанія, такъ сказать, новую породу или новыхъ отцовъ и матерей, которые бы дѣтямъ своимъ тѣ же прямыя и основательныя воспитанія правила въ сердце вселять могли, какія они получили сами, и отъ нихъ дѣти предали паки бъ своимъ дѣтямъ, и такъ слѣдуя изъ родовъ въ роды въ будущіе вѣки. Великое сіе намѣреніе исполнить нѣтъ совсѣмъ иного способа, какъ завести воспитательныя училища для обоего пола дѣтей, которыхъ принимать отнюдь не старѣе, какъ на 5 или на 6 году".

Эти высокогуманныя идеи И. И. Бецкаго, проникнутыя чувствомъ христіанской любви, не могли быть всецѣло осуществлены въ томъ идеальномъ видѣ, какъ онъ того желалъ, уже потому, что общество того времени по своей невѣжественности и грубости не могло ихъ достойно оцѣнить и имъ слѣдовать. Къ тому же въ примѣненіи его теорій къ практикѣ, весьма чувствительно отсутствіе указаній на значеніе воли въ нравственномъ воспитаніи и на тѣ средства, которыя должны быть примѣняемы для правильнаго развитія этой душевной силы; почти такъ же неправиленъ его взглядъ на обученіе, которому онъ не придаетъ особо важнаго значенія. Но воззрѣнія Бец-

каго на значеніе нравственнаго воспитанія и на средства, служащія для правильнаго его развитія, а также и взгляды на важность физическаго воспитанія свидѣтельствуютъ о томъ высокомъ умѣ, о томъ христіански-любящемъ сердцѣ, которымъ былъ одаренъ Иванъ Ивановичъ Бецкій; цѣлый рядъ русскихъ учебныхъ заведеній, мужскихъ и женскихъ, былъ открытъ на основахъ его взглядовъ, которые и въ наше время во многомъ сохранили свою цѣнность и живучесть.

Графъ Панинъ и митрополитъ Платонъ. Сходныя воззрѣнія на воспитаніе, разумѣется, примѣнительно къ высокому положенію воспитанника, имѣли и воспитатель Великаго Князя Павла Петровича, графъ Никита Ивановичъ Панинъ, и митрополитъ Платонъ. Высокообразованный, знакомый съ иностранными языками и литературою, жившій долгое время за границею, гр. Панинъ былъ избранъ въ 1759 году въ воспитатели наслѣдника престола Великаго Князя Павла Петровича. Гр. Панинъ также обращаетъ главное вниманіе при воспитаніи на нравственную сторону и въ числѣ главнѣйшихъ средствъ указываетъ, какъ на одно изъ самыхъ важныхъ, это на удаленіе отъ воспитанника всякаго дурного вліянія. Онъ заботился, чтобы выработать изъ своего воспитанника истинно русскаго человѣка, который бы зналъ всѣ уставы своего отечества и понималъ бы его истинное благо.

Дѣятельнымъ помощникомъ гр. Панина въ воспитаніи Великаго Князя и оказавшій великую услугу отечеству своими заботами о духовныхъ училищахъ былъ Платонъ, митрополитъ московскій. По окончаніи курса въ Московской духовной академіи въ 1757 г., онъ занимаетъ въ ней мѣсто учителя піитики и греческаго языка. Будучи еще іеромонахомъ, онъ уже состоялъ законоучителемъ наслѣдника престола и затѣмъ въ санѣ митрополита былъ назначенъ въ 1775 году директоромъ и протекторомъ Московской духовной академіи. Въ своей педагогической дѣятельности онъ руководился тѣми же воззрѣніями, какія высказывали Императрица и И. И. Бецкій. Въ воспитаніи онъ выше всего ставилъ нравственность, достигаемую добрымъ вліяніемъ учителей: „наблюдайте сей долгъ передъ Богомъ всеприлежно“, писалъ онъ, „чтобы учитель не только учительствовалъ, но еще болѣе честнымъ житіемъ юношество наставлялъ“, также и объ ученикахъ, „чтобы они не только въ наукахъ, но еще болѣе въ добродѣтели преуспѣвали. Наблюдайте, чтобы болѣе моральными, нежели физическими наказаніями ученики къ своей должности были приводимы“.

Прилагая попеченія о благосостояніи духовныхъ училищъ, митр. Платонъ оказывалъ, главнымъ образомъ, свое высокопросвѣщенное вниманіе Московской духовной академіи и вскорѣ возвелъ ее на степень образцоваго духовно-педагогическаго учрежденія. И здѣсь, ставя въ основаніе всего — религіозно-нравственное воспитаніе, онъ обращалъ особое вниманіе на поведеніе учениковъ и установилъ нѣкоторыя новыя мѣры; такъ, старшіе студенты обязаны были смотрѣть за нравственностью младшихъ, посѣщать ихъ квартиры, разслѣдовать о причинѣ ихъ неявки въ классъ; сами родители обязывались смотрѣть за исправнымъ посѣщеніемъ классовъ и за потворство въ этомъ отношеніи подвергались денежному штрафу. Кругъ наукъ въ академіи былъ значительно расширенъ, и введены въ него новые предметы обученія, явились новые учебники, духъ схоластики утратилъ свою силу и замѣнился свѣтлыми живыми воззрѣніями. Съ этою цѣлью былъ прекращенъ вызовъ кіевскихъ ученыхъ, которые и замѣнены подготовленными питомцами академіи. Въ науку былъ введенъ великорусскій элементъ, былъ усиленъ русскій языкъ, на которомъ преподавались многіе предметы, и который сталъ употребляться въ диспутахъ и сочиненіяхъ; точно такъ же былъ усиленъ греческій языкъ, а первенствовавшій прежде латинскій языкъ утратилъ свое исключительное преобладаніе. Въ число предметовъ были включены нѣкоторыя свѣтскія науки — новѣйшіе языки, медицина; преподаваніе физики было постановлено на научныхъ началахъ и проч. Такъ какъ образованіе духовенства должно отличаться отъ свѣтскаго воспитанія, то, согласно съ цѣлью заведенія, все образованіе имѣло направленіе нравственно-церковное. Самъ митрополитъ Платонъ принималъ непосредственное участіе въ воспитаніи учениковъ академіи и старался дѣйствовать на нихъ собственнымъ примѣромъ. Біографъ митр. Платона такъ описываетъ его способъ воздѣйствія на учениковъ: „Если провидѣлъ въ комъ талантъ по врожденной проницательности своей, если замѣчалъ отличный успѣхъ или неусыпное прилежаніе, на того обращалъ Платонъ особенное вниманіе и никогда не упускалъ его изъ виду, доставляя ему средства къ совершенствованію себя, бесѣдуя съ нимъ и въ классѣ и въ кельѣ своей, и приглашая его къ столу своему, къ прогулкамъ съ собою, кои умѣлъ дѣлать занимательными и поучительными. Монастырскіе сады и рощи Лавры, Виѳаніи, Перервы, Корбухи и Черкизова превращались имъ въ академію, гдѣ юноши учились мудрствовать со своимъ Платономъ и

смѣнять умственные подвиги тѣлесными трудами на сѣнокосѣ, въ огородѣ и на лугу; тамъ они съ наставникомъ своимъ то шевелили сѣно, то собирали лѣкарственныя травы для домашней аптеки, то поливали цвѣты, то срывали ихъ для украшенія аудиторіи или церкви. Его поощреніями пробуждались и окрылялись таланты, рождалось соревнованіе“.

Проф. Барсовъ, Шаденъ и Шварцъ. Въ это же время и профессора Московскаго университета старались своими сочиненіями и рѣчами дѣйствовать на общество, указывали на ложныя привычки, укоренившіяся при воспитаніи того времени, и съ философской, научной точки зрѣнія стремились поставить педагогическое дѣло на возможно лучшій путь. На способы улучшенія воспитанія и обученія обращали свое вниманіе и кураторы университета. Такъ, Шуваловъ предписывалъ избѣгать жестокости въ наказаніяхъ и относиться съ большею кротостію къ ученикамъ. Изданный университетомъ при кураторѣ Мелиссино способъ ученія, приготовляющій къ университету, начинался словами: „Никто, не имѣющій воспитанія самъ, другихъ воспитывать не можетъ“. При обученіи было обращено вниманіе на изученіе древнихъ и новыхъ языковъ, а также на исторію, преподаваніе которой должно отличаться нравоучительнымъ характеромъ. Изъ московскихъ профессоровъ этого времени, оказавшихъ свое ученое вліяніе на дѣло воспитанія, главное мѣсто занимаютъ проф. Барсовъ, Шаденъ и Шварцъ. Профессоръ Барсовъ, по смерти проф. Поповскаго перешедшій на каѳедру русской словесности и съ честью занимавшій ее до конца своей жизни (1791 г.), въ своихъ рѣчахъ постоянно указывалъ, что въ основахъ воспитанія благочестіе должно занимать одно изъ первыхъ мѣстъ, о цѣли же ученія онъ такъ высказывается въ одной изъ своихъ рѣчей: „Знаніе, подобно оружію: и во благо и во зло употребить его можно. Надобно умѣть управлять имъ: управляетъ знаніемъ сердце, а въ немъ добродѣтель. Знаніе должно быть дверію къ добродѣтели. Честное сердце предпочитается великому разуму. Но и этимъ нельзя ограничиваться: надъ добродѣтелью возвышается законъ и благочестіе христіанское, безъ котораго никакое знаніе истинно полезно и никакая добродѣтель совершенна быть не можетъ. Чего ради все ученіе имъ начинать, имъ оканчивать и съ нимъ всегда соединять надлежитъ“. Существующіе въ Москвѣ и Петербургѣ воспитательные дома, учрежденіе которыхъ обязано человѣколюбивому и сострадатель-

ному сердцу Бецкаго, были осуществлены по плану, составленному И. И. Бецкимъ при соучастіи профессора Барсова. Манифестомъ же 1 сентября 1763 года было объявлено основаніе Московскаго воспитательнаго дома, по образцу котораго былъ учрежденъ въ 1770 году воспитательный домъ и въ Петербургѣ.

Получивъ высшее образованіе въ заграничномъ университетѣ, профессора Шварцъ и Шаденъ всею душою любили Россію и были преданы ей. Проф. Шаденъ, по прибытіи въ Москву въ 1756 г., занималъ мѣсто ректора гимназій при Московскомъ университетѣ и оставался въ этой должности въ продоженіе 20-ти лѣтъ, до 1776 года. Потомъ онъ преподавалъ въ университетѣ естественное право и политику. До 1797 г., ровно 41 годъ, Шаденъ постоянно служилъ благу университета. Проф. Шаденъ содержалъ также свой пансіонъ, подъ его вліяніемъ получилъ свое образованіе Карамзинъ. Въ своихъ рѣчахъ проф. Шаденъ нерѣдко указывалъ на шаткость воспитанія въ современномъ ему обществѣ и на тѣ предразсудки русскихъ дворянъ во взглядахъ ихъ на воспитаніе, которые служили такимъ препятствіемъ для правильнаго его веденія. Стараясь осуществить идеи русскаго воспитанія и напоминая въ своихъ рѣчахъ, что основаніемъ истиннаго воспитанія до